- -
- 100%
- +
Ликование эха, потревоженного одиночным звуком мандолины. Это мои артиллеристы приглашают австрийцев на следующий танец. Вот они там внизу, под нами. Двое первых отчаянно бренчат на мандолинах, в то время как два других вторят им, колотя локтями и ногами в канистры с бензином. Сзади подходит, виляя задом и семеня ногами, виолончелист. Вместо виолончели у него длинная железная вешалка. Оркестр взял паузу, перед тем как исполнить для офицеров серенаду под неистовым управлением самого фантастичного из всех дирижёров.
На голове у него косо, на манер английской фуражки напялен металлический котелок. На заднице связаны приподнятые полы шинели, имитирующие старинный покрой итальянской военной формы. Он осыпает музыкантов шутливыми проклятиями, сопровождая каденцию ужимками и громкими неприличными звуками. Звуковой шквал пробуждает войска, стоящие лагерем в Валлателла Сила.
Аплодисменты. Аплодисменты и глухой ответный гул, принесённые издали переменчивым эхом.
Оркестр останавливается перед командой подразделения. Капитан просит меня выступить. Вокруг столпились миномётчики, артиллеристы и музыканты.
– Дорогие миномётчики, дорогие артиллеристы и солдаты Италии, примите мою сердечную благодарность за серенаду, исполненную для нас, а также за ваш великолепный пердёж против австрияков! Ваша шумная радость показывает небесам, заходящему солнцу и звёздам, что вы презираете все опасности! До вас должны дойти сведения, если не наверняка, то вполне вероятно, что этой ночью в полтретьего начнётся большое сражение. Я лично так думаю. В любом случае, это вас не волнует, как я вижу, и не должно волновать впредь, поскольку имеются сведения, поступившие из надёжных источников, убедившие как меня, так и всех командиров, что итальянская линия обороны от Астико до моря полностью готова, абсолютно готова не только противостоять любому австрийскому наступлению, но также отбивать любую вражескую атаку. Запомните: любое наступление, даже самое мощное, будет остановлено. Кадорна[26] не был плохим военачальником. Ошибкой было не сместить его, когда он почувствовал себя усталым и опустошённым. Именно он выбрал линию обороны на Пьяве, и это была сильная линия. Сейчас она стальная. Она выстоит. Впереди жестокая борьба, нам предстоит пережить тяжёлые и сложные моменты. В такие моменты помните, что эта венецианская низменность, там внизу, это постель нашей единственной и божественной невесты: Италии… постель ваших невест, которых вы обожаете. Вы, твёрдо стоящие на ногах, охраняйте двери и лестницу, которые хотели бы взять штурмом австрийцы! Подумайте о том, что делая шаг назад, вы тем самым в одно мгновение можете позволить этим канальям войти в ваш дом, бухнуться в вашу постель и овладеть вашими женщинами. Лучше умереть! Я уверен, что никто из вас не захочет стать трусливым идиотом и довольным рогоносцем. А теперь отправляйтесь спать, в условленное время вас разбудят!
Я решил раздеться, чтобы лучше отдохнуть.
На раскладушке в 6 сантиметрах от лейтенанта Боска. Между нами стоят ночные горшки из 75-миллиметровой артиллерийской гильзы и консервной банки. Каждые пять минут (я проверяю по наручным часам) безмолвие ночи нарушает наш 149-миллиметровый снаряд уууусссс уууффф. Я засыпаю.
В полтретьего нас разбудил грохот орудий.
– Боска, мы здесь.
Пока мы одеваемся, слышно как нарастает, плотнеет и усиливается свист австрийских снарядов, бьющих в скалы и в металлическую кровлю, как будто огромный поток воды несётся с шумом раздираемого шёлка. Они пролетают в одном или двух метрах от дрожащей крыши и разрываются в Валь Сила.
Свирепая, сплошная, продолжительная бомбардировка. Изобилие боеприпасов. Австрийцы думают, что в Валь Силв гнездится много батарей.
Мы все на ногах, с хорошими солдатскими английскими респираторами на лицах. Снаружи темно. Смутное предчувствие зари на Чимоне. Долина наполнена оглушительным невыносимым грохотом разрывов и грозными отголосками эха. Я отдаю команду, сзываю своих людей. По металлической кровле течёт широкий свистящий поток. Мне кажется, что я вот-вот утону в этом нарастающем потоке. Такое впечатление, что нашему бараку грозит наводнение. Проверяю респиратор у каждого миномётчика. Слезоточивый газ начинает щипать нам глаза. Странное ощущение слёз без горя. Светает.
Все наши батареи отвечают яростным огнём. Непрерывный и густой огонь затягивает Ченджо дрожащей пламенной драпировкой. Валь Сила заполняется белыми серебристо-серыми дымами, прошитыми залпами наших батарей.
Неожиданность, к которой мы вскоре привыкли: австрийские снаряды нового типа, которые, взрываясь, выстреливают вверх длиннейшими волнистыми перпендикулярными червями, высотой от 50 до 100 метров.
Странные червеобразные кольца дыма, которым не всегда удаётся подняться, и тогда они стелются горизонтально, разрастаясь с шумом и клокотанием. Это сигнальные гранаты, служащие для обозначения австрийскими наблюдателями мест попадания, невидных из глубоких траншей. Австрийские батареи в Камполонго, Лузерне, Тонецце, кажется, сводят личные счёты с Валь Силà. Они сосредоточенно бьют по нам. Телефоны больше не отвечают.
Мой денщик Гьяндуссо входит с полным тазом воды в сопровождении моей собачки Зазà. Гьяндуссо обучил её обычным командам, и вот, пожалуйте, она послушно садится передо мной со свёрнутой газетой в пасти.
Я моюсь холодной водой, не снимая противогаза, но с обнажённым торсом. У меня нет возможности умыться, и я отправляюсь вместе с капитаном к нашим друзьям на батарею в Скулаццоне. Гора Приафорà дышит огнём. Огненное дыхание чёрных губ, огненные взгляды из-под чёрных век, огненные кинжальные удары из чёрного чрева горы. БРАА бубубу БРАА вувуву в долинах. Дорога, ведущая к форту Корбин, изрыта воронками от разорвавшихся снарядов. В форте я нахожу капитана Мелодию, худого, возбуждённого, весёлого и насмешливого. Мы вместе спускаемся в подземелье, связанное ходом сообщения с Чима Арде [27].
Мой капитан обзавёлся двумя электрическими фонариками. После десяти минут вдоль по извилистому ходу под свистящим и сверкающим небом, мы останавливаемся у настоящего шахтного колодца. Сворачиваем в скользкий туннель. Колодец спускается в центр укреплённого выступа. Я уже узнаю дорогу, которая должна привести нас к знаменитой Даме на балконе. Действительно, ещё десяток шагов, и мы выходим на великолепный сияющий простор, мощностью в сто тысяч празднеств. Сто миллионов свечей мощнейших прожекторов, следящих за австрийскими позициями в Валь Д'Астико. Замираем ослеплённые. Затем мы слышим звуки яростного танца и прихотливое, беспощадное, ироничное и женственное та-тата-та-та пулемёта «Сент-Этьен [28]», который, в шести метрах справа, гневно как андалузка швыряется огнём страсти и красными гвоздиками со своего балкона, замаскированного зеленью. Это она, легендарная Дама на балконе бригады Казале.
Дама Сент-Этьен неподражаема. Под её защитой находятся опасные места. Её никогда не переклинивает, если о ней заботится её друг пулемётчик Буко, тощий смуглый апулиец с хитрыми глазами, чей блеск смешивается со вспышками постоянного белозубого смеха. Опытный механик. У него никогда не возникает необходимости разобрать свою любовницу, чтобы почистить её сердцевину. Он овладевает ею, изгибая спинной хребет, щиплет её, щекочет её. Элегантная Дама в чёрном изгибается вниз, над бездной, где бушуют австрийские серенады и швыряет, швыряет свои бесчисленные огненные цветы, убивающие романтичных и дерзких исполнителей серенад.
Буко приветствует меня своей белозубой улыбкой, вспыхивающей в бело-голубом электрическом свете прожектора. Мы заворожённо смотрим на переливающихся в великолепном безумии мотыльков, которые в опьянении устремляются на сильный луч света, сталкиваются, перевёртываются, делают пируэты перед огромным стеклянным глазом, ослепляющим их.
Ярость канонады, вступившей в схватку с завывающим эхом, усиливает фантастичность и таинственность этой сверхромантичной ночи, очарованной смертью и опьянённой жестоким весельем. Трагически, словно призрак расплавленного металлического чрева, дистанционный прожектор выступает из своей пещеры и освещает путь Дековилля[29] до края отвесной скалы, затем бесшумно отступает и скрывается во тьме.
Со дна этой пещеры фотоэлектрические датчики, установленные на вращающейся сфере оборудования, управляют перемещениями и включением прожектора. Однако рельсы под ним блестят и извиваются, как фосфоресцирующие змеи, и перед моим воспалённым взором, словно наяву предстаёт чудовищный призрак стеклянного чрева, содрогающегося в попытках освободиться от похотливых бабочек. Суровый и грозный, он приближается к излишней кокетливой Даме, которая всё сильнее галдит и бранится на своих обожателей в долине.
Прекрасная стальная Дама плотоядно вдыхает будоражащую смесь ночных ароматов: ванили, фиалок, акации и дикой мяты, с преобладанием терпкого запаха баллистита [30].
Кажется, что она, обезумев от радости, исполняет свой странный танец с изогнутой спиной. Дымятся её распущенные волосы. Пулемётчик сжимает её бока, и гигантская тень этой странной пары танцует в свете прожектора, в ста метрах от нас, в огромном круге света, отброшенном ярким лучом прожектора на плотном полотне тумана. Рядом, внизу, вверху, вокруг – колышутся причудливые тени: наши. Запутанная перспектива бесчисленных призрачных зеркал этого празднества.
Буко говорит мне: «Как прекрасна моя дама! Элегантнейшая! Как хорошо она танцует! Она немного капризна и обидчива, но только не со мной. Со мной она хороша! Она всегда верна мне, она предпочитает меня всем остальным! Она отдаёт мне всю себя… Она наслаждается, поистине, наслаждается, когда я покрываю её масляными поцелуями. у меня имеется специальное масло для этой дурочки, болтуньи, которая всегда лезет поперёд нас!»
Мы ясно слышим, как очереди австрийского пулемёта шпарят вовсю в тёмных зарослях, в двух метрах над нашими головами.
Дама на балконе насмехается, издевается над ним во всю мочь: «Идиот та-та-та-та-та-та Идиот та-та-та-та-та».
Ей отвечает множественное эхо, отражающееся от лицевой стены, но большое облако, несмотря на дерзкие усилия прожектора, мешает нам разглядеть австрийскую дорогу, по которой спускаются атакующие. Возбуждённое или соблазнённое эхо даже хохочет, захваченное празднеством, умножающее свои длинные джа-а-а-а-а джа-а-а-а-а- джа-а-а-а-а.
Это напоминает шум гравийного оползня, или скорее крики людей, доносящиеся из-под взорванной роскоши скалистых палаццо. Высокие звёзды мерцают, как световые сигналы отдалённого межпланетного сражения.
Нет! Нет! Это бубенцы приглашённых пружинящих небесных экипажей! Тысячи и тысячи далёких смеющихся женских ртов, обращённых к зениту. Они размахивают руками, жестикулируют, осыпая танцующих жемчужинами, мучительными жемчужинами, способными вскоре превратить танец в битву тугих молний, оспаривающих друг у друга горные колокола. Но, увы, звёзды уже вновь стали тем, что они есть на самом деле: рубинами, украшающими колышущиеся воланы на юбках божественных танцовщиц, которые, к сожалению, никогда не танцуют с нами! Я прощаюсь с Буко и ступаю под лиственный свод. Хлопаю по плечу огромного артиллериста.
Мы на одной из орудийных площадок батареи Мелодии. Фоок! срррррррррррр. Мы следим за полётом 58-миллиметрового снаряда. Вот он снижается, визжа, ниже, ниже, в долину. СКРАБРАААНГ. Вновь начинается ход сообщения.
III. Химическая атака и голубое сияние
На высокогорных лугах, простирающихся в месте слияния Астико и Ассы, сражение разворачивается перед нами миллионом лихорадочных огней и громадами колеблющихся воздушных масс, мечущихся посреди истерзанной и стонущей растительности.
Справа что-то взрывается в густой чёрной листве – СГРАГРАНГ – ГРААНГ!
Сграанграната. Маскировочная сетка, скрывающая ход сообщения, превратилась в дьявольскую перголу с яростными гроздьями. Земля кажется вывернутой наизнанку мощными ударами наших миномётов. Невидимые внизу под нами, они с пьяной жестокостью наперегонки швыряют свои бутылки с шампанским, взрывающиеся вверху, и, разинув рты, восхищённо пялятся в небо, не заботясь об оглушающем круглом величественном грохоте, который этот убийственный алкоголь производит в 600-х метрах внизу под ними. Мы растягиваемся на склоне чтобы перевести дух, в то время как в мутном свете зари белеют изгибы рек и виднеются по сторонам луга в Камполонго, напротив нас деревни Ротцо и Альбаредо. Стайки белых домиков с красными крышами, бедные, робкие, детские, изумлённые, счастливые.
Наши батареи остервенело бьют 149-ым [31] всегда с новых рельс, брошенных на равнине против Креста в Аленбурге. Кажется, что Крест курится белыми и чёрными дымами; блоки, круги, овалы, ромбы, пакеты дыма, из которых вырываются жестокие серебряные заговорённые звёзды.
Более трёх домов внизу в Ротцо наслаждаются тем, что они разбиты. Они беззаботно курятся сами собой, как мирные сигареты. Они приглашают, просят, или бросают вызов нашим снарядам, разрушающим их с ожесточённым сладострастием. У деревни Ротцо простые чистые очертания, святые, как на картине Джотто, искажающиеся под гибкими волнистыми арабесками и гирляндами, которые, может быть, швыряет в них динамичный, пластичный гений Боччони. Громадные и медлительные клубы дыма отступают под мощным напором воздуха, гигантские огнедышащие боа запутывают и свёртывают их полностью. Дымы поднимаются, но их прогоняют вниз, выметают разъярённые ветра, и они становятся более сдержанными, более спокойными, более внимательными, более покорными семи домикам в Ротцо. Рассвет окрашивает крыши в цвет крови. Возможно, они предназначены для бойни, эти странные овечки? Колокольня давно обезглавлена. Я думаю о молекулярной дрожи в этих хрупких стенах, предчувствующих острый толчок дьявольской стальной рыбы, которая их разрушит. Они напоминают также трупную бледность на фоне серо-зелёного дымного моря этой подводной зари, под натиском бесчисленных ненасытных взрывчатых акул.
Дали, долины, ложбины, овраги, котловины и ручьи пробудились, они стонут, плачут навзрыд и кричат во всю мочь. Затем гнев переполняет их, и они взрываются, разлетаясь во все стороны с хрюканьем, отрыжкой, плевками и рвотой. Широкие долины негодуют, они звучно переваривают происходящее, неторопливо проглатывают тяжкий грохот, чтобы тут же отрыгнуть его обратно пережёванным, под зубовный скрежет эха, сверкающего и звенящего от страсти.
Мы чувствуем, как под ногами скрипят лёгкие, чавкают кишки и причмокивает горный сфинктер, до самого дна заполненный бесконечным грохотом. Позади нас обрушивается лавина обезумевшего от страсти эха. Я различаю в этом грохоте овалы, сферы, спирали, пирамиды, кубы, полосы, теснящиеся в диком напряжении сражения. Схватки, погони, перебежки, прыжки, кувырки и безумные совокупления шумов.
Эхо уже стало опытнейшим из экспертов, оно всегда на страже.
СПРАНГ – СПРАНГ канонады и БРАААА БРААА эха. Высотная галёрка переполнена свистящим и шикающим эхо. Оно обильнее канонады. Каждый орудийный залп поджидают 10, 20, 30 эхо, готовых расплющить грохот, растерзать, разорвать, расплавить, выжать, растянуть, раздробить его, чтобы затем разметать вокруг с брызгами, плевками, шутками, насмешками и бесконеееееечным смехом, смеееехом, смеееехом.
Я слышу, как где-то очень далеко позади меня грохочут колоссы, шутя попирающие листовую сталь Адриатического моря. Наверняка, в партере венецианской низменности аплодируют и хохочут. В небе тысячи шумовых гимнастов раскачиваются на ветряных трапециях, играют и смеются.
Мы не можем смеяться с лицами, спрятанными под английскими респираторами, надетыми на нас, с их трубками, с причудливыми профилями водолазов, погружённых в море удушливых и слезоточивых газов. Это ужасный иприт!
Офицеры проверяют английские респираторы на лицах солдат. У всех них уродливо удлинённый нос из каучуковой трубки, спускающейся из жёлтой торбы. Одни напоминают муравьедов, другие раскачивают таинственными пупочно-носовыми канатами. Внезапно позади нас вспыхивает свет: странный клубок перепутанных чёрных смолистых нитей, кипящих и дымящихся, подвешенных, как свиные туши, распространяющих вокруг резкий антиипритный запах.
Траншея напоминает химическую лабораторию, полную сумасшедших учёных. Возможно помешавшихся от непрерывных новых смесей, всё более опасных, едких и убийственных, непрерывно поступающих из огромного перегонного куба долины сюда, к нам, готовым, хотя и немного задыхающимся, отразить эту лирическую и в то же время научную химическую атаку: ацетилен, сероуглерод, сернистая кислота, хлорпикрин.
ТУМ-ТУМ БРООНГ
нашей 75-ой полевой
эхо отвечает
БРАА
бу-бу-бу-бу-бу-бу
ву-ву-ву-ву-ву-ву-ву
На сцену выходит тяжёлая артиллерия. Поверх бутылок с опьяняющим взрывоопасным коктейлем уже обрушиваются гигантские бочки. И безумная, дерзкая, долго сдерживаемая юность газов вырывается на волю посреди всех смертоносных свобод. Бочек недостаточно. Нужно взорваться, – думают пушки, разбрасывать, шутя, пригоршнями и горстями наши длинные бронзовые кишки. Развесим их также гирляндами на вершинах, позванивающих сейчас под первыми золотистыми щелчками восходящего вдали утомлённого солнца. Грохот нарастает, нарастает как чёрные кишки, смертельными спиралями сжимающие вершины, так что можно подумать будто падаешь с горной вершины вниз головой в самый страшный ад всех религий.
Мы спускаемся в ход сообщения, а затем переходим в траншею бригады Казале. Проходим за спинами палящих стрелков, пим-пам-пам-пам.
Пулемётная группа поливает вниз не прекращающимися та-тата-та-та-та-та, обрыв в 300 метрах под нами раздроблен в мелкую подпрыгивающую крошку. Пулемётные ленты бегут, ныряя внутрь вздрагивающих орудий, как будто спеша проложить путь ружейным стволам, радостно целящимся в аппетитные живые тела.
На устах пулемётов молниеносно распускаются и увядают алые серебристые и золотистые орхидеи и ирисы. Тропическая флора, размножающаяся с телеграфной скоростью.
Долина Гельпа образует пустую 200-метровую полосу между нами и австрийскими траншеями на Трёхглавой вершине, окутанной иссиня-чёрными изумрудными и нежнейшими зеленовато-голубыми дымовыми газами. Развевается по ветру изящнейший дым, собранный в складки подобно платью Пуаре [32]. Мы видим, что бой свирепствует справа, куда, как говорят, должны были отступить англичане. Мы в Скулаццоне, среди моих миномётов, с другом Маттоли.
Мы отходим направо, в ту часть долины, которая уже превратилась в вулкан. Ритм ружейной перестрелки теснит сердце. По длинной траншее бригады Казале проходит слух, что австрийцы захватили у англичан 900 ярдов с начала окружения, целью которого является Ченджо[33]. Весь горный массив, вклинившийся между Астико и Ассой, в опасности. Проходят солдаты с ящиками боеприпасов. Пулемёты передвинули вправо. Тем не менее, телефоны работают. Команда прекратить миномётный огонь. Однако лёгкая тревога чудится нам в разливе дымов, уже заполнивших потемневший ландшафт. Как будто на нас опустилась ночь, во тьме которой между беспорядочными воздушными толчками летают, как по тысяче рельсов, крупнокалиберные снаряды. Теперь властвует 280-ой. Время от времени тиранически вступает 305-ый. Несомненно, это взрывается парусное судно, нагруженное взрывчаткой, нарочно брошенное в это дымное море, чтобы заполнить, сев на мель, ущелье, разделяющее австрийцев и англичан.
О, с какой итальянской гордостью я любуюсь бравыми пехотинцами бригады Казале, стреляющими из траншеи! В смутной вспышке света перед моими глазами предстаёт то ли галлюцинация, то ли до невозможности странная реальность. Вокруг солдат, стреляющих, вздрагивая, с бруствера окопа, колеблется странное голубовато-красное сияние. Оно похоже на мягкий облачный шар, на колесо бледно-голубого дыма. Я замечаю три, четыре, двадцать, сотню таких ореолов. Я поднимаюсь и сквозь тревожное нарастающее исступление пальбы иду вдоль траншеи. Действительно, каждый из солдат, попадающихся мне на глаза, напоминает матовое ядро, вернее ступицу того самого таинственного прозрачного голубого колеса. Я догадываюсь, что это облако всей прежней прожитой жизни обволакивает каждого из бойцов в момент битвы.
Это путаница минувших дней, неразбериха угасших радостей, отболевших страданий, любовно обступивших человека в момент высокой игры, когда враждебные силы осаждают его со всех сторон. Каждое голубое колесо отличается от другого, я не знаю, зависит ли это от возраста, условий жизни, или самосознания. Несмотря на накатывающие волны грохота и многоголосого эха, я пытаюсь расслышать в этих голубых ореолах живые призывы, крики, мольбы. Голоса плачущих женщин, вопли детей на солнце и рыдания окаменевшей матери, бледнеющее лицо отца, читающего газету, и сладостные свежие губки, между которыми поблёскивают бесценные жемчужины, дороже которых нет ничего на свете.
Вот я слегка касаюсь спины сильного солдата с загорелым лицом: я проникаю внутрь его голубого ореола и вздрагиваю, как любой, кто входит в дом, где лежит покойник, вокруг которого неутешно рыдают домочадцы. Рядом со мной солдат, который стреляет, стреляет, стреляет без устали, должно быть это моряк. Кто ещё думает о свистящих пулях, чирикающих над головой вместе с первыми равнодушными воробьями? Я охвачен радостью открывателя нового закона. Вдалеке от Бергсонов, просиживающих свои идиотские университетские кресла, я нахожу – в опаснейший момент сражения – решение многих вопросов, которое философы никогда не могли найти в книгах, поскольку жизнь не раскрывается нигде, кроме самой жизни. Тайное соединение прошлого с будущим в самом сознании открывается тем, кто всё своё минувшее пережили, перестрадали, выплакали, расцеловали, откусили и пережевали, и тем, кто хотят – посреди ласк или смертельных ударов – прожить, расцеловать, прожевать и выстрадать своё будущее.
Пехотинцы бригады Казале представляются мне небесными телами в голубом свете своей газовой атмосферы. Вращающиеся сферы, задевающие одна другую, подобно зубчатым колёсам в огромной машине битвы. Тайна приближается, предвидение воодушевляет. Каждое колесо формируется, сплетается из бесчисленных колёсиков. Чем больше тонких, плотно пригнанных между собой колечек, тем надёжнее ореол или круглое колесо скрывает плотное ядро. Чем легче бывает обнаружить и сосчитать второстепенные колечки, вращающиеся вокруг солдата, тем более хрупким и беззащитным кажется ядро; и масса пережитых чувств, упруго колеблясь и цепляясь за другие ореолы, плохо или вовсе не защищает его.
Мощь нашей великолепной расы и её чувственность, цепляющаяся, как зубчатое колесо, сочная и покрытая присосками, как спрут! В этих голубых колёсах заключены все эмоциональные силы близких, друзей, родных, сыновей, матерей, любимых и младенцев, которые, будучи стянуты узами прошлых страданий и радостей, защищают бойцов. Я уже восхищался великолепным качеством мужчин, выделяющим бригаду Казале, сильных, ловких, быстрых, мускулистых мужчин, с хорошими зубами и волосами. Я считаю их лучшими в избранной расе, то есть самыми любящими, самыми любимыми, долгожданными, интуитивными. Друзья солнца и моря, они умеют действовать наверняка, не раздумывая, почти всех их сегодня окутывает голубой ореол, защищающий их; они побеждают, они победят, они уже победили, они в этом уверены.
Действительно, по мере того, как растёт дерзость солнца, выметающего вон своими длинными гибкими стальными и золотыми мётлами ужасные клубы дыма, тумана, грохота, шума, я замечаю, что посреди солдат с голубыми ореолами есть несколько убитых, много раненых, но эти сияющие и уверенные в будущем остались невредимыми.
Три часа спустя я возвращаюсь в подразделение. Починка повреждённых телефонных линий. Линейные монтёры бегут по улице. Один несёт телефонный аппарат, другой – бухты проволоки. Я встречаю быстрых ординарцев на велосипедах, то и дело огибающих широкие воронки, оставшиеся от взрывов. Огонь австрийцев становится всё слабее. Долетают последние отчаянные снаряды. В артиллерийском отделении узнаю первые новости, голоса звучат фальшиво, правдиво, неопределённо. Много раненых, несколько убитых. Наши мулы погибли. Наши пехотинцы контратакуют вместе с англичанами в Чезуне, чтобы вернуть обратно 300 ярдов. Наш пустой барак охвачен огнём. Австрийская бомбардировка теперь усиливается в Кампьелло. Австрийцы захватили вершину Экерле у англичан. Много снарядов упало на Пьовене и Скио[34]. Австрийское наступление разворачивается от Валь Д'Астико до моря; наша линия колеблется, но держится крепко. В воздухе пахнет победой.
В 10 часов бомбардировка, начавшаяся в полтретьего ночи, полностью прекращается. Валь Сил0 вновь обретает свою альпийскую душу, до краёв наполненную тишиной, наивную, нежную, тоскующую. Однако вскоре наполняется совершенно неожиданным гулом. Это вчерашний оркестровый кортеж, марширующий, с ожесточением гремя литаврами, издавая резкие жестяные неприличные звуки. К ним присоединяются две гитары и кларнет. Дирижёр безумствует, неистово жестикулируя; кажется, что он шутовски управляет душой Родины, всё ещё взволнованной страшным финалом, в котором толпы австрийцев будут убиты и поглощены пузатыми и жадными пушками.