- -
- 100%
- +
Мальчик принялся массировать больную ногу. Он промок до костей, но этот внезапный душ, по крайней мере, смыл ядовитый песок. Из клокочущего мрака на Юсуффа вылилась ржавая вода, он постарался отряхнуться.
Потом вылез из укрытия, выпрямился и поднял голову.
В этот миг небо треснуло, как яичная скорлупа. Из прорехи в тучах показался желток солнца.
Бог знает откуда появился огромный ромбокрыл и, прежде чем усесться на верхушку Робредо, совершил несколько пируэтов. Ему явно не терпелось отпраздновать победу над бурей. Не за этой ли птицей они с отцом гонялись так долго?
Отец… Мысль о том, что он больше его не увидит, придавила мальчика как огромный валун.
Дождь закончился, но вылететь из укрытия вслед за ромбокрылом не отважилась пока ни одна птица.
Как раз тогда Юсуфф и заметил яйцо, торчащее из мокрого песка. Оно блестело от капель дождя и казалось совершенным, несмотря на две заметные вмятины.
Мальчик поднял яйцо. Почувствовал, что металл горячий и… вибрирует.
Птичий крик. Юсуфф посмотрел вверх. В небо взмыл ромбокрыл. Сделал пару кругов над головой мальчика и сел на песок метрах в десяти.
– Оно твое? – спросил Юсуфф, протягивая яйцо. – Хочешь его забрать?
Птица подскочила чуть ближе. Она казалась вполне миролюбивой.
– Хочешь, чтобы я положил его обратно в гнездо?
Птица набралась еще храбрости. Теперь от Юсуффа ее отделяло меньше четырех шагов. Этот ромбокрыл выглядел великолепно: весь черный, только вокруг длинной шеи белый воротничок, а размах крыльев – по меньшей мере метра два.
Юсуфф сделал полшага назад.
Дзынь. Что-то у него за спиной брякнуло, задев ступицу, и шлепнулось в песок.
Вздрогнув, мальчик резко обернулся. Между колесами Робредо лежала квадратная пластина – как раз там, где он только что прятался от грозы. На песке обозначился квадрат теплого света, льющегося из металлического чрева, – сверху, оттуда, где еще недавно стоял густой мрак.
Робредо открылся.
«Папа, наверное…»
Я отнес яйцо на место. Не знаю почему. Может, потому что понимал: именно там оно должно находиться. И потом, птица встала между мной и пустыней, так что было никак не убежать.
В смысле, это решение принимал не я. Так сложились обстоятельства, с которыми я тогда ничего не мог поделать.
И мне так хотелось найти папу!
Яйцо обжигало руки; я чувствовал – его тепло должно было мне о чем-то сказать, но я не понимал, о чем именно.
В общем, я радостно положил его на палубу Робредо и присел на корточки, чтобы посмотреть, где очутился. В каком-то невероятном чуде из металла и шестеренок, клапанов и шкивов, карданов и поршней, зубчатых колес, и цепочек, и труб, и…
В свете, который лился сверху, виднелась металлическая лестница, ведущая в чрево Зверя.
Одной рукой ухватившись за ржавые перекладины, а другой крепко прижимая яйцо к груди, Юсуфф с трудом вскарабкался на борт Робредо, таща больную ногу как мертвый груз. Выглянул из люка, просунул плечи, уперся локтями и вытащил себя наружу.
В глаза ударил ослепительно белый свет.
Махина оказалась намного больше, чем виделась снизу, и у Юсуффа перехватило дыхание. Потолок, покрытый лабиринтом труб, был высотой метров десять и почти скрывался во мраке.
Юсуфф поморщился. Чем-то воняло… Чем это?.. Птицами!
Защищаясь от солнечных бликов, мальчик зажмурился и прикрыл глаза ладонью. В воздухе висел какой-то странный туман.
Частички пыли, такие большие, что чувствовались на языке.
Юсуфф положил яйцо на белоснежный ковер из гуано. Перчатки запачкались белым маслом.
Все механизмы, окружавшие мальчика, работали. Кто-то включил их и поставил на минимальную мощность, так что они лишь приглушенно стонали. Сдержанно урчали.
– Папа!
Ответило лишь эхо.
Юсуфф сделал несколько шагов, стараясь не поскользнуться.
– ПАПАААА, ТЫ ТУТ?
Повсюду были птичьи перья: они покрывали белый пол, как снежинки, вились в воздухе, потревоженные работающими механизмами. Но самих птиц он не увидел.
Клубы пара. Выхлопы из клапанов и труб.
Юсуфф закашлялся: дышать было нечем. И жутко воняло слежавшимися перьями.
– ПАПАААА, ЭТО Я!
Ответа нет.
Пошел дальше по скользкому полу.
Над головой – стук лап. Между трубами.
Он поднял голову.
По волосам скользнуло перо.
Юсуфф подошел поближе к одному из механизмов – хотел разглядеть его повнимательнее. Увидел огромный клубок медленно вращавшихся шестеренок, которые двигали несколько шкивов, исчезавших во мраке потолка. Ни головки, ни хвостовика не было, и вообще устройство, похоже, только и могло что производить приглушенный шум. Бесполезное.
Мальчик вытянул шею и пригляделся. Между шестеренок, в латунной чашке, лежали два зуба, вырванные с корнем.
Через секунду туда же со звяканьем свалился третий. Кровь на нем еще не высохла.
Юсуфф отшатнулся. Потерял равновесие и упал.
Над головой судорожно захлопали крылья.
Мальчик попытался подняться. Но ладони поехали, и он упал лицом прямо в белую кашицу. Поднял голову. Один глаз залеплен жижей. Сплюнул покрывавшую губы дрянь, но привкус остался. Привстал на здоровое колено.
Голова кружилась, сердце бешено колотилось. Юсуфф зажмурился. А когда открыл глаза, увидел, что вокруг – птицы. Десятки, сотни…
Они спустились из гнезд, свитых между трубами, и теперь внимательно его разглядывали. Некоторые все еще держали в клюве добычу – небольших ящериц, скорпионов, грызунов и даже рыбок.
Робредо был их королевством, а я – вторгшимся в него чужаком. Такого большого и враждебно настроенного они еще встречали. Я разревелся, а птицы, наверно, решили, что это какая-то угроза. Одни улетели в гнезда, другие сомкнули ряды, приготовившись к худшему.
Но битвы не последовало.
Я был всего лишь испуганным, отчаявшимся ребенком, вымокшим до нитки птенцом, который в тот самый миг, когда свет погас, понял, что он в ловушке. И выбраться из нее невозможно.
В первый момент я почти ничего не видел.
Раздался грохот движущихся механических частей. Лязг листов металла. Скрежет.
Я посмотрел на потолок.
Панели над лабиринтом труб быстро меняли положение, пересекались и надвигались одна на другую в круговороте нахлестов, как в какой-нибудь карточной игре. Солнечный свет ударил как кувалда, зажигая блики на гуано.
Изменился даже ритм работы механизмов. В латунной чашке постоянно что-то звякало.
Сзади послышался звон металла.
Юсуфф обернулся. Яйцо вибрировало.
Звон повторился, на этот раз громче, и на поверхности появился нарост. Он посинел, почернел и вдруг оторвался, как гнойный фурункул.
Что-то светящееся и раскаленное прорезало отверстие в скорлупе. Из яйца высунулся коготь, который изо всех сил пытался увеличить дырку.
Птицы расправили крылья и, перебравшись через сплетения труб и движущиеся панели, взмыли ввысь. Юсуфф смотрел, как они разлетаются в разные стороны. Слишком высоко – ему, наверно, никогда не забраться на верхушку махины, не выглянуть наружу, не спрыгнуть на песок. Не стать свободным.
Металлическое созданьице у него за спиной выбиралось из скорлупы. И дымилось. Пара секунд – и оно, перевернувшись, свалилось в гуано. Это был уродец из смазанных соплями колесиков и шестеренок, за спиной у которого торчало толстое крыло из сырых перьев – вроде хвоста или корабельного руля. Наполовину птица, наполовину… Робредо.
Воняло тухлыми яйцами.
Существо встало и, пошатываясь, направилось к стене. Будто точно знало, куда идти.
Юсуфф наблюдал, как создание ковыляет к цели, а его единственное крыло волочится по полу, оставляя загогулины на мягкой глазури. Мальчик поднялся и пошел следом.
Добравшись до стены, существо снова выпустило свой раскаленный коготь и начало водить им по металлу, пока не вырезало кусочек размером с круглую монету, а потом умудрилось приварить эту железку к своему телу.
– Что ты вообще такое?
Услышав эти слова, уродец поднял крыло, чтобы защитить свои самые уязвимые шестеренки. И взъерошил перья.
Юсуфф присел на корточки. Подходить к твари слишком близко он боялся, не говоря уже о том, чтобы ее потрогать. Будь папа рядом, он бы все ему растолковал: это существо – все-таки машина или птица? Оно вылупилось из яйца, но яйцо было металлическим. Вместо органов у него механизмы, но ведет оно себя как животное. Дымится, как паяльная лампа, но реагирует на звуки. Работает и живет. Не дышит, но растет…
Существо судорожно захлопало единственным крылом и отпрыгнуло под двигающиеся поршни – там Юсуффу до него не добраться.
Мальчик потер щеки и вернулся туда, где сидел раньше; маленького люка, через который он сюда залез, видно не было, везде ровным слоем лежала белая жижа. Сняв перчатки, Юсуфф поскреб пол ногтями, но… Дверцы нет: она, наверно, так плотно приварилась к полу, что не осталось даже стыков.
Утерев слезы, мальчик проверил каждый сантиметр пола и стен – сначала обшарил взглядом, а потом и пальцами. Робредо словно был выкован из монолитной стальной плиты, согнутой тут и там руками демона. Как гигантское оригами. Или, может, вылупился из яйца, такого огромного, что оно касалось неба. Или вырос из песка как чудовищный чертополох-ржавоед – пожирал ящериц и грызунов и становился все больше и больше.
Ища люк, Юсуфф наткнулся на кучу всякой всячины; раньше на борту явно кто-то жил – видимо, небольшой экипаж. Он нашел складной ножичек, три ложки, помазок для бритья, маленькую сковородку, полдюжины костяшек домино, фуражку со знаками различия и две пары противошумовых наушников. И, главное, – стопки кожаных комбинезонов в рундуке и батарею рабочих сапог.
Папа объяснял ему, что Робредо – транспортное судно, экипаж которого состоит из нескольких десятков человек: капитана, его помощника, стража песков, штурмана, кочегаров, рабочих в машинном отделении, техников-очистителей, поваров и всяких чернорабочих.
Мальчика особенно заинтересовали большие металлические цилиндры с дырочками, валявшиеся на полу. Он подобрал один: часть отверстий забита птичьим пометом. Подул в них и вытер цилиндр перчаткой.
Рядом стоял какой-то инструмент – пианола, наверное. Сбоку – круглое углубление, по размерам – как раз для цилиндра. Юсуфф сунул туда руку: пусто. Он еще раз дунул в дырочки и вставил цилиндр в углубление.
Сначала ничего не произошло…
Наверное, как раз тогда я окончательно понял, что отца больше никогда не увижу. Да, Робредо решил разговаривать со мной его голосом. Как он это сделал – тайна, разгадать которую я не могу даже сейчас, годы спустя.
Все же я отчасти благодарен Робредо за то, что он в какой-то степени «вернул» мне отца. Папа снова был рядом, хотя сначала я боялся даже представить, как именно: что от него осталось, а что – утрачено навсегда.
Зубы, лежавшие в чашке, конечно, принадлежали ему, как и кровь, которая постоянно капала из труб на потолке. Потом я нашел и сапоги – они зацепились за пару поршней. Маленькие птички то и дело носили в клювах пучки его волос.
С того дня Робредо/папа стал говорить со мной регулярно.
И со временем я осознал свою судьбу и свое новое предназначение.
Он – пленник. Заложник. Жертва. Уцелевший.
– Ты будешь заниматься яйцами!
Мальчик заревел.
– Папа!
– Будешь вести журнал и записывать, когда и кто вылупился.
Услышав эти слова, механическое созданьице выскочило из укрытия и засеменило в центр помещения. Оно уже заметно подросло.
– И… – Тррр… тррррррк… такк…
Цилиндр выпал из пианолы, подлетел вверх и – бах – свалился в гуано. Голос прервался.
– Я й ц а м и?
Юсуфф подобрал цилиндр, снова почистил его и вставил на место, чтобы услышать ответ.
– Да, да, яйцами. Будешь их хранителем. А я продолжу оплод…
– ДР… ТРРР… ТАККК!}
Бах! Цилиндры были слишком грязными, чтобы работать нормально. Сначала нужно как-нибудь их почистить. А еще держать наготове несколько запасных, чтобы Робредо мог давать и сложные инструкции – ведь, похоже, когда корабль разговаривает, голос не следует рисунку, заданному дырочками, и вот так, самостоятельно, может произнести только несколько слов.
Он снова вставил цилиндр.
– А если я не стану этого делать?
– Гд… гда… гадддааххх хааххх… – Это что, смех? Похоже на то.
ТРРРРР… ТТА… ТАККК!
Я обшаривал корабль до самого заката. Не нашел ни люков на переборках или в полу, чтобы выбраться, ни лестниц, ни веревок, чтобы вскарабкаться на свод из металлических панелей. Но даже сумей я залезть наверх, мне бы не поздоровилось, хотя на страже осталось всего несколько птиц. Они заклевали бы меня до смерти или, по крайней мере, столкнули обратно, чтобы отбить всякую охоту пробовать еще раз.
На капитанском мостике – во всяком случае, мне показалось, что это он, – я нашел несколько карт: они были завернуты трубочкой, вставлены одна в другую и засунуты в цилиндры больше метра высотой. Весь пол там – в засохших сгустках полупрозрачной субстанции, в чем-то вроде застывшего, неподвижного желатина, с окаменевшими внутри насекомыми. Не представляю, что это, но из щелей корпуса свисали лохмотья такого же вещества – как будто с его помощью можно выглянуть наружу, не боясь ветра или поднятого колесами песка.
Повсюду я находил самые невероятные приспособления, предназначения которых не понимал. И боялся, что все это – дело рук дьявола.
Мне было ужасно страшно, но потом горечь и отчаяние оттеснило банальное чувство голода. За весь день я съел только недожаренную ящерицу, так что желудок у меня начинало сводить судорогами.
Я облазил каждый уголок и нашел все что угодно, кроме еды. В шкафчиках в каком-то помещении – в бывшей раздевалке, наверное, – я обнаружил сухую одежду, которая была велика мне размера на два, пару рабочих рукавиц и зажигалку. А еще большую тетрадь, на первых страницах которой отмечали свои смены кочегары машинного отделения – Санчис, Манолете и Паблито. Эти листы я вырвал, а на остальных стал записывать то, что приказал Робредо. Решил: раз я должен работать, то каким-то образом меня будут кормить.
Когда я вернулся в машинный зал, под сводчатым потолком среди механизмов меня ждали два яйца.
Но сразу Юсуфф их не заметил. Он переоделся, расстелил не просохшую еще рубашку на полу, под одной из машин, куда падали солнечные лучи. Нашел в рундуке слишком большие сапоги и более-менее подходящие башмаки и надел их.
Мобильные перегородки начали с лязгом смыкаться. Полоска света на измазанном белой жижей полу становилась все у́же.
Почти все пернатые успели вернуться в свои гнезда; теперь на охоту отправлялись ночные хищники. Какая-то птица спустилась сверху, чтобы показать Юсуффу дар, приготовленный для него Робредо.
Ковыляя, она обошла вокруг одного яйца, а потом ткнула его клювом так, что оно откатилось в белую гущу.
Юсуфф подождал, пока птица отойдет, и, протянув руку, схватил первую половинку своего ужина. Ногтем аккуратно расковырял скорлупу и с жадностью высосал содержимое.
Его окружал прозрачный свет, исходящий от гуано: он затуманивал тени и превращал каждый силуэт в зловещий призрак.
Из-под какого-то механизма выбралось то самое новорожденное механическое созданьице и с разбега прыгнуло на второе яйцо, расколошматив его вдребезги. Потом взмахнуло крылом и скрылось в темноте.
– Ах ты, гаденыш!
Вытекшие из скорлупы белок и желток смешались с птичьим пометом.
– Ну я тебе покажу!
Вот так мне, невольному пленнику, предстояло провести первую ночь на Робредо. С тех пор минуло уже девятнадцать лет, но воспоминания все так же обжигают память. Стоит мне закрыть глаза, как я снова чувствую запах мрака этих медленно тянущихся ночных часов.
Помню, как было жарко, как капала кровь, помню грохот, вонь и страх. И самое главное – помню, о чем думал, лежа вместо сна в каком-то бесконечном забытьи: эти перегородки больше никогда не откроются, я больше никогда не увижу света. Все механизмы здесь придуманы с одной безумной целью: создать ночь. Такую темноту, пробиться сквозь которую не сможет ни один луч солнца. А птицы отщипнут куски от этого мрака, не знающего, что такое свет, и разнесут их в своих клювах по всем уголкам Мира9.
Я ошибался.
Но тогда в душе все леденело от этой мысли, я вздрагивал от каждого шороха и ждал, пока закончится ночь, терзаемый ненавистью и отчаянием. Съежившись, я лежал в белоснежной жиже, которая покрывала все вокруг. Потом проснулся от голода, и солнце гладило мне ресницы.
Рядом валялась мертвая чайка, у самых кончиков пальцев. Птица упала ночью из гнезда между трубами. Внезапно, без всякой причины!
Отличный завтрак, подумал Юсуфф. Можно было поджарить чайку над пламенем зажигалки или сварить над паром от машин, которые работали вокруг.
Мальчик выбрал пар. Ощипал птицу, разделал, вынул кости складным ножиком и разрезал жирное мясо на полоски, как учил его отец. Положил куски на решетку трубы, из которой выходил пар в нескольких сантиметрах от пола. И выбросил кости.
Пока мясо варилось, Юсуфф пошел к обнаруженному вчера душу. Ужасно хотелось пить. Залез в кабину и повернул кран. Как ни странно, вода полилась нормальной струей.
Она была мутная и воняла ржавчиной, но не время привередничать. Ничего страшного, если он умрет от инфекции – быстрее воссоединится с отцом.
К горлу подступила тошнота. Мальчик прислонился к стенке кабины и завернул кран. Закрыл глаза. Дурнота прошла. Повезло, что в баках Робредо есть вода – может, накопилась во время последнего ливня. В любом случае надолго запасов не хватит, так что Юсуфф велел себе не тратить ее зря.
Когда он вернулся в машинный зал, кости исчезли.
Чайка варилась два часа. Леденящий ужас утих: я нашел воду, а значит, выживу. Если честно, первые пару дней я думал, что есть и другие способы умереть – не мучаясь так долго, как при медленном обезвоживании. От горя, например, или отравившись ядом.
Но птицы приносили мне все, что только можно представить. И организм быстро привык к манне, которая в буквальном смысле падала с небес. От меня требовалось только бросать остатки в контейнер, из которого в трубы и механизмы отправлялось все, что я не съедал.
В конце концов я нашел яйца.
Они лежали в тесном отсеке на корме, на полках – наверное, несколько сотен. Рядами, отсортированные по размерам. Две механические руки снимали яйца с конвейера, ползущего по полу, и осторожно клали на место для вызревания.
Я должен был следить, чтобы лента не стопорилась, а механические щипцы работали с максимальной аккуратностью и не мяли яйца. А еще убирать старую скорлупу и другой мусор, который мог помешать сложному механизму укладки.
Вот такую работу отшельника я и выполнял каждый божий день. Девятнадцать бесконечных лет.
В журнале я записывал дату – по собственному календарю, размер яйца – «маленькое», «среднее» или «большое» – и, самое главное, отмечал особенности содержимого. А еще писал, сколько часов или дней новорожденный без дела болтался по Робредо, прежде чем встроиться в механизм корабля.
За это время я видел, как умирают сотни птиц – без всякой видимой причины, как первая чайка.
Яйца не только требовали большой заботы – кто бы из них ни вылуплялся, каждый раз это были неожиданность и удар под дых. В первых я нашел кусочки отца среди шестеренок, шайб, винтиков, гаек, рыжачков, пружин, карданов и кучи других деталей. Даже сейчас я не смог бы определить, для чего нужны некоторые штуки.
Одним словом – запчасти.
Второй день Юсуффа на борту Робредо был еще хуже первого. Он решил обшарить все уголки корабля, исследовал каждый коридор, каждый закоулок.
Нашел кучу нужных вещей – несколько кастрюль, большой нож, полотенца, курительную трубку, – но не обнаружил ни одного люка или двери, через которые можно хотя бы посмотреть наружу.
Он пленник, совсем как птенец в яйце. «Яйца, – подумал Юсуфф, роняя слезы. – Я, наверно, еще не родился».
Мальчик вернулся в машинный зал, уселся на пол под мобильными перегородками, прижавшись спиной к поршням, и задремал на солнце. С Робредо не убежать. Из этого чертова яйца не выбраться.
Он сидел с закрытыми глазами и слышал, как на пол падает предназначенная для него манна – свежее мясо и рыба.
Многие сброшенные животные были еще живы. Какое-то время они шевелились, тыкаясь во все стороны, а потом умирали от ран, полученных при падении или от удара птичьим клювом.
Юсуфф вспомнил, что уже за полдень: жара стояла невыносимая. Он снова пошел в душ и немного попил. Вода стала теплой и воняла еще сильнее, чем раньше. «Я просто еще не родился, – представил себе мальчик, – наверное, поэтому мне и кажется, что здесь все такое отвратительное и не доведенное до ума.
Он вспомнил о голосовых цилиндрах. Может, они что-нибудь расскажут.
Вернулся в помещение и поднял один из них.
Сначала нужно решить, как задать вопрос, чтобы пианола ответила прямо и понятно.
– Точно, придумал! – мальчик начал вставлять цилиндр, но остановился. Он не хотел спрашивать «когда» – слишком страшно услышать ответ. Но…
– Почему ты меня не выпускаешь? Что тебе нужно?
Несколько секунд было тихо; дырочки на цилиндре предназначались для звуков, а не для молчания.
– Яйца! Мне нужны запасные части.
– Но при чем здесь я?
Другой цилиндр. Тррррррррррррррр… таккк! Послышался резкий треск, потом что-то выстрелило вверх и отрикошетило от одной из труб, переполошив птиц.
Вниз полетели перья и белый помет.
У меня есть кое-какие новости.
Вчера Робредо начал двигаться.
Столько лет прошло, я уж думал, этого никогда не случится. Несмотря на запчасти и все остальное.
Стыдно признаться, но стоило мне расспросить цилиндры, как я начал ждать, когда из яиц вылупится какой-нибудь маховик, рычаг или ключ. Не сомневался, что такая запчасть может мне пригодиться. Уж я бы нашел, куда ее приспособить!
Вы спросите, что за коготь был у того существа, которое околачивалось рядом и пыталось украсть у меня еду. Так вот, как-то раз я нашел крыло, прикрепленное к переборке. Уже ненужное. Его шевелил поток воздуха от работающих поршней. Созданьице было лишь запчастью и нашло свое место в механизме Робредо. Через несколько дней перья с крыла облетели, как лепестки с увядшего цветка.
Рождались и другие уродцы, который были моей единственной компанией на протяжении десятилетий, хотя «живыми существами» они оставались всего пару часов, максимум – пару дней. Но ни маховиков, ни ключей не появилось. Не родилось даже достаточно мощного кислородного копья, способного прорезать толстые металлические стены, в которые я был заточен. Не родилось ни веревок, ни кусков лестницы, чтобы забраться на свод. Если не верите, в приложении к этому журналу о новорожденных все записано.
Завтра исполнится ровно двадцать лет с того дня, как исчез мой отец. Двадцать лет с того дня, как я забрался на Робредо, чтобы его найти. Надо бы отпраздновать, наверно. Поджарю птичье мясо, приготовлю яичницу. Может, пару скорпионов съем – вместо сухофруктов.
Несколько страниц назад я вроде бы упоминал, что мы начали двигаться. Голова у меня теперь работает не так хорошо, наверное, из-за однообразия в еде.
Идем мы нестерпимо медленно, да и наружу выглянуть я не могу, но сомнений нет – мы движемся, я чувствую это по вибрации пола и вижу по звездам в ночном небе.
Мне тридцать один, у меня борода и длинные волосы. Выгляжу как старик. Надо бы постричься.
Может, завтра, на годовщину исчезновения папы.
А еще в дневник я записываю, сколько гибнет птиц. Это немного отвлекает от монотонного подсчета яиц.
Тысяча сто двадцать три… 1123! Чайки, альбатросы, вороны, ромбокрылы и совсем маленькие птички, которые приносили мне лишь сколопендр да букашек…
И все умирали мгновенно!
Яиц чуть поменьше.
Девятьсот семьдесят шесть.
976!
Мы идем к морю. Я это чувствую. Именно туда. Птицы все чаще приносят свежую рыбу. И все меньше комарокрысов, которые живут в пустыне.
Если бы только я мог посмотреть вокруг, а не только вверх. Взглянуть хотя бы один разочек.
Но, может, все это правильно.
Со временем я понял, что и Робредо – тоже яйцо. А я лишь птенец. Наверно, я должен страдать от этого и кричать, пока не охрипну.
Может, я еще не родился.
Рано или поздно меня вытолкнут наружу – остается лишь надеяться, что не будет больно. И я не умру от удара о песок или камни.
Время здесь, видимо, скрупулезно отсчитывается часами с зубчатым механизмом, так что, думаю, все должно произойти в какой-то важный день, например, в годовщину последнего приема пищи: в день, когда исчез мой отец.
Завтра.
А если этого не случится в течение… хм, тридцати семи часов, когда панели над трубами открываются и луны Мира9 светят в ночной темноте, я смирюсь и пойду спать.