Лобное место. Роман с будущим

7

Спустя двадцать минут в крохотном кабинете Стороженко в полуподвальном этаже главного корпуса мы с ним просматривали запись скрытой видеокамеры, установленной на мосфильмовской проходной. Телевизор у Стороженко был старенький, видеокамера тоже, да и установлена она была не очень удачно – в лицо видела входящих на студию, а уходящих – только в спину. Не знаю, знал ли про ее существование Серега Акимов, но думаю, что знал. Потому что вышел он со студии не сразу после возвращения «Волги» в Музей, то есть не в четыре и даже не в шесть утра, а только в 7.17 вместе с киногруппой «Волжские зори», закончившей ночные съемки в декорациях старой Москвы, построенной на задворках мосфильмовской территории.

Из чего я заключил, что, вернув (не знаю, каким образом) «Волгу» в Музей в 3.47 утра, Акимов просидел в ней (или проспал) до семи и, выходя со студии со съемочной группой «Волжских зорь», выбросил грязные коврики в мусорную урну перед проходной.

Конечно, оставались вопросы: где и в какой грязи он мог измазать свои кроссовки, если в Москве в эту ночь не было никакого дождя?

– Ну? – нетерпеливо спросил Стороженко, когда мы закончили смотреть видеозапись.

Я пожал плечами:

– Пока ничего не могу сказать…

Коврики с желтыми отпечатками грязных подошв кроссовок «Адидас» уже лежали в моем кабинете в нижнем ящике письменного стола, и хотя широкую спину Акимова я опознал на отметке «07.17» видеосъемки, я при этом ничем не выдал ни себя, ни Акимова – я не собирался никого посвящать в свое расследование до тех пор, пока не выясню у Сереги, что значит вся эта мистика.

Просто теперь, когда на видеосъемке я увидел высокую Серегину фигуру, пусть даже со спины, я уже не сомневался, что это он был за рулем нашей светло-голубой музейной «Волги» во время ее мистического исчезновения и возвращения.

Оставалось найти его и допросить, прижав неопровержимыми уликами.

Но ни его мобильный, ни домашний телефоны не отвечали. Точнее, мобильный отвечал стандартной фразой: «Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия Сети». Я зашел в «Софит» – Дима, бармен, Акимова сегодня не видел. То же самое мне сказали буфетчицы в кафе «Зимний сад» и «Чистое небо». На всякий случай я обошел яблоневый сад, но Акимова не было и тут. Тогда я позвонил Тимуру Закоеву – он, как опытный второй режиссер, держал под контролем всю съемочную группу.

– Акимов?! – закричал по телефону Тимур. – Если бы я знал, где он, я бы его зарезал! Лично! Панимаешь, лично!

– А в чем дело? Что случилось? – испугался я.

– А ничего не случилось! – снова крикнула мне в ухо телефонная трубка. – Разве ты не знаешь, что у нас сегодня асваение?

Тут я вспомнил, что сегодня у съемочной группы «Мастер и Маргарита» освоение сложнейшего объекта – ресторана «Дома Грибоедова», куда ночью, завернувшись в простыню, с криками «Лови консультанта!» заваливается поэт Иван Бездомный, обезумевший после встречи с Воландом и гибели Берлиоза на трамвайных путях у Патриарших прудов. Поскольку хозяева здания на Тверском бульваре, 25, которое было прообразом «Дома Грибоедова», не разрешили проводить там съемки, несчастный Борис Теслабут, директор (а по-новому продюсер) нашего фильма, был вынужден за огромные, как он говорил, деньги закрыть на двое суток для этих съемок весь ЦДЛ. Причем в первые сутки тут происходило так называемое «освоение», то есть установка светового оборудования, разметка актерских передвижений, выбор основных точек съемки и прочие приготовления операторов, художников, реквизиторов и костюмеров с тем, чтобы на следующий день успеть за одну-полторы смены снять всё, что описано в этом эпизоде у Михаила Афанасьевича: и полный литераторов ресторанный зал с выходом на прохладную веранду, и знаменитый «грибоедовский» джаз-банд, и быстрые проходы официантов с криками «Виноват, гражданин!», «Фляки господарские!», «Карский раз!», и сенсационное явление буйного Ивана Бездомного.

– Завтра такая сложная съемка, а этот мерзавец даже на асваение не явился! – продолжал Закоев, причем вместо «мерзавец» он произнес такое грубое кавказское слово, что я не могу его употребить тут даже без перевода. – Я его маму, папу и бабушку вместе буду асваивать!

Я дал отбой. Подробности освоения Тимуром родителей Акимова и особенно его бабушки Людмилы Андреевны меня не интересовали.

8

Итак, Наталья Горбаневская, знаменитая диссидентка, восстала из гроба на парижском кладбище Пер-Лашез, омолодилась, прилетела в Москву и шатается по нашим павильонам, накрывшись солдатским одеялом. А буквально назавтра после ее появления Сергей Акимов, один из лучших операторов страны, посреди ночи угоняет из нашего Музея старую «Волгу» выпуска 1962 года, хотя у него самого есть новенький кроссовер «Highlander», вот он стоит во дворе его дома на улице Пудовкина.

Я сидел во дворе этого дома на лавочке у детской площадки и, листая свежие газеты, купленные в газетном ларьке на углу Мосфильмовской и Пудовкина, пытался анализировать ситуацию. Но получалась полная ерунда. Даже если бы Горбаневская хотела сняться в кино, зачем ей лететь в Москву, когда завтра, четырнадцатого июля, в день взятия Бастилии, все кинокамеры Франции будут снимать народные гулянья на всех площадях страны? Нет, что за чушь лезет мне в голову? Нужно сконцентрироваться на Акимове. Одно дело – в алкогольных парах ему, терзаемому укорами совести за свою гэбэшную бабушку, мерещатся привидения, и совсем другое – реальный угон машины. И хотя этот угон тоже окутан мистикой – как эта «Волга» проникала сквозь стены Музея? – в том, что именно Акимов был за ее рулем, я уже не сомневался. Вещественное доказательство – коврики с отпечатками его кроссовок «Адидас» – лежало у меня в кабинете, это раз. А второе – если акимовский «Highlander» стоит у его дома, а Сереги нет на освоении объекта ЦДЛ-«Грибоедов» и он не отвечает на телефонные звонки, значит, он просто спит у себя в квартире на шестом этаже. Что косвенно подтверждает его участие в ночном угоне машины. То есть, прокатавшись всю ночь на «Волге» по какой-то желтой грязи, он на подъезде к студии вымыл ее на автомойке, поставил машину на место и сидел в ней, ожидая, когда какая-нибудь съемочная группа будет выходить со студии. Увидев группу «Московских зорь», он дернулся за ней и только тут обратил внимание на грязные коврики у себя под ногами. Что было делать? Не оставлять же следы! Акимов взял эти коврики, свернул и по дороге к проходной сунул в мусорную урну. А поскольку он всю ночь не спал, то, придя домой, допил какую-нибудь заначку (или, выйдя со студии, купил бутылку в соседнем супермаркете) и завалился спать, выключив оба телефона – и городской, и мобильный.

То есть тут все сходилось очень логично, за исключением одной детали: в мусорной урне было два грязных коврика. И если на одном были четкие отпечатки акимовских кроссовок, то на втором была просто желтая грязь без всяких видимых следов хоть какой-то обуви. Но кто-то же наследил на этом коврике! Не станет же водитель машины специально топтать грязью коврик под соседним сиденьем! Вот и выходит, что угонщиков было два и что второй был легкий, почти невесомый, то есть женщина или девушка.

Я напрягся, пытаясь вспомнить туфли на сношенных каблучках, торчавшие из-под одеяла, которым укрывалась девушка-привидение, спавшая в наших декорациях у левой колонны балюстрады дворца Понтия Пилата. Но на телеэкране в кабинете Пряхина этот кадр промелькнул так быстро, что я ничего не вспомнил. Неужели Акимов ночью катал на «Волге» привидение Горбаневской? И неужели сейчас они вдвоем спят в его квартире на шестом этаже? Сколько же мне придется тут сидеть, пока они выспятся? Я уже дважды поднимался к этой квартире и звонил в дверь, но никто не открыл, и вообще, за дверью не было ни звука. Но даже если у Сереги роман с этим привидением, я все равно дождусь его выхода из дома!..

Отвратительный скрип детских качелей вернул меня на землю. Два пацана лет десяти-одиннадцати стали стоя раскачиваться на этих качелях буквально в пяти шагах от меня. При сегодняшней отвратительной жаре (+29!) эти отвратительные дети своим отвратительным скрипом вызывали у меня отвратительное раздражение. Между прочим, во дворе моего дома периодически звучит точно такой же скрип, мешая мне работать. А когда я, взбешенный, выглядываю в окно, то вижу детей, раскачивающихся на отвратительно скрипучих качелях, и их отвратительных мамаш, которые как ни в чем не бывало оживленно токуют на соседней скамейке. И никому из них не приходит в голову хоть раз в год смазать эти качели хотя бы подсолнечным маслом!..

Пытаясь отвлечься от ужасного – как серпом по металлу – скрипа, я попробовал вникнуть в газетные заголовки. Война на Украине. Причем некоторые газеты пишут «на Украине», а некоторые «в Украине». Но и в том, и в другом случае мы к этой войне отношения не имеем. Что лично у меня никаких сомнений не вызывает. Украинская армия не может справиться с повстанцами, потому что давно потеряла всякую боеспособность – там, в/на Украине было такое воровство и коррупция, что армию не только годами не обучали, но даже не кормили. А вот донецкие шахтеры, потомки легендарного Стаханова, – настоящие герои! За эти же годы, не получая никакой зарплаты, собрали в шахтах самодельные «Грады», «Торнадо», «Ураганы» и другие зенитно-ракетные комплексы, обучились военному искусству, а теперь выкатили из шахт эти ЗРК и шмаляют по киевским войскам так, что от тех только ошметки летят. Наверное, как только эти шахтеры провозгласят независимость Новороссии, им уже в шахтах делать нечего, с их мастерством и опытом боевых действий им нужно срочно дать российское гражданство и призвать в нашу армию, назначить инструкторами и командирами.

Или пусть себе там воюют, в/на Украине? Недавно я читал дневники Юрия Нагибина, он еще в 1975-м писал, что простые люди мечтают о войне. Они, мол, устали от рутины, безнадеги, неспособности вышагнуть за малый круг своей судьбы, от необходимости отвечать за семью, рассчитывать каждую копейку и ничего не значить в громадности социального равнодушия. Мол, вот почему бывают войны – ее хочется трудягам, мелким служащим, бухгалтерам, счетоводам, инженерам, молодым парням и многим женщинам…

А в Крыму, пишут газеты, скоро сделают игровую зону, откроют казино. Это замечательная идея. По моим непрофессиональным прикидкам присоединение Крыма обошлось нам в миллиарды долларов, эти деньги надо как-то вернуть, хотя бы через казино. Правда, как мне помнится, сразу после бегства Януковича Яценюк сказал, что для спасения украинской экономики им нужно 35 миллиардов баксов. И поэтому я думаю, что проще было выкупить у Украины этот Крым – скажем, дать им зелеными миллиардов пятьдесят в рассрочку и при условии, что они никогда не вступят в НАТО, не разместят на своей территории натовские базы и сделают русский язык вторым государственным. Ей-богу, за такие бабки они бы отдали нам не только Крым, но и Юлию Тимошенко в придачу! Ну, стырили бы миллиардов пять-десять, но остальные деньги пошли бы на зарплаты шахтерам и пенсии старикам. И были бы у нас с Украиной снова братские отношения, и сделали бы мы в Крыму ту же игровую зону, и со всей Европы и даже из арабских стран полетели бы миллиардеры в ялтинские казино, чтобы пополнить наш бюджет и компенсировать расходы на возрождение Крыма. Да и киевские миллиардеры спустили бы в Ялте половину тех миллиардов, которые мы бы им одолжили…

Кто-то тронул меня за плечо, разбудив от нелепого сонного миража. Я заполошно открыл глаза – надо мной стоял Серега Акимов, а мои газеты валялись на земле вокруг меня.

– Ты чо тут делаешь? – спросил Серега, зевая.

На нем были мятая футболка, потертые камуфляжные шорты и все те же кроссовки «Адидас» на босу ногу. А в руке – старая советская авоська с пятью бутылками немецкого пива «Dingslebener Edel-Pils».

То есть я проспал его выход из подъезда и, разморенный жарой, промечтал в своем дурацком сне о мирном присоединении Крыма, пока Серега сходил в магазин и вернулся.

– Ну? – сказал Акимов. – Пойдем пиво пить.

Я понял, что если он приглашает меня к себе, то никакой Горбаневской у него в квартире нет. А если и была, то я проспал ее выход.

– Ты это… – сказал я и потянул Акимова за штанину шортов. – Поставь ногу на лавку.

– Зачем?

– Ну, поставь, что тебе стоит?

– Ну, поставил… – и он действительно поставил на лавку свою левую ножищу в кроссовке «Адидас».

Я чуть пригнулся и убедился, что на подошве между выпуклыми косыми рубцами – точно такая же желтая засохшая грязь, как на коврике из мосфильмовской «Волги». После чего я достал из кармана свой айфон, нажал крохотную иконку «камера» и показал Акимову фотографию этого коврика с отпечатками его кроссовок.

Честно признаюсь: я ожидал чего угодно, но только не того, что случилось дальше. Акимов мог отнекиваться, все отрицать или сыграть в молчанку, но чтобы вот так, сразу дать мне в морду, да еще с такой силой, что я слетел со скамейки, как Полонский от удара Лебедева на телевизионной программе… Нет, этого я от моего вгиковского однокурсника и приятеля никак не ожидал. Конечно, в студенческие годы, когда мы оба жили во вгиковской общаге в городке Моссовета, я нередко лупил кулаками в его богатырскую грудь. Потому что даже среди ребят с операторского факультета, а туда берут в основном парней гренадерского роста, Акимов выглядел если не Ильей Муромцем, то Шварценеггером. И конечно, все девчонки с актерского факультета млели от одного его взгляда, он мог любую из них затащить в свою комнату, и как я теперь понимаю, именно поэтому я, встречаясь с ним в коридорах общаги, как бы шутя, но изо всех сил ревниво лупил кулаками по его богатырской груди и слушал, каким эхом отвечают стены и потолок. Я был (да и есть) старше и ниже Сереги на голову и вдвое у́же в плечах, и это давало мне право лупить его сколько угодно, ему даже нравилось это, он стоял, выпятив грудь, и улыбался.

Но чтобы тот же Серега поднял на меня руку? А потом, сбив меня со скамьи, убежал, бросив авоську с бутылками!

Пацаны на качелях перестали качаться и молча таращились на меня во все свои расширившиеся от любопытства глаза. Я изумленно поднялся, тряся головой, и вытер нос. Крови, слава богу, не было, удар пришелся выше переносицы и прямо промеж глаз. Голова гудела. Акимовская авоська с немецким пивом валялась сбоку от скамейки, но моего айфона не было ни на земле, ни в траве за скамейкой.

– Он убежал в подъезд с вашим телефоном, – сказал один из пацанов.

– Спасибо. – Я собрал газеты, поднял авоську с пивом и, стараясь ступать твердо, пошел в Серегин подъезд. Голова продолжала гудеть.

9

– Ты все-таки еврей! – сказал мне Акимов.

– Только на одну четверть, – уточнил я. – Моя бабушка была еврейкой, а все остальные…

Мы сидели на кухне его холостяцкой квартиры и допивали третью бутылку немецкого пива «Dingslebener Edel-Pils». От него голова гудеть перестала, но обида на Серегу не прошла. Вообще-то, он не собирался пускать меня в свою квартиру, он не для того нокаутировал меня и сбежал с моим айфоном, то есть с фотографией вещественного доказательства его преступления. Но я звонил в его дверь без остановки, а когда услышал, что с той стороны Серега все-таки подошел к двери, сказал:

– Говорит Москва! Работают все радиостанции Советского Союза и Центральное телевидение! Меняем пять бутылок лучшего немецкого пива «Dingslebener» на один айфон Антона Пашина! Меняем раз! Меняем два!..

На счете «три» он открыл дверь. И теперь изумлялся:

– Как ты допер искать эти коврики в мусорной урне?

– Дедукция, старик, – сказал я скромно и откупорил четвертую бутылку пива. – А теперь колись, как ты увел из музея «Волгу», где и с кем катался и откуда эта желтая грязь?

Серега допил свой стакан и вытер губы:

– Даже если я скажу, ты все равно не поверишь.

– Это я уже слышал! Колись! – приказал я и разлил пиво по стаканам.

Но Серега не стал пить, а поднялся со стула, ушел в комнату и тут же вернулся с несколькими страницами какого-то текста.

– Читай, – он положил передо мной эти страницы и взял свой стакан с пивом.

Я стал читать.

Воскресенье, 25 августа 1968 года.

Полдень. Красная площадь заполнена провинциалами, интуристами. Милиция, отпускные солдаты, экскурсии. Жарко, полплощади отгорожено, и там пусто, кроме хвоста к Мавзолею.

Перед боем часов в 12.00 проходит развод караула у Мавзолея: толпы любопытных мальчишек бегут, глазея, к Спасским воротам и обратно к Мавзолею.

Часы бьют. Из Спасских ворот выскакивает и мимо ГУМа по улице Куйбышева проносится черная «Волга».

В этот момент у Лобного места, где народу довольно много – стоят, сидят, рассматривают собор Василия Блаженного, садятся несколько человек (7–8) и разворачивают плакаты. На одном из них метров с тридцати можно прочесть: «Прекратить советское вмешательство в Чехословакию!»

…Через несколько секунд с разных ближайших точек к сидящим со всех ног бросаются около десятка человек. Первое, что они делают, – вырывают, рвут и комкают плакаты, ломают маленький чешский флаг, похожий на те, которые раздавали населению для встречи чешского президента два дня назад. Ликвидировав плакаты, подбежавшие бьют сидящих в лицо, по голове.

Сбегается толпа. Базарное любопытство к скандалу, вопросы друг к другу: «Что произошло?»

Среди толпы, окруженные первыми подбежавшими, сидят несколько обычно одетых людей лет по тридцать-сорок. Две молодые женщины в очках, и еще одна постарше, с проседью. В детской коляске спит младенец.

Любопытные не понимают, в чем дело, так как решительно ничего скандального заметить не могут, кроме того, что у одного из сидящих в кровь разбиты губы. Некоторые делают предположения: «Это, наверное, чехи», «Ну, и сидели бы у себя», «Сюда-то чего пришли?», «А если не чехи, то в милицию их, и всё». Но общий тон сразу же становится более определенным. Из окружающей толпы раздаются четко произносимые фразы: «Антисоветчики!», «В милицию их!», «Давить их надо!», «Жидовские морды!», «Проститутка, нарожала детей, теперь на Красную площадь пришла!» (видимо, в адрес женщины с коляской).

Сидящие либо молча глядят на окружающие их лица, либо пытаются объяснить, что они здесь протестуют против агрессии СССР в Чехословакии. Их негромкие слова покрываются криками: «Сволочи!», «Какая агрессия? Все знают, зачем мы туда пришли». Женщине, которая пробует вступиться за сидящих, кричат: «А ее тоже надо арестовать!»

…Это продолжается минуты три-четыре. Милиционер свистками расчищает проход в толпе от светло-голубой «Волги», остановившейся в семи-десяти метрах от Лобного места со стороны ГУМа. Люди без формы или каких-либо знаков отличия проводят к машине четверых мужчин и одну женщину (с проседью). Первый ведомый огрызается назад: «Не крути руки!» Другого несут, волокут. Третий – с разбитыми губами – перед тем как его вталкивают через заднюю дверцу, успевает крикнуть: «Да здравствует Чехословакия!» Всех мужчин, перед тем как засунуть в «Волгу», успевают ударить по голове; женщине, которую заталкивают последней, пригибают голову, чтобы влезла в низкую дверцу.

Машина отъезжает. У Лобного места остается сидеть женщина в очках, рядом стоит, держась за ручку коляски, другая женщина.

Между ними и остановившимися зеваками начинается перебранка. Голоса: «Хулиганы!», «Вам хлеб дают!». Ответ: «У меня сломали чешский флаг».

Некоторые уговаривают женщину с ребенком уйти, просят всех разойтись: «Граждане, дадим дыхнуть ребенку!» Одновременно идет базарная ругань без мата и крики: «Их тоже в милицию!» Молодая блондинка, в общем, приятной наружности, втолковывает: «Таких, как вы, надо давить. Вместе с детьми, чтобы они идиотиками не росли».

Никто не трогается с места. После того как увезли мужчин, проходит минут восемь-десять, и другая светло-голубая «Волга» (метрах в десяти между Лобным и Мавзолеем) останавливается. Женщин несут на руках, не так грубо, как с мужчинами, обращаясь по дороге. Вместе с коляской грузят в машину.