- -
- 100%
- +
Саша, покровительственно опустив на мое плечо надежную ладонь, заверил общественность, что лично проводит Соню Наумову до квартиры, но после классного часа в коридоре его поджидала Наташа.
— Слушай, Сонь, не подойдет он к тебе близко... Если что — сразу звони, — помялся он и отвалил.
Домой я возвращалась одна.
***
Урод появился на наших улицах два года назад — как только снюхался с Воробьем и заручился его поддержкой. До этого он никогда не высовывался из своего района.
Однажды, в продуктовом магазине в Центре, я увидела двух мрачных типов, резко отличавшихся от основного народонаселения городка, залипла и споткнулась — так обжег мимолетный взгляд одного из них.
Мне тогда было четырнадцать.
Бледная бабушка выволокла меня на улицу и долго инструктировала:
— Соня, это — тот самый. Запомни его физиономию и никогда не подходи близко. Обнаглели! Кошмар! — задыхалась она. Кажется, в тот день для нее даже пришлось вызывать скорую.
Урод и его семейка с самого рождения были для меня воплощением зла и мерзости...
Сохраняя абсолютную неподвижность, валяюсь на кровати. Дико хочется есть, рот наполнен слюной, но я борюсь с низменными порывами и выигрываю.
Сегодня я могла рассказать Саше об утреннем происшествии на пустыре, но не сделала этого. Почему?
Потому что у Урода есть на меня компромат.
Потому что почувствовала странное смятение, какое бывает, когда не можешь прихлопнуть слишком крупного паука или мышь — при всем ощущаемом омерзении ты осознаешь, что перед тобой живое существо...
Потому что я, вся такая чистая и правильная, взглянув в жуткие черные глаза, выжила... И страстно желаю еще раз заглянуть в них.
От почти преступной мысли в животе растекается тепло. Шумно вздыхаю и зажмуриваюсь.
Вряд ли о чем-то подобном когда-нибудь мечтала другая Соня.
Соня, которая приходилась маме младшей сестрой.
Семнадцать лет назад в этой комнате, на этой самой кровати она грезила о совсем другом будущем.
Она была круглой отличницей, встречалась с мальчиком, собиралась поступать на прикладную математику в престижный вуз в Городе. Но, за два месяца до моего рождения, ее зверски убили. На том самом пустыре.
Если верить рассказам мамы, именно с тех пор все в нашей образцово-показательной семье пошло наперекосяк: у деда съехала крыша, и по его настоянию меня тоже назвали Соней. Сам он так и не отошел от произошедшего — молча бродил по дому, целыми днями сидел за дочкиным столом, рассматривал ее фотографии.
Когда мне исполнилось пять лет, он умер. Тогда же окончательно распался мамин студенческий брак, отец смылся в неизвестном направлении, и бабушка забрала меня к себе — окружила заботой, пока мама в Городе пыталась устроить для нас нормальную жизнь.
Я должна была переехать к ней, но бабушка не позволила.
Наверное, мама страдала, но потом снова вышла замуж, родила Масика, похудела, помолодела и стала счастливой. Здесь она бывает наездами. И в глаза бабушке старается не смотреть.
Растопыриваю пальцы и дую на них — идеальный маникюр испортил смазанный лак на мизинце, но я даже не пытаюсь исправить изъян.
Итак, у бабушки есть только я — ее надежда и опора, смысл жизни, свет в окне...
Казалось бы — причем здесь Урод?
Урод — сынок того самого поехавшего маньяка-убийцы.
Ребята ждали его появления в классе, как шоу — просьба класснухи «не обострять отношений с новым мальчиком» прозвучала дико. Но мои слова, сказанные утром Саше, подтвердились — Урод, даже обзаведясь компроматом на меня, не собирался сегодня приходить в школу.
***
5. четыре
Всю ночь не могу уснуть, сражаюсь с одеялом и наглыми глупыми мыслями и утром мечтаю лишь о чашке крепкого до густоты кофе, но бабушка ставит передо мной стакан молока и блинчики — один из семи видов ежедневного, повторяющегося из недели в неделю завтрака. Я не люблю молоко — осушаю стакан в два глотка и зажимаю нос, чтобы оно хотя бы на время улеглось в желудке. Сегодняшнее меню — меньшее из зол. Овсянка — вот что я ненавижу до дрожи, но завтра буду с улыбкой и показным удовольствием есть и ее. Потому что знаю, кто предпочитал эту гребаную овсянку.
— Спасибо, бабуль, очень вкусно! — Мои глаза светятся тихим счастьем.
— Все, Соня, я убегаю. Не забывай звонить мне! — Бабушка поправляет очки и смотрит из прихожей с таким теплом, тревогой и благоговением, что я невольно отворачиваюсь.
***
Перед первым уроком школа напоминает курятник — в рекреациях и классах идет непрекращающаяся война за территорию и авторитет.
По коридору шагаю легко, будто лечу — парни и девчонки привычно замолкают, когда я вплываю в класс. Чувствую кожей направленные на меня взгляды — громкое обожание и тихую ненависть, но радостно приветствую всех:
— Привет, ребята! — горло все еще дерет от вызванной дома в ванной рвоты.
— Привет, София! — ослепительно улыбаясь, с третьей парты кивает Саша, и тупая боль снова отравляет душу. Когда-то он дарил искренние улыбки только мне, сейчас же их для меня почти не случается, даже если поблизости нет его стервы Наташи.
— Здравствуй, Александр! — бодро отвечаю я, со вздохом облегчения и разочарования занимая свой стул — Урода в классе нет.
Я жду его появления, по венам бежит электрический ток, ставший причиной ночной бессонницы и легкого утреннего недомогания. Кружится голова.
Первым уроком сегодня алгебра, а наша математичка, катаясь в отпуске на водных лыжах, заработала сложный перелом обеих ног и до сих пор находится на больничном.
Подстава... Эта учительница жалела меня и всегда завышала оценки, а вот назначенный на замену Венедикт Семенович — старый хрыч Веник — славится запредельным занудством и паскудным характером.
Обреченно наблюдаю, как он, стоя на цыпочках, дрожащей рукой выводит на доске номера задач для самостоятельной работы. Покончив с этим, Веник быстро ретируется к орущим семиклашкам – произошла накладка в расписании, и он разрывается между двумя кабинетами, почти впадая в истерику.
Как только за ним закрывается дверь, класс превращается в гудящий улей: над шуточками Саши смущенно хихикают влюбленные девчонки и громко ржут верные дружки.
В панике листаю учебник — я должна решить идиотскую самостоятельную на пять, но дела мои откровенно плохи. Точные науки — не мой конек. Это Соня в них шарила.
***
Часы над доской отсчитывают последние минуты урока, а пятая задача так и не поддалась решению. Идти на риск и просить помощи у соседки по парте — серой мышки Алены, я не могу: статус отличницы не позволяет.
Похоже, будет тройка. Значит, вечером меня ожидает тяжелый разговор с бабушкой, ее встревоженный, полный осуждения взгляд, вздохи, стоны, периодический мерный гул тонометра и шуршание упаковок с таблетками среди ночи...
Черт. Внутренности скручивает приступ внезапной изжоги.
Как же не хочется подрывать бабушкино доверие своей безалаберностью и никчемностью!
За окном начался дождь, порывы ветра ломают ветки, сизые голуби срываются с проводов и скрываются в чердачном окне под скатной крышей соседнего дома.
Отстойное время года в отстойном городишке, отстойное утро, отстойная жизнь.
Внезапный сквозняк шелестит тетрадными листками — резко распахивается дверь и в класс вваливается Урод.
Он выглядит невменяемым — не знаю, по какой такой привилегии ему позволили быть здесь, ведь в десятом классе нашей школы подобной швали не место!
Он садится прямо на учительский стол, молча обводит взглядом притихших ребят и фокусируется на мне. Бледное лицо расплывается в жуткой, отмороженной улыбке.
Урод подносит ко рту руку и, с вызовом глядя мне в глаза, изображает рвотные позывы.
От шока закладывает уши. Задыхаясь, я в ужасе наблюдаю за представлением — Урод высовывает язык, похабно проводит им между пальцами, подмигивает мне и снова оскаливается, транслируя чистую разъедающую ненависть.
Он рисуется, издевается, дает понять, что знает мой грязный секрет, что я бессильна.
Рассеянно моргаю, опускаю голову и деловито хватаюсь за ручку.
Его семейка превратила жизнь нашей семьи в ад, но Уроду, похоже, мало. В ад он вознамерился превратить еще и мою жизнь! Неужели он приперся сюда учиться только ради этого?
От навернувшихся слез «иксы» и «игреки» пляшут в клеточках.
Класс сотрясает грохот упавшего стула — в два шага Саша подскакивает к Уроду и выволакивает его из кабинета, следом в коридор выбегают Сеня и Тимур.
Все ущербные личности в школе не понаслышке знают, что такое кулаки этой троицы — похоже, сейчас с ними познакомится и Урод. Странная смесь облегчения и сожаления снова теснится в груди.
Раздаются сдавленные смешки:
— Наумова, кажется, ты ему нравишься!..
— Что? Кому? — переспрашиваю, и Алена смеется:
— Уроду! Не Саше же...
— Не смешно!.. — огрызаюсь, и все разом затыкаются.
***
Урод возвращается только перед звонком: зажимая ладонью нос, он ухмыляется и вразвалочку проходит к пустому месту — последней парте в третьем ряду и стулу с отломанной спинкой.
Обжигающая чернота проникает в самые глубины души и перетряхивает их в момент, когда наши взгляды цепляются друг за друга. Роняю ручку и, мучительно краснея, лезу под стол. Я пялилась. Он заметил. Как это вообще могло со мной произойти?..
***
6. пять
В любой человеческой общности существуют устоявшиеся нормы и правила, и индивиды просто следуют им, не задумываясь, что их можно нарушать.
Наша семья — я и бабушка — тоже общность. И в ней есть культ. Культ моей навсегда юной тети. Все в нашей семье ему подчинено: обстановка в доме не меняется, вещи убиенной в полном порядке висят в платяном шкафу по соседству с моими, ее тетрадки, учебники и сувениры пылятся на моих полках...
Из-за этого в детстве Саша до судорог боялся у нас ночевать.
Здесь не принято плакать, нужно излучать оптимизм и улыбаться, храня в душе священную скорбь. А вот я просто улыбаюсь. Я не застала свою тетушку и не понимаю, почему должна убиваться по тому, кого ни разу в жизни не видела, с кем не перемолвилась и парой фраз, по тому, кто ни разу мне не улыбнулся и не взглянул в глаза.
Из семейных преданий следует, что моя тезка и предшественница была сверхидеальной и сверхперспективной...
Это из-за нее я страдаю. И совсем, нисколечко, не скорблю.
Хорошо, что бабушка не догадывается о моей темной стороне.
А я никогда не решусь признаться, что изо всех сил мечтаю поступить в театральное училище в Городе, вместо того чтобы учиться тут, в филиале математического вуза, что хочу жить с мамой, что не шарю в математике, что вечно думаю не о том. И не о тех.
Этой ночью, например, я тоже много думала — анализировала, фантазировала, искала выход.
Урод дал понять, что я в его руках, что мне лучше не рыпаться. Черт возьми, он умный — сразу нейтрализовал именно меня, потому что в классе только я реально точу на него зуб.
А еще он, по-моему, симпатичный... Нет, он — псих и ублюдок, и то, что я чувствую к нему, здорово смахивает на стремительно развившийся стокгольмский синдром.
Хватит с нашей семьи жертв. Мне нужно опустить Урода с небес на землю, окунуть в привычную грязь, чтобы он не смел больше пренебрежительно относиться к школьной королеве.
...Но проклятая запись того, как я блюю в кустах, запросто поставит под сомнение любой статус и титул.
***
Жуткий, почти ноябрьский холод накрыл город. Кутаясь в плащ и борясь с потоком встречного ветра, ковыляю через пасмурную промозглую осень, но счастливая злорадная улыбка майским солнышком сияет на лице — уже утром, умываясь и разглядывая в зеркале странно золотистые локоны, я все же додумалась до блестящего решения своих проблем.
Даже если Урод разошлет всем эту чертову запись, он не победит. Я расплачусь при всех, затрясусь в праведном гневе, скажу, что в тот день сильно отравилась, а он, вместо того чтобы оказать помощь, просто снимал мои мучения и угрожал.
— Урод, что с него взять! — репетирую вслух речь, которую произнесу в классе.
Всего и делов-то — мое слово против его слова. Потрясающий, гениальный выход!
Прямо сейчас я пойду к Саше и навру, что Урод приставал ко мне на Заводской, что он выхватил у меня пакет с яблоками и разорвал, что он обещал расправиться со мной, даже ударил, и только чудо тогда спасло мою жизнь.
Ох, кажется, кое-кто сегодня недосчитается нескольких зубов...
Я со всех ног бегу к школе и направляюсь прямиком к скучающему на крыльце Саше — воплощению надежности и утраченных надежд.
— Доброе утро! — начинаю наш ежедневный ритуал и заглядываю в его глаза, но он только хмурится.
— Утро добрым не бывает, Сонь, — Саша исподлобья глядит в сторону ворот, и я оборачиваюсь.
Урод в форменном пиджаке, брюках и стремном черном пальто бодро чешет к школе в компании огромного, как бабушкин шкаф, Воробья.
— Нас вчера к директору из-за него вызывали... — цедит Саша. — Бить Уроду морду в стенах школы больше нельзя... Если будет ходить в крови или настучит, мы с пацанами вылетим следом за этим ушлепком. А сегодня вон — сюрприз, полюбуйся. Этот хрен его все утро сопровождает по району. Ну что это такое, а? Все равно я его достану, вот увидишь!
— Но вы же втроем, а их только двое... — с прискорбием осознавая, что гениальный план только что накрылся, брякаю я.
Саша смотрит на меня как на больную, но молчит.
***
В коридоре первого этажа царит шум: возгласы, вопли, дружный смех. Получив номерок, выхожу из раздевалки и наконец могу видеть причину всеобщего оживления... Девятиклассница, хромая девочка, страдающая детским церебральным параличом, изгой и извечный объект насмешек, под хохот и улюлюканье ребят пытается пройти к нужному кабинету. По ее пунцовым щекам катятся слезы, руки сжаты в кулаки.
Она перешла в нашу школу в прошлом марте и с тех пор каждый день попадала под пристальное внимание местных старожилов.
Я вижу, что на сей раз их так развеселило... Эта девочка всегда носила широкие брюки, а сегодня на ней школьная форма: пиджак и юбка выше колен. И искривленные болезнью ноги выставлены напоказ.
— Красотка! — громче всех глумится Саша. — Тебе идет!
— Так и ходи всегда! — блеют Сеня и Тимур. — Секси!
То, что происходит, не смешно. Но меня оно не касается.
— Вы дебилы, вы знаете? — тихо сообщаю Саше.
— Не без этого, — соглашается он. — Но скажи, София: она что, не видела, во что вырядилась?
— Так ведь с этого года форма обязательна для всех...
— Ну и что? — ржут ребята.
Для фриков наша школа является филиалом ада на земле — Саша и его друзья напрямую к этому причастны.
Мысленно благодарю Соню за то, что, вечно стараясь соответствовать ей, я не выросла уродкой и неудачницей. Поудобнее перехватываю рюкзак и собираюсь свалить, но приступ головокружения заставляет на пару секунд привалиться плечом к стене.
Черный взгляд мелькает и застревает на задворках сознания странной невыясненной тревогой. Верчу головой, но нет, показалось — Урода нигде нет.
***
До звонка меня все раздражает: слишком яркие лампы под потолком, химичка «с приветом», Алена, ожесточенно набирающая кому-то сообщения под партой, дождь за окном...
План мести Уроду сорвался.
А я тупо хочу есть и сейчас готова сожрать что угодно.
Срочно нужно отвлечься — достаю из рюкзака минералку без газа, делаю несколько глотков. В этот момент раскрывается дверь, и в проеме возникает Урод.
Химичка тут же начинает орать:
— Молодой человек, почему в пальто? Немедленно снимите его и сдайте в гардероб!
На манер эксгибициониста Урод распахивает черные полы и нагло смотрит в ее лицо. Все застывают, маркер из рук училки со стуком падает на пол.
Моя челюсть от удивления падает примерно с таким же стуком — на Уроде форменная клетчатая юбка!
— Как это понимать, Лебедев? — химичка в шоке пятится к окну, и Урод пожимает плечами:
— Соблюдаю ваши правила. Пришел учиться. В обязательной для всех школьной форме.
— Сразу после урока объясните это директору... — гневно повелевает учительница.
Я потрясенно мотаю головой: он реально больной. Неадекват. Он опасен для общества.
По классу проходит ропот — ребята клянутся Уроду, что достанут его и уроют, но тот лишь спокойно проходит к своей парте на отшибе.
***
До конца урока смотрю в учебник и в сотый раз читаю одну и ту же строчку. Странная тревога снова заставляет сердце биться чаще, порождает сомнения и превращается в больную нелогичную уверенность: кажется, я знаю, чью юбку нацепил на себя Урод.
И мне просто необходимо опровергнуть эту догадку.
Со звонком срываюсь с места и быстро направляюсь в столовку.
Хромая девочка из девятого стоит у подоконника и пьет сок.
На ней подвернутые форменные брюки...
В груди что-то вспыхивает молнией и тут же гаснет — это ничтожество оказалось единственным из всех нас, кто совершил ради измученной девочки добрый поступок.
Глаза щиплет, и я отступаю назад.
Неужели он — воплощение всего самого мерзкого, дурного и уродливого — оказался способным на это?
***
7. шесть
Уже пятница, конец недели.
Урод приходит и уходит в сопровождении Воробья, на переменах чаще всего просто сидит за своей партой и не отсвечивает, лишь отмороженно скалится в ответ на угрозы ребят да очень правдоподобно изображает, что я для него — пустое место.
Саша злобно скрипит зубами, но плана, как достать и отмудохать Урода, еще не придумал: сосредоточиться ему здорово мешают Наташа, с которой он постоянно обжимается по углам, и различные школьные мероприятия — он слывет активистом.
А школа полнится слухами, они растут в геометрической прогрессии.
Говорят, у Урода странные замашки — люди видели, как он ходил по коридору в пальто, но без штанов, как он зашел в женский туалет и вышел оттуда уже в юбке!.. Теперь все точно знают, что он ** *** **********... А вот директор как-то слишком лояльно отреагировал на сенсацию — за дикую выходку Уроду ничего не было. Похоже, новый директор тоже извращенец — он простил Урода потому, что тот ******** *** ***** * ********.
— А по какому праву для инвалидки сделали исключение — она теперь ходит в своем костюме, а не в дурацкой форме? — третий день ноют девчонки.
У меня трещит голова.
Урод ни на секунду из нее не выходит.
Он присутствует в классе — что-то пишет в тетрадке или сидит, развалившись на стуле и задумчиво уставившись на учителя, а мое сердце бьется слишком часто. Резкие движения, лишние неловкие жесты, пылающие уши и щеки — все оттого, что я нервничаю. Любопытство и новое тянущее чувство, похожее на ожидание, изводят и изводят меня.
Я в ужасе от себя самой.
Но мне плевать на предметы, плевать на слухи... Мне даже на Сашу плевать!
Кажется, вот так у людей сносит крышу.
***
Что я на самом деле знаю об Уроде?
Тетя Оля рассказывала, что он родился, когда его отец уже сидел в следственном изоляторе. Когда Уроду был год, неизвестные сожгли его дом во вполне благополучном Частном секторе, и престарелый дед и молодая мама с младенцем остались без крова. Дед давно умер, а Урод и его мать до сих пор ютятся в заводском бараке, жилье в котором им выделили тогда по линии соцзащиты.
Знаю, что отец Урода сгинул в тюрьме, а с матерью до сих пор не здороваются на улицах. Поговаривают, что она не в себе, что подрабатывает «кем придется» — на эти деньги и какие-то пособия они и существуют. Знаю, что Урод тусуется только с Воробьем, от которого иногда огребают наши пижоны, забредшие в Заводской район. Знаю, что Урод часто мотается в Город, и... в общем-то, это все.
Ничего из того, за что я могла бы его ненавидеть.
Но ненавидеть стало традицией. Ненависть и презрение к этой семейке я впитала с первыми сказанными мне дедушкой и бабушкой словами, с их горем и скорбью, с тихой радостью, озарявшей их глаза в моменты, когда они смотрели в мои.
У меня к семейке Урода свои счеты.
Пока мама пыталась привести в чувства бабушку и деда, а я сидела в Сашиной коляске под присмотром тети Оли, мой молодой и полный сил папочка, оставшийся в Городе, загулял.
Из-за постигшего нас страшного горя мама и папа в конечном итоге развелись, и моя жизнь не сложилась так, как должна была сложиться.
Я могла бы быть вовсе не Соней. Мама никогда не хотела называть меня этим именем.
***
Нервный, вечно раздраженный Веник, похожий на маленькую злобную чихуахуа, швыряет мне под нос тетрадь с самостоятельной работой, и я медленно раскрываю ее. Предчувствие не обмануло: под задачами сияет досадный «трояк». Этот придурок Веня даже не принял во внимание мои прошлые заслуги... Алена с любопытством заглядывает за мою руку, и я тут же отгораживаюсь от нее локтем.
Я никчемная и глупая, сколько ни бейся и ни изображай из себя умницу. Пожалуй, ничего не стану рассказывать бабушке, а чертову тетрадь просто спрячу. А потом порву.
***
Шаркая по паркету массивными туфлями на платформе, патрулирую школу — мне постоянно нужно держать Урода в поле зрения, смотреть на него, не упускать из виду.
«Чтобы он никому не показал видео», — напоминаю себе о причинах подобного поведения.
Урода нигде нет. Даже интересно, куда можно подеваться в нашем тесном храме науки?..
Хочется есть. Психанув, иду в столовку, но у раздаточного окна словно просыпаюсь — беру только томатный сок.
Я снова чувствую себя сильной — хожу с гордо поднятой головой и надменно улыбаюсь. Мне нравится пустота в желудке, легкая горечь во рту и чувство превосходства над девочками, уминающими булочки с изюмом.
Даже мои метания по коридорам наконец вознаграждаются: на втором этаже Урод, засунув руки в карманы пиджака, с отсутствующим видом идет навстречу.
Я зажмуриваюсь. Но меня настигает Саша:
— Сонька! — орет он из-за спины. — Посторонись!
Он обгоняет меня, довольно сильно толкает Урода плечом и смывается. Явно не ожидавший подобного Урод отлетает к окну, повалив с подоконника и без того полуживой цветок в голубом плетеном горшке.
На грохот все оборачиваются, но никто не задерживает на Уроде своего внимания.
Непонятно, какая настройка сбилась во мне: для порядка завернув за угол, я останавливаюсь и затаив дыхание наблюдаю.
Урод опускается на колени, длинными пальцами сгребает землю с грязного пола, высыпает ее в цветочный горшок, водружает цветок обратно и задерживает над ним раскрытую ладонь «руки смерти». Я не могу пошевелиться до тех пор, пока не раздается лязг звонка. Урод ставит цветок на подоконник и быстро уходит.
***
Оставшиеся уроки тянулись медленно, сомнения зудели в душе — даже карандаш с треском переломился от нажима и закатился под парту, за что я удостоилась молчаливого осуждения русички.
Со звонком вылетаю в коридор и... в замешательстве разглядываю цветок, который еще утром был увядшим.
И вижу ожившие сочные листья и проклюнувшийся бутон...
Двери опустевших кабинетов закрываются за последними вышедшими учениками. Урод, накинув пальто, вразвалочку направляется к пожарной лестнице.
Собираюсь окликнуть его, но затыкаюсь — подружки Наташи, проходя мимо, подобострастно мне улыбаются.
Драгоценные секунды потеряны. Чертыхаясь, дергаю массивную дверь запасного выхода и она, к удивлению, поддается, выбегаю вслед за Уродом на лестницу и, не сбавляя шага, кричу:
— Постой! Лебедев, стой! — Эхо отталкивается от обшарпанных стен и многократно усиливает мой голос.