- -
- 100%
- +
Я не знаю, как подступиться к шокирующему факту, что Кнопка завтра не раскроет с ноги хлипкую дверь клуба и не обрушит на меня очередную порцию едкого сарказма. Или не пройдется по моим внешке, стилю и моральному облику. Или не поделится яблоком...
Энджи отводит меня на кухню, кладет на стол таблетку, наполняет водой высокий стакан и встает слишком близко. Холодные ладони опускаются на мои онемевшие щеки, лишая возможности отвернуться.
— Та девочка ведь очень многое для тебя значила, Влад?
Ее взгляд транслирует до оскомины знакомые эмоции: понимание, скорбь, презрение, животный страх. Ее слабость действует как удушающий прием.
Я молчу. На этот вопрос нельзя отвечать «да». И страх в расширенных зрачках Энджи сменяется торжеством:
— Ладно. Я в спортзал, потом заскочу в салон и в офис. Ты хреново выглядишь, поспи.
— Окей.
Машинально выполняю поставленную задачу: добираюсь до своей комнаты, заваливаюсь на кровать, но сна нет и в помине. Над головой плавно качается серый потолок с рядами погасших светильников, за окном сгущаются черные тучи.
На миг веки слипаются, и я вдруг отчетливо вижу Кнопку. Она во вчерашней мешковатой толстовке, рыжие волосы выбились из плена резинки и дыбом стоят на макушке. Пальцы с облупленным черным лаком крепко вцепились в рукав моей грязной «счастливой» футболки.
— Ты бы хоть, я не знаю... ресницы подкрасила... Ты же девочка, Дин... — Не могу удержаться от шпильки, но она пропускает ее мимо ушей:
— Не заговаривай зубы, аристократ. Ты вкуриваешь? Одному человеку очень нужна помощь!
— Ну так помоги. — Оклеенные постерами стены ВИП-зала причудливо извиваются, я накирялся и не настроен на разговоры, но Кнопка злобно прищуривается и преграждает путь:
— Я и помогаю! Но хочу, чтобы это сделал именно ты.
— Знать бы еще, за что мне такая честь?
— Ты хоть и дебил, но общительный. Помоги ей освоиться...
Я в голос ржу и едва не давлюсь теплым пивом:
— Кнопка, твоя метаирония — отдельный вид искусства! Я себе-то помочь не могу!
— Идиот, я бросаю спасательный круг и тебе! Может, так до тебя наконец дойдет, что ты не один такой и пора выбираться?
— А если я скажу, что не хочу? — Язык заплетается, стесанные о землю ребра нехило болят. О навязчивости Кнопки тоже можно слагать легенды, и я потихоньку завожусь.
— Тогда я отвечу, что ты не умнее аквариумной рыбки! — Кнопка уже в ярости и обрушивает на меня ее безудержный поток: — Ты страдаешь и даже не рыпаешься. Ты тонешь в своем дерьме. Ты... ты меня бесишь!!!
На закидоны Кнопки я обычно реагирую сдержанно и в целом ценю ее прямоту. Но эти слова пробиваются через заржавевшую броню равнодушия и задевают. Сильно. Еще и Энджи напилась, и неотвратимость встречи с ней бьет по нервам...
И я рычу сквозь сведенные челюсти:
— Ты достала своими шефскими проектами, Кнопка. Займись чем-нибудь другим и больше не лезь ко мне! Ты понятия не имеешь о дерьме, в котором я тону. Ты даже близко меня не знаешь!
Ее пылающие праведным гневом глаза вдруг гаснут. Это не разочарование, не обида, не злость. Это... признание абсолютного поражения.
— Я отлично изучила тебя и понимаю, что недостаточно хороша. Моей помощи ты никогда не примешь... — Кнопка быстро стирает ладонью стекающую слезу, разворачивается и, натыкаясь на столики, выбегает из зала. Оттолкнув возникшего на пути Дэна, нагоняю ее у самого выхода, но она вырывается из моих ослабевших клешней и провозглашает:
— Пошел ты. Вот что я скажу тебе, Владик. Гори в аду!
В помещение врывается сырой ночной ветер, за спиной Кнопки хлопает стеклянная дверь, повисает тишина. Тряхнув головой, плетусь к барной стойке, опрокидываю последний шот и подмигиваю офигевшим ребятам. К крыльцу медленно подползает такси.
«...Ты проклятый. Последний, с кем нужно связываться. Тебя нельзя любить. Из-за тебя оборвалось столько жизней...»
Перспектива, обрисованная Соболевым, вдруг становится суровой реальностью. Меня посадят... И пофиг. Чем не вариант избавления... от такого урода, как я.
В груди воцаряется сказочная беззаботность — работает таблетка Энджи, но скоро ее действие заканчивается, и я опять пропускаю удар под дых.
Кнопка умерла... Ее больше нет.
Вскакиваю как ошпаренный, меняю брендовую футболку на «счастливую» отцовскую, мысленно отдаю Энджи должное — за то, что постирала мои шмотки, — и, побросав в рюкзак айфон и ключи, сваливаю из ее мрачного царства.
***
Городские задворки окутаны изморосью и ранними сумерками, но вокруг «Черного квадрата» уже собрался народ. Угрюмые парни и девчонки молча топчутся у ступеней клуба, и от глухой тишины, накрывшей улицу, у меня подгибаются колени.
Ребята кивают мне, но тут же отводят глаза. Охранник Толя делает вид, что очень занят настройкой монитора, и не спешит выдавать бумажный браслет. Перепрыгиваю через стальной поручень, натыкаюсь на парня в черной бейсболке — бледного, заторможенного, словно одеревеневшего, и с трудом узнаю в нем Дэна.
— Привет! — Под его пустым взглядом я рефлекторно отступаю на шаг. Он игнорит протянутую для пожатия руку.
— А, Влад... Тебе здесь больше не рады.
— Слушай, мне жаль. — Рот изрыгает несусветную тупость: все оттого, что мозг в отключке и не задействован в мыслительном процессе. — Как это случилось? Что произошло?
— Переживаешь за свой зад? — понимающе кивает Дэн, но восковая маска на его лице не меняет выражения. — Расслабься, это был несчастный случай. Но это ты довел ее до истерики, и она побежала на красный. Ты постоянно пользовался ее добротой и кидал, в упор не замечая очевидного... Я спускал тебе это, пока она была жива, думал, что Динка сильная и сама со всем справится. А она не справлялась... Отвали, Влад. Я заступлюсь за нее. Хотя бы сейчас...
Дэн сокрушен, он скорбит и едва вывозит, а я давно забыл, что такое сочувствие.
Кнопка всегда была рядом, но я упивался только своей болью. Мне было на всех наплевать... Я даже не могу вспомнить цвет ее глаз.
Мне нечем дышать, сердце не бьется, но я расправляю плечи и снова встаю напротив Дэна:
— Я уйду. И больше сюда не сунусь. Только... Напоследок врежь мне по щам.
Дэн отмирает, трясет запястьем и резко заряжает мне кулаком по зубам. В нос ударяет запах ржавчины, что-то хрустит, но в мозгах проясняется.
— Спасибо, брат. — Я сплевываю на пол кровь и, спрятав руки в карманы джинсов, выхожу через освободившуюся от преграды рамку металлоискателя.
Ветер яростно треплет кусты, растущие вдоль исписанного мною бетонного забора, взгляд цепляется за черные строчки стихотворения, и я тихонько продолжаю их вслух:
«...В сонме ангелов — Ленора,
та, чье имя навсегда
В этом мире стерлось —
без следа...»
Все, чем я по-настоящему жил в последние три года, было накрепко связано с Дэном и Кнопкой. Я был малолеткой, но Дэн общался со мной на равных. А у Кнопки для меня всегда были припасены носовые платки, мотивирующие щелбаны и мятные конфетки...
Из разбитой губы течет что-то теплое, но я заслуживаю гораздо больших страданий.
Достаю телефон, на ходу фотографирую окровавленный фейс, кидаю на стену нашего паблика и пишу в заголовке:
«А вот и возмездие. Прощайте, ребята».
Спустя секунду прилетает первый комментарий:
«Она умерла из-за тебя».
— Справедливо. — Я усмехаюсь. — Приглашаю вас плюнуть на мою могилу. Если, конечно, Энджи удосужится меня похоронить.
Словно оплакивая самую добрую девчонку на свете, тучи разверзаются потоком холодного дождя.
Грязь пузырится и шипит под убитыми вэнсами, точно такая же по самую глотку скопилась в моей душе... Ломлюсь вперед, ни черта не видя и не разбирая дороги.
Сцену в парке уже демонтировали и увезли, остался только помост для музыкантов, играющих живую музыку по вечерам, и голый асфальт танцплощадки.
Дождь стучит по темени, плюет в глаза, хлещет по щекам.
Снимаю с плеча рюкзак, бросаю его в лужу и, хлопнув в ладоши, на счет три подлетаю к мутным белым небесам. Электрик буги, нижний брейк, хаус, стрит-джаз... движения переплетаются и наполняют мышцы чистой энергией, за спиной вырастают крылья, монотонный нойз ливня вдруг обретает мелодию и ритм.
Я зажигаю в последний раз — закрываю глаза, и Кнопка поднимает вверх большой палец. Посылает мне воздушный поцелуй, аплодирует и звонко смеется.
***
Глава 8. Эрика
В тюлевой занавеске запутался ветер, орхидея, недавно переселившаяся из цветочного магазина на мой подоконник, выпустила еще один бутон.
Сладко потягиваюсь и откидываюсь на подушку, старый диван жалобно скрипит.
В разговоре с мамой я изрядно преувеличила удобства съемной квартиры, но, убегая из дома, была готова ночевать даже на грязном полу вокзала, так что моя благодарность Кнопке не знает границ.
Раннее пасмурное утро заглядывает в окно. В столице еще глубокая ночь.
Я теперь даже в новый день вхожу раньше, чем Костя...
Отбрасываю плед, шлепаю босиком на кухню, нажимаю на кнопку электрического чайника, засыпаю в пиалу ложку молотого имбиря и осматриваюсь. Пара шкафчиков, плита, холодильник, стол, табурет. Даже не верится, что все это несколько месяцев будет в моем полном распоряжении!
Не хочу думать на перспективу. Отдыхаю душой. Зализываю раны — те, что еще свежи и могут поддаться лечению.
Голова еле слышно побаливает, мучает жажда, пальцы слегка дрожат — кажется, это и есть пресловутое похмелье.
В красках припоминаю прошлый вечер и, прикрыв рот ладонью, хихикаю — я еще не умею радоваться в полную силу и иногда даже не знаю, какая из мыслей или эмоций принадлежит мне самой, а какая — навязана Костей, но вчерашний праздник непослушания точно стал самым ярким моментом в моей жизни.
Отчего-то перед глазами возникает пьяный неприкаянный парень и его улыбка, обращенная сразу всем и никому. Меня покорило то, что он делал на сцене, его раскрепощенность, дьявольская увлеченность танцем и потрясающее владение телом. Его исступленное стремление к свободе и умение управлять толпой.
Я-то на подобное не способна...
Костя высмеивал мои хобби: раз ни черта не умеешь, лучше не браться. Впрочем, сам он в свободное от учебы время только критиковал, бесился и смаковал чужие провалы.
«...Я говорил тебе, что не ем грибы. Говорил же? Да? А что тогда у меня в тарелке? Я тебе сейчас эту салатницу на башку надену, дура тупая!..»
Раздается щелчок, и я вздрагиваю. Пару секунд смотрю на чайник, но не вижу его — сноп фарфоровых осколков исчезает в тумане, сердце бьется в глотке.
— Сам такой, — проморгавшись, бубню под нос, заливаю имбирь кипятком и возвращаюсь в уютный кокон из пледа.
Набираю номер Кнопки, но автоинформатор грустно сообщает, что она не в сети.
Ну конечно же: девчонка спит после ночной тусовки и видит десятый сон. Договоренности подождут. Это мои биологические часы сошли с ума из-за стресса и переезда.
На удивление, верный ноутбук, преодолевший вместе со мной тысячи километров, все еще держит заряд батареи.
Я предусмотрительно снесла все профили, сменила адреса почтовых ящиков, удалила любые упоминания о себе, до которых смогла дотянуться. Теперь у меня пустой аккаунт, озаглавленный чужим именем, и единственный диалог — с Кнопкой.
Раскрываю страницу и пишу ей:
«Я навела порядок и немного освоилась. После шоппинга приглашаю в гости».
Пару минут ожидаю ответа, но она не появляется онлайн.
Ради любопытства просматриваю ее интересы — книги, комиксы, аниме, молодежные сериалы.
Самое верхнее сообщество из списка посвящено Дэну, их клубу и фестивалю, в нем анонсы мероприятий, релизы новых треков, обсуждения и множество фотографий: выступления, поездки в другие города, катание на продуктовых тележках по парковке универмага, скейты, велосипеды, граффити, посиделки с гитарами у костра. Почти в каждом кадре есть этот парень, Влад...
И от него очень трудно оторвать взгляд.
Костя утверждает, что красивых людей в реальности не существует — это природа сыграла с человечеством злую шутку. Достаточно обладать набором определенных черт, которые считываются подсознанием как «беззащитные», «детские», «милые», и дело в шляпе — готов красавчик. А человек при этом может быть полным придурком или отъявленным негодяем... Возможно, в случае с Владом эта теория действительно работает. Но, как бы там ни было, при рождении он точно сорвал джекпот.
А вот одутловатый, склонный к полноте Костя красавцем никогда не был и ничего не собирался менять — тренажерный зал называл тусовкой стероидных импотентов, а барбершоп — сборищем напомаженных женоподобных мальчиков. Он предпочитал классические шмотки и одну и ту же короткую стрижку, и иногда мне было неприятно на него смотреть.
Впрочем, я тут же корила себя за это, взывала к своей совести и осознавала ответственность — если бросить такого невзрачного индивида, он никогда не найдет себе пару... Девочки не стали бы вешаться на него гроздьями, как вешаются на сияющего друга Кнопки.
Ответственность перед Костей уступила место инстинкту самосохранения, когда я впервые задохнулась от удара кулаком в живот. Но если бы не форум, помощь Кнопки и ее призыв больше не терпеть, я бы терпела — настолько была деморализована.
В обед звонит мама, и ее тон заставляет напрячься:
— Эрика, я сбросила тебе на счет пару тысяч. Прошел перевод?
— Да, спасибо, мам. Но не нужно было... Пока хватает того, что подарила бабушка.
— Даже ей не скажешь, где ты сейчас?
— Скажу. В свое время.
— Костя в шоке... Весь вечер у нас просидел. Может, прекратишь его мучить? Лена тоже в недоумении. За что ты так обошлась с ее сыном?..
— Пока, мам.
Я отключаюсь и отшвыриваю телефон на диван. В груди буйным цветом расцветает вина, дыхание распадается на поверхностные вздохи. Костя так убедителен в своей непогрешимости, что сомневаться в себе начинаю даже я...
Влезаю в черные скинни и серый свитер, подхватываю рюкзак и спускаюсь на улицу: необходимо проветрить мозги. Крокодильи слезы Кости — игра на публику. Он знает, что мама расскажет мне о них. И знает, что я отреагирую.
И я ненавижу себя за то, что не могу перегрызть опостылевший, истрепанный, но все еще крепкий поводок, которым он меня к себе пристегнул.
Уютная улочка, поросшая старыми кленами, плутает между кирпичными пятиэтажками с голубятнями на крышах. Тут до слез спокойно и уютно, но мне не хватает нависающих над головой высоток и шумного, продуваемого сквозняками метро — символов насилия над сущностью человека.
Попытка связаться с Кнопкой опять ни к чему не приводит, и смутная тревога холодком пробирается за шиворот.
Где же она? Готовится к началу учебного года? Но мы договорились вместе пройтись по магазинам...
Может, она уловила мой слишком пристальный интерес к ее другу?.. Тогда справедливо. У нее действительно есть повод мне не отвечать.
Сверяюсь с навигатором, на ходу запрыгиваю в тронувшуюся маршрутку и еду в торговый центр.
***
Местные магазины почти не отличаются от тех, что мы с мамой посещали по выходным: похожий ассортимент, те же марки, только цены отчего-то ощутимо выше.
Мысленно благодарю бабушку за подаренные на день рождения деньги, приношу в примерочную целую охапку вещей — ярких, крутых, небанальных — и вечность кручусь перед зеркалом. Мне нравятся все, к тому же за шторкой нет Кости — не нужно будет отбиваться от его авторитетного мнения. Но выбрать приходится только те, что прикрывают уродливый розовый шрам.
Я ем на фудкорте перченые крылышки, от которых у Кости приключался гастрит, с особенным удовольствием вытираю руки о джинсы, допиваю колу и, подхватив бумажные пакеты, бегу к выходу и ныряю в теплое нутро маршрутки. Снаружи сплошной стеной стоит ливень, мелькают размытые фары авто и огни фонарей.
Стряхнув с волос холодные капли, плюхаюсь на жесткое сиденье возле печки и достаю телефон.
Кнопка по-прежнему не берет трубку, в сети ее тоже нет. Зато со страницы ребят на меня взирают ясные серые глаза Влада, и я словно лечу на качелях над пропастью...
Но, глубоко вдохнув, внезапно осознаю, что он слишком бледный, криво ухмыляется рассеченной губой, а его подбородок испачкан кровью.
Под фото странная подпись:
«А вот и возмездие. Прощайте, ребята», и тысячи комментариев:
«Она умерла из-за тебя».
«Позер».
«Конченая мразь».
«Вспомни, как она утирала тебе сопли, а ты постоянно ее динамил».
«А про Ульяну ты еще не забыл?»
С закрепленного поста улыбается Дина, перечеркнутая черной траурной ленточкой.
«Наша любимая сестра и подруга Дина трагически погибла. ДТП. Прощание состоится 2 сентября в кругу родных и самых близких друзей.
«Вечная память, Кнопка. Ты навсегда в наших сердцах».
Я чувствую приближение липкого, одуряющего бессилия, перед глазами взвивается рой мелких мушек. Глупо и долго-долго пялюсь на Дину, снова и снова перечитываю короткий текст, всхлипываю, отворачиваюсь к окну и беззвучно и горько рыдаю.
Мы не успели стать лучшими подругами — я стрессовала, нервничала, боялась, что Костя обнаружит следы нашего общения... и толком ничего не узнала о ней.
Она была одинокой. Гордилась братом. Безответно любила...
А еще она меня спасла.
***
Глава 9. Влад
«...После тебя закончится моя жизнь...»
Спутанное сознание внезапно возвращает мне зрение, а с ним — сколотую кафельную плитку в мыльных потеках, черную плесень на потолке и тошнотворно грязную, порыжевшую ванну, ежедневно принимающую по сорок человеческих тел. На ее краю пристроились мои ноги в видавших виды вэнсах и клетчатых штанах.
Я лежу в остывающей воде, и толстовка пузырем плавает в ржавой мути.
...Надо бы сказать деду, что кровь у нас ни хрена не голубая...
В дверь кто-то осторожно скребется, соседка из девятой комнаты конфузливо интересуется:
— Все еще занято? Там кто?
— Владик там засел, теть Валь. Давно уже. Воду льет, а Князь три месяца за коммуналку не платит.
Раздается настойчивый стук:
— Владюша!
«...Стук раздался, но слышнее, чем звучал он до того.
Верно, что-нибудь сломилось, что-нибудь пошевелилось,
Там, за ставнями, забилось у окошка моего,
Это — ветер, — усмирю я трепет сердца моего,
— Ветер — больше ничего…»
— Владюша! Открывай!
...А вот хрен вам…
— Владюша!
...Какой я вам «Владюша»…
— Юль, отца зови. Живо!
Топот Юльки и причитания тети Вали прерывает густой бас:
— Влад! Открывай, придурок мелкий!
Сосед сегодня не на дежурстве. Мне «везет», впрочем, как всегда.
— Раз, два, три!
Дверь с чудовищным грохотом слетает с хлипких петель и осыпает пол вековой трухой.
— Владюша, ты что же это, а?! — воет соседка. — Кто-нибудь, позвоните его матери!
...Не надо матери...
— Расступитесь! Юлька, тащи жгуты! — командует сосед.
К счастью, я снова отключаюсь.
***
— Очнулся, идиот? — Из света в конце тоннеля материализуется круглое румяное лицо Юльки. Судя по знакомым выцветшим обоям и годами не чищенной хрустальной люстре, торчащей из середины потолка, я заново родился в комнате соседей.
— Какого хрена, Юлия? Затащила-таки меня в свою кровать? — хриплю я и не узнаю голос.
Юлька злобно прищуривается:
— Ага, мечтай! Если бы не папа, над тобой бы сейчас уже ржал судмедэксперт.
Приподнимаюсь на локтях, и чудовищный «вертолет» заваливает меня на подушку. Я морщусь:
— И почему он бы ржал?
— Потому что не нашел бы в твоей тупой башке мозгов!
Превозмогая дикую боль в запястье, накрываю рукой глаза.
— Ох, Юля. Отчего-то очень многие с тобой солидарны.
— Это факт. Просто смирись, Влад. И давай сюда свою граблю. — Она осторожно разматывает бинт, щедро льет на раны перекись водорода и, словно заклинание, приговаривает: — Красота. Ну красота, правда же? Мы швы наложили. Хорошо, что сухожилия целы, а то как бы ты потом свой брейк танцевал?
В душе черными крыльями хлопает ворон, но слабость выталкивает меня из пучины скорби обратно в невыносимо солнечное утро.
Только такой придурок, как я, мог надумать вскрываться, когда сосед, работающий врачом на скорой, и его дочь — медсестра хирургического отделения первой городской больницы — были дома.
Если бы вчера моя башка варила так, как нужно, я бы сначала проверил их комнату. И сейчас, глядишь, сидел бы рядом с Кнопкой на облаке и беззаботно болтал ногами...
Впрочем, я себе льщу. На том свете меня тоже ждет котел с кипящим дерьмом.
Юлька прячет чистую марлевую повязку под эластичным бинтом, закрепляет его края пластырем и удовлетворенно кивает:
— Все, как новенький. Дуй к себе, Анжела звонила — с минуты на минуту прискачет. Да, надень кофту с длинным рукавом, мы ей ничего не сказали!
***
Выбираюсь из-под Юлькиного одеяла и едва не падаю на пол. Стены кружатся, как адская карусель. Меня мутит.
Юлька ржет вслед:
— Штаны твои на стуле, кисейная барышня!
По пути хватаю постиранный и высушенный прикид, натягиваю штаны и замызганную отцовскую толстовку с надписью Nirvana и вываливаюсь в общий коридор, провонявший сыростью и жареной картошкой.
Я ловлю полноценный приход с потемнением и яркими звездочками в глазах и яростным свистом в ушах. Умываюсь на кухне ледяной водой, локтем толкаю фанерную дверь, огибаю древний полированный шкаф и, вцепившись в его угол, борюсь с подкатившей дурнотой.
Видимо, плавал вчера я все же долго.
Отдышавшись, поправляю рукава и матерюсь в голос: в потертом кресле Князя, как на гребаном троне, восседает разъяренная Анжела и вертит в руках мой сдохший айфон.
— Что с лицом?
— Не поверишь: неудачно упал.
— Где ты был, шакал? — Ее губа, все еще распухшая от недавней инъекции филлеров, жутко кривится. — У этой шаболды ночевал?!
— Не знаю, о ком ты. — Без сил опускаюсь на край притаившегося за шкафом дивана и жду: оплеухи, истерики или поцелуя с языком... мне пофиг. Все равно ничего не смогу предпринять.
Она подсаживается рядом, проводит кончиком носа по моей шее и вкрадчиво шепчет:
— У вас ведь что-то было, да?
Мотаю больной головой, и в ней катается пудовая гиря.
— Посмотри мне в глаза, — придерживая мой подбородок, воркует Энджи, сканирует меня взглядом и ухмыляется. — Вот так... Хорошо...
То, что она углядела в моем гнилом нутре, моментально улучшает ей настроение.
— Знаешь, Влад, я горжусь, что ты вырос таким. — Она гладит меня по волосам, запускает в них пальцы и резко тянет.
— Каким? — зашипев от боли, на всякий случай уточняю я.
— Разборчивым. Холодным. Равнодушным. Разумным...
— Да уродом я вырос, Энджи! — не выдержав, перебиваю ее тошнотворный бред и рывком высвобождаю свои патлы. — Хватит ломать комедию, зачем пришла?
— Чтобы подвезти тебя до университета. Как чувствовала, что ты туда не собираешься, ленивая мразь.
Она встает, снимает с дверки шкафа полиэтиленовый чехол, разворачивает его и бросает на меня черный пиджак, отутюженную белую сорочку и темно-вишневый галстук.
— Ох, как здорово, Анжел! — Я с пристрастием его оцениваю. — Вот на нем и вздернусь.