О носах и замка́х

– Пятна на коже, синюшность лица, цвет языка, цвет крови… Я придерживаюсь своего изначального вывода: это асфиксия.

Джаспер попытался вспомнить, что это значит. Вроде бы один из дядюшкиных коллег-докторов из больницы частенько ворчал, что галстук, который заставляет его носить супруга, вызывает у него эту асфиксию…

– Он задохнулся? – спросил мальчик.

Доктор Доу кивнул.

– Но я убежден в том, что асфиксия лишь следствие. Следствие отравления.

– Отравления?! У гремлина?! Но они ведь едят всякую гадость вроде гуталина, пьют чернила…

– Верно, но отравиться можно еще и ядом. Что-то он точно сожрал. – Доктор Доу кивнул на оцинкованный судок, полный битой фарфоровой крошки, извлеченной из желудка гремлина. – Я еще проведу дополнительные исследования для подтверждения, но, вероятно, фарфор был смазан гремлинской отравой. Судя по всему, наш пациент решил угоститься куклой, которую разбил, забравшись в дом мадам Леру.

– Вот и вся тайна, – грустно сказал Джаспер.

Он так надеялся, что смерть гремлина стала следствием каких-нибудь загадочных причин. Что его либо отравили заговорщики, либо заманила в свои сети и обвела вокруг пальца коварная незнакомка – и вот он лежит на столе, а убийца передал через него кому-то какое-то мрачное послание, и только они, Джаспер и его дядюшка Натаниэль, могут обнаружить и прочесть это послание… Но на деле все оказалось куда как более прозаично: гремлин-вредитель просто съел отраву и теперь лежал белый и холодный, а на его груди и животе багровел аккуратненько сшитый надрез в форме буквы Y.

Разочарование легко читалось на лице племянника, и доктор поспешил его утешить, но, как и всегда, сделал это в своей неловкой манере:

– Ну, Джаспер, не огорчайся, – с ноткой коронного высокомерия и целой симфонией обычного занудства сказал он. – Должен заметить, не каждый труп таит в себе загадку. Чаще всего люди умирают так же скучно, как и жили. Кругом обитают сотни бессмысленных существ, которые однажды так же бессмысленно поскользнутся, подавятся, задохнутся, утонут, разобьются, угорят от газа, попадут под колеса кеба, в конце концов.

– Да-да, – проворчал Джаспер. – Я понимаю. Но как было бы здорово, если бы этот гремлин оказался частью чего-то большего – какого-нибудь заговора в стиле Клуба заговорщиков мистера Блохха.

– Ну, полагаю, мистер Блохх не стал бы размениваться на такие мелочи, как убийство какого-то гремлина.

– Наверное, ты прав, дядюшка, – вынужденно признал Джаспер. – Что с ним будет дальше?

– Я еще не думал. Скорее всего, он отправится в мусорный мешок.

– Нет! – воскликнул мальчик. – Нужно его похоронить!

Реакция племянника удивила доктора.

– Это же просто гремлин, – сказал он.

– Как ты не понимаешь! У него же есть глаза… и нос, и все остальное. Он жил какую-то свою жизнь, может быть, его даже как-то звали – он не должен быть выброшен на свалку.

Доктор Доу поморщился. Его племянник обладал очень чувствительной, в чем-то даже ранимой натурой. И пусть Джасперу была присуща необычайно развитая для детей его возраста способность к логическому мышлению, порой он тем не менее действовал и мыслил как самый настоящий ребенок. Но сейчас Натаниэль Доу не мог не признать правоту племянника: гремлин все же не какая-то крыса, как утверждают рекламные объявления ядовитого раствора марки «Мот. Гремлинская смерть», – доктор убедился в этом лично, проведя вскрытие. Внутри тот имел идентичный человеку набор органов, расположенных в тех же местах, выполняющих ту же функцию. Спорить с тем, что существу на столе весьма подходило прозвище «человечек», было глупо.

Поймав себя на излишней сентиментальности, доктор Доу тут же спохватился, отбросил ее, словно фантик от конфеты, и строго поглядел на племянника.

– Джаспер, ты ведь помнишь, что мы говорили о смертельно больных и умирающих пациентах, когда ты приходил ко мне в больницу?

– Я помню, дядюшка, – угрюмо ответил племянник. – Мы не должны принимать все близко к сердцу.

– Верно. – Доктор Доу кивнул. – А что касается гремлина… Ладно, я пока положу его в холодильную камеру, а утром мы похороним его на заднем дворе.

Джаспер поглядел на дядюшку с благодарностью и, посмотрев на гремлина, с горечью подумал: «Эх, и никакой тайны… Вот ведь жалость…»

Что ж, мог ли он в тот момент знать, что тайна здесь все же скрывалась? Это была тайна, которая вскоре встряхнет, перебудоражит и перевернет кверху дном весь город. И они с дядюшкой уже встряли в нее.

Часы пробили девять вечера.

Доктор и его племянник сидели в гостиной, дядюшка пил свой любимый кофе с корицей, а Джаспер – сиреневый чай. Чай этот не отличался приятным вкусом, от него становился терпким язык, а во рту все пересыхало, но дядюшка настоятельно рекомендовал («Без возражений!») его пить. Тут Джаспер спорить не стал и пообещал себе ослушаться дядюшку в чем-нибудь другом как-нибудь потом, когда в этом будет особая нужда. К тому же любимое Джасперово печенье «Твитти» заметно компенсировало неказистость чая.

Джаспер уплетал уже… он сбился со счету, какое печенье, а дядюшка отдавал предпочтение чудесным коврижкам миссис Трикк. Экономка особо расстаралась: коврижки вышли пышными и как следует просахаренными – просто объедение.

За чаем обсуждали различные странные вещи вроде Черных Мотыльков, коварных интриганов (в том числе и таинственного мистера Блохха) и, разумеется, гремлинов в корзинах заплатниц.

Словно внося свою лепту в беседу, негромко жужжала любимица мальчика, пчела Клара. Размером с весьма упитанного котенка, эта мадам, медленно перебирая лапками и вальяжно шевеля усиками, бродила по столу между чашками и блюдами с десертом.

По мнению доктора Доу, Клара была слишком толстой – Джаспер и миссис Трикк ее постоянно подкармливали, – и все равно пчела то и дело бросала на него бесцеремонные взгляды, требуя коврижку: вот ведь наглая сладкоежка!

Натаниэль Доу заставил себя игнорировать полосатую попрошайку, но плохо воспитанная пчела принялась намеренно ступать по ложечкам, звеня ими и многозначительно привлекая внимание к своей персоне. Кажется, она решила вывести доктора из себя.

Джаспер с улыбкой наблюдал за происходящим и мысленно ставил на победу Клары в этом противостоянии. Все испортила миссис Трикк – появившись с очередным подносом, прежде чем вернуться на кухню, она забрала пчелу с собой.

Вечер должен был закончиться довольно обыденно – доктор уже планировал перебраться в кресло у камина, Джаспер собирался вновь погрузиться в свой «Роман-с-продолжением» и даже нашел в журнале место, на котором остановился, но тут…

Во входную дверь раздался стук.

– Кто бы это мог быть? – удивился мальчик, а доктор Доу лишь пожал плечами и пошел открывать, искренне надеясь, что это не пациент, – сейчас ему меньше всего хотелось избавлять кого-то от кома в горле, зуда в пятках или ножа в груди.

Поздний промозглый вечер принес с собой весьма неприятного джентльмена. Пальто с высоко поднятым воротником, черный костюм в тонкую белую полоску, монокль в глазу и пронзительный взгляд, выныривающий из глубокой тени от полей цилиндра, как из темноты закоулка.

– О, доктор Доу, – сказал гость вкрадчивым голосом. – Как я рад, что застал вас дома!

Натаниэль Доу едва сдержал себя, чтобы не поморщиться.

– Доктор Горрин, – холодно проговорил он. – Разумеется, я дома в этот час. А где мне еще быть?

– Ну, я не знаю. В последнее время у вас столько… – гость на мгновение замолчал и прищурился, – важных дел.

Доктор Горрин служил при Больнице Странных Болезней патологоанатомом, занимал должность полицейского коронера и отвечал за все, что было связано с официальным вскрытием человеческих тел в Тремпл-Толл. А еще он будто бы постоянно таскал за собой смерть и разложение. И временами действительно таскал: его не раз и не два просили удалиться из какого-нибудь кафе, когда он доставал из своего саквояжа банку с плавающим в ней органом, – доктор Горрин не понимал, отчего на него гневаются, ведь он просто хотел изучить «кое-что занятное» между утренним кофе и свежим номером «Сплетни».

Впрочем, доктора Горрина и без того все избегали, стараясь заводить с ним разговор лишь в случае крайней нужды. От него пахло формалином, и иногда он забывал мыть руки после очередного вскрытия. А вишенкой на торте была его скверная привычка «вскрывать собеседника». Временами, говоря с вами, он мог словно бы выключиться, уставившись на вашу грудь, и тогда вы чувствовали оцепенение и неловкость, а еще вам начинало казаться, будто чьи-то невидимые пальцы отворачивают вашу кожу в стороны, как уголки конверта.

Если же вы все-таки выстаивали перед всем вышесказанным, то вас настигал странный черный юмор главного аутопсиста Саквояжного района. Нечто вроде:

– Я, как крошечный, но упорный могильный червячок, все пытаюсь прорыть норку к вашему сердцу, доктор Доу, – с широкой улыбкой сказал доктор Горрин.

При этих словах Натаниэль Доу изобразил на лице глубочайшую досаду. Лично его в докторе Горрине сильнее всего раздражало то, что отчего-то этот человек считал, будто он, Натаниэль Френсис Доу, его близкий друг, притом что все знали: у доктора Доу нет друзей. Навязчивость доктора Горрина вызывала у доктора Доу ноющую боль в висках.

– Я боюсь, сейчас не лучшее время для визита, – сказал он.

– Вы говорите так в последнее время очень часто, доктор, – ответил гость. – А между тем нам нужно кое-что обсудить, и вы прекрасно знаете что. Вы ведь не прогоните вашего доброго друга? Может быть, предложите войти?

Доктор Доу не понимал особой расположенности доктора Горрина к своей персоне, ведь он никогда не давал ему поводов считать, что нуждается в собеседнике. Наоборот, он не раз отвергал притязания коронера – будто наглую собачонку, отгонял его как мог от своего с таким трудом выпестованного затворничества. Но доктор Горрин был явно не из тех, кто понимает намеки. Еще он был не из тех, кто умеет обижаться, а уж от таких людей отделаться наиболее сложно.

– О, какой дивный запах! – заметил доктор Горрин и втянул носом воздух. – Кажется, пахнет коврижками миссис Трикк! Какое чудесное совпадение, а я ведь еще не пил вечерний чай!

Доктор Горрин и прежде частенько напрашивался на чай и к отказам относился снисходительно: «Вы ведь не серьезно! В Тремпл-Толл все знают, что доктор Доу из переулка Трокар – сама душевность и гостеприимность!» Доктор Доу очень надеялся, что никто так не думает, потому что это было злостное вранье, не имеющее к реальному положению вещей никакого отношения.

Глядя, как навязчивый гость вытягивает шею и заглядывает ему через плечо, пытаясь увидеть, что же там еще такого на столе стоит, помимо коврижек, доктор Доу пришел в ужас. Только не это! Чай в компании доктора Горрина?! Что может быть утомительнее?

– К сожалению, мы сейчас очень заняты и… – начал было доктор Доу, но гость его перебил:

– Вы что, хотите от меня избавиться, как будто я пытаюсь всучить вам шестеренки, или спички, или… что там еще продают приставалы-торгаши, стучащие во все двери? Не выйдет!

Натаниэль Доу пристально поглядел на доктора Горрина.

– Что вы сказали? – спросил он.

– У меня действительно к вам очень важное дело, – твердо проговорил гость. – Вы получали мои письма?

– Нет, вы что-то сказали о торговце шестеренками…

Доктор Доу кое-что вспомнил и задумался, при этом топчущийся на пороге доктор Горрин для него будто растворился в темноте позднего вечера.

– Ну и что? При чем здесь вообще шестеренки? – проворчал гость, и Натаниэль Доу очнулся от раздумий:

– К сожалению, у нас совершенно нет времени, доктор Горрин! – решительно заявил он. – Как я и сказал, мы сейчас заняты очень срочным и важным делом. Вы буквально застали нас на пороге… – Доктор Доу повернулся в сторону гостиной. – Джаспер, ты уже готов?! Собирайся скорее, мы выезжаем! Поторопись: ты всегда так долго копаешься!

Изумленный Джаспер показался из гостиной с надкушенным печеньем в руке.

– Мы выезжаем?

Доктор Горрин улыбнулся еще шире и поприветствовал мальчика:

– Здравствуйте, мастер Джаспер.

– Добрый вечер, доктор Горрин.

Натаниэль Доу отметил странный блеск в глазах гостя, когда тот поглядел на его племянника, и он ему совсем не понравился.

– Давай поживее, Джаспер! – велел дядюшка. – Дело не ждет!

– Дело?

– Наш пациент наверху. – Доктор Доу наделил племянника таким выразительным взглядом, на какой только был способен.

– А! – Мальчик засунул печенье в рот целиком и принялся торопливо надевать башмаки.

Он догадался, что задумал дядюшка, хоть и не поддерживал его затею. Сбежать из дома, только бы не разговаривать с доктором Горрином? Джаспер считал, что это глупо и как-то уж чересчур по-детски. А еще он этого совершенно не понимал: лично ему доктор Горрин нравился – он был забавным и истории рассказывал чудны́е. Дядюшка был к нему несправедлив. Мальчик догадывался, что хмурый и пасмурный, как прогнозы Погодного ведомства, Натаниэль Доу просто боится, что кто-то сможет заглянуть под его раковину, боится хотя бы на мгновение почувствовать себя тем, кого он презирал сильнее всего, – человеческим существом.

Доктор Доу тем временем уже надел пальто, взял со столика в прихожей саквояж, без которого никогда не покидал дом, и потянулся за цилиндром.

– Как обычно, сбегаете, – прокомментировал доктор Горрин.

– Доктор Горрин, – проронил Натаниэль Доу, застегивая пальто. – Давайте вы мне обо всем напишете, мы встретимся и поговорим. Я только разберусь с этим делом…

– Да. Ваш пациент наверху, – сказал доктор Горрин со слегка подтаявшей улыбкой. – Что ж, мне снова ничего не остается, кроме как ждать нашей встречи. Было бы неплохо, если бы вы заглянули ко мне в морг. Конечно же, на своих двоих, – уточнил он в своей мрачной шутливой манере. – Как только у вас появится первая свободная минутка.

– Непременно, непременно.

– Дайте слово, что заглянете, – сказал доктор Горрин. – Я знаю, что вы не сможете его нарушить.

– Да-да, даю слово. Джаспер, ты готов?

Джаспер кивнул, и они вышли за порог. Натаниэль Доу запер дверь.

– Мы отправляемся, дохтор? – раздался хриплый голос.

Возле дома стоял черный фургон, на боку которого, словно на каком-нибудь омнибусе, значился маршрут: «Ваш дом – станция Морг». Чернильная крыша-гармошка фургона была сложена, а на передке сидел Броуди, служащий больницы.

– Вы что, прибыли сюда на мертвецком экипаже? – угрюмо спросил доктор Доу.

– Ну да, – как ни в чем не бывало ответил доктор Горрин. – Старушка с улицы Норринс… вроде бы падение с лестницы. Нас вызвали забрать тело. Это же тут, за углом, вот я и подумал заглянуть к вам по дороге – попить чаю, возможно.

Доктор Доу скрипнул зубами – Горрин был неисправим.

– Хорошего вечера, – сказал он и быстрым широким шагом направился туда, где переулок Трокар пересекала улица Фили, – в противоположную сторону от Норринс, чтобы доктору Горрину не пришла в голову идея предложить подвезти их с племянником. Джаспер попрощался с коронером и побежал следом.

Мальчик полагал, что они дойдут до угла, выждут, когда мертвецкий экипаж уедет, и вернутся, но дядюшка не собирался останавливаться.

– Куда мы идем? – спросил Джаспер.

– Я ведь сказал: у нас дело, – ответил доктор Доу. – Неужели ты подумал, что я шучу?

Джаспер покачал головой – его дядюшка никогда не шутил.

Глава 2. Странные Окна, или Кое-что о кошках

Квартал Странные Окна представлял собой беспорядочное скопление весьма неказистых домишек. Кто-то называл его и не кварталом вовсе, а огромным проходным двором – что ж, отчасти так оно и было. Странные Окна – это сущий лабиринт: узкие лестницы, тесные ходы и дощатые мостки.

Если вы не из местных, то заблудиться здесь даже днем ничего не стоит, а что уж говорить о темном времени суток, когда по всем Странным Окнам загораются рыжие огни. И вот вы бредете на один из них, как вдруг упираетесь в треснутое зеркало миссис Брэм, висящее на стене. Подходите к следующему – и натыкаетесь на старого полковника Сэдвиша, храпящего у закопченной керосиновой лампы на ржавой лестнице…

На номера домов здесь также можно не обращать внимания, поскольку они способны запутать лишь сильнее. Вот вы глядите на бронзовую табличку «№ 14», а рядом с ней, у соседнего водостока, пристроился «№ 4». И куда, спрашивается, подевались все номера между ними? Даже опытному сыщику пришлось бы сильно попотеть, чтобы разыскать пропавшие таблички: одна обнаружилась бы на вершине узенькой, поросшей плющом лесенки, другая – на двери чердака дома напротив, еще одна и вовсе притаилась бы у неприметной дверки мистера Хлюппина, которая ведет – куда бы вы думали? – вглубь гигантской, достигающей второго этажа кучи всевозможного хлама.

Мебельные кучи Странных Окон – отдельная прелесть… Огромные гардеробы без дверец, стулья без ножек, худые диваны с мятыми перинами и гнутыми пружинами. Это настолько рухлядь, что на нее не позарился бы даже слепой старьевщик.

Помимо прочего, отыскать дорогу в квартальчике мешают бельевые веревки, натянутые между домами и упомянутыми кучами хлама: на них всегда что-то сушится, включая клетчатые панталоны Мегги Уитни, которые непонятно каким чудом всякий раз там оказываются, учитывая, что Мегги умерла пять лет назад…

Вот и человек, как раз хлюпающий по грязи подошвами потертых остроносых туфель, по привычке подивился тайне навязчивых панталон, прежде чем нырнуть в самую глубь Странных Окон.

Ему не нужны были фонари, его не могли сбить с толку бельевые веревки и бронзовые таблички с номерами домов – он здесь жил, сколько себя помнил. Из открытых окон и дверей раздавались знакомые голоса, детский смех, плач, неумелая игра на расстроенном скриппенхарме, а миссис Боури, супруга кебмена, как всегда, кричала на своих неугомонных чад – было удивительно, что на эти крики еще не летит пожарный дирижабль.

Туда-сюда шныряли коты и дети, а трехногая псина Карл угрюмо выглядывала из своего домика под лестницей. Порой кто-то обращал внимание на человека, бредущего через Странные Окна, и здоровался с ним, он в ответ желал доброго вечера.

Из дверей кухни дома № 19 полз и клубился пар, пропахший крысиными бифштексами, желудевой настойкой и местным «деликатесом» – «Серым супом». На гвоздиках, вбитых прямо в оконную раму, вялились мыши и крысы на ниточках, и при этом ни один из здешних котов не смел протянуть к ним свою лапку – все они как огня боялись грозную мадам По и не хотели лишиться ужина.

Кухня мадам По была сердцем Странных Окон, а хозяйка – огромная, в пышных юбках и непомерной шали, с висящими на переднике ножами и поварешками – была их душой.

Мадам По являлась очень страстной натурой – или, вернее, натурой, страстно переживающей все и вся. Ее могли глубоко задеть и вывести из себя даже скучные рутинные новости вроде сообщения о подорожании воздушных шариков, а уж если случалось что-то действительно тревожное, она была способна перебаламутить весь квартал. И это притом что мадам зачастую обсуждала упомянутые новости лишь со своим племянником Джорджем – просто выходило это крайне громко и исключительно чувственно. Джордж хоть и не жил в Странных Окнах, но считался здесь своим: он каждый день навещал тетушку и читал ей свежий номер «Сплетни», пока та готовила бесконечные супы, каши и рагу.

Новость, которую они обсуждали сейчас, уже пару дней не сходила с передовиц газет. Кто-то даже называл ее новостью века, несмотря на то что прошло всего ничего.

Разумеется, дело было в ограблении «Ригсберг-банка». Грабителей пока так и не поймали, с каждым днем сумма похищенного росла и этим утром уже превратилась (на страницах газет) в целый миллион фунтов. Если бы печатные заголовки могли кричать, то многие в Саквояжне непременно оглохли бы от того количества восклицательных знаков, которыми их снабжали щедрые на экспрессию репортеры «Сплетни» во главе с ушлым пройдохой Бенни Трилби.

«Кто это сделал?!!!!»

«Сколько на самом деле украдено?!!!!»

«Как ответят Ригсберги?!!!!»

«Куда исчезла дверь банковского хранилища?!!!!»

«Почему полиция молчит?!!!!»

«“Ригсберг-банк” стал всего лишь еще одним банком в череде ограблений банков в Льотомне!!!! Так ли это?!!!»

«На что бы вы потратили миллион?!!!! (мечтательные размышления)»

«Приживутся ли новые “Прыгающие туфли Карро”? Или это очередной пшик?!!!!»

Последнее к ограблению банка не имело никакого отношения, просто вопрос прыгающих туфель, которые поступили в продажу в некоторых обувных лавках, интересовал многих не меньше дерзкого преступления. Но приземленную (во всех смыслах – зачем ей эти туфли?) кухарку не волновали прыжки по городу в новомодной обуви. Ее волновала главная новость.

– Как славно, что у кого-то хватило смелости показать этим Ригсбергам! – пыхтела у своих казанков мадам По.

– Тише, тетушка, ты что? – испуганно одернул ее Джордж: с этими банкирами не стоило связываться, да и вообще лишний раз произносить вслух их фамилию было рискованно.

– А что такое?! – воскликнула бесстрашная тетушка. – Что хочу, то и говорю! Это мой дом и мой квартал!

– Ну хотя бы не так громко…

– Я их не боюсь!

– А стоило бы!

– Эти банковские мне ничего не сделают, Джордж! – упрямо заявила мадам По. – Я тебе еще раз говорю: я их не боюсь! И милые ребята, укравшие у них миллион и прихватившие стальную дверь от хранилища, судя по всему, тоже! Они доказали, что Ригсберги не такие всесильные, как многие думают! Лично я каждого из этих грабителей угостила бы тарелкой своего коронного супа!

– Тетушка! – возмутился Джордж. – О чем ты говоришь? Они же злодеи!

– Те, в банке, настоящие злодеи! Или кто-то в Саквояжне с этим поспорит?

– Тетушка!

– Не смотри так на меня, Джордж! Уж не думаешь же ты, что они явятся за какой-то Элинор По в какие-то Странные Окна? Они опасны только для тех, кто заходит в их банк и берет у них ссуду!

Племянник лишь покачал головой. Он знал, что это не так…

Человек в остроносых туфлях, шедший через Странные Окна, услышал их спор еще издалека. У него не было времени читать газеты, но, разумеется, он не мог не знать, о чем именно говорят мадам По и Джордж. Его приятель, воришка-неудачник Бикни, ему уже все уши прожужжал об этом ограблении: последние дни тот ходил слегка пришибленный, а утром так и вовсе принялся мечтательно рассуждать, на что бы он потратил миллион. При этом Бикни совершенно не представлял, сколько же это именно. Мало кто представлял…

– А ты, Артур, – спрашивал приятель, – на что бы ты его потратил?

На это человек в остроносых туфлях неизменно пожимал плечами и отвечал:

– Нет времени мечтать, Бикни. – Или: – Кто будет продавать шестеренки, если я буду думать о несбыточном? У деловых людей, знаешь ли, совсем нет времени на грезы.

У Артура Клокворка и правда не было ни минутки свободной помечтать – все его время отнимало дело, которое называлось «Клокворк и К°».

Компания мистера Клокворка пока что была очень маленькой конторой, и сам он в ней являлся одновременно и управляющим, и простым клерком. По сути, он продавал вразнос шестеренки, которые добывал на механических свалках или на задворках мастерских, бродил со своим крошечным чемоданчиком по Тремпл-Толл, мерз и стаптывал туфли, терпел оскорбления и подчас спасался бегством, но неизменно подходил к делу с широким полумесяцем улыбки и оптимизмом.

Улыбка и оптимизм действовали не всегда – почтенные горожане шарахались от долговязого и худого, как жердь, скалящегося типа, тычущего им под нос нутро своего слегка тронутого плесенью чемоданчика. Ношеный кривобокий цилиндр, узкое коричневое пальтишко и клетчатые штаны, которые доходили Артуру Клокворку лишь до щиколоток, также не играли в его пользу – беда в том, что у него не было другого костюма.

И все же многие в Тремпл-Толл относились к мистеру Клокворку если не с уважением, то со снисхождением так точно. В родном квартале его любили за доброту и милую наивность. Он не побирался, не крал, а честно работал: просыпался затемно, собирался и выходил из дома, а возвращался в Странные Окна лишь поздним вечером – и так каждый день, без выходных и праздников. И хоть мистер Клокворк зарабатывал сущие гроши, он искренне верил в то, что однажды шестереночное дело приведет его к лучшей жизни.

– Добрый вечер, мадам По. – Артур Клокворк приподнял цилиндр. – Как ваши дела? Добрый вечер, Джордж.

– О, Артур! – приветливо улыбнулась кухарка, вынырнув из тучи пара, что толчками извергался из ее старенького громыхающего варителя.