О носах и замка́х

Доктор извлек из внутреннего кармана пальто аккуратно сложенный листок бумаги, развернул его и ткнул под нос хозяину лавки, присовокупив при этом:

– Как вы можете убедиться, мы здесь не случайно. Советую вам обратить особое внимание на то, что стоит вверху листка. Это герб Дома-с-синей-крышей, а внизу стоит личная печать господина комиссара Тремпл-Толл. Здесь сказано, что мы заняты полицейским делом и всем, кто видит перед собой эту бумагу, надлежит оказывать нам содействие.

Почувствовав, что ситуация накалилась, Джаспер подошел к стойке. Он не знал, что дядюшка взял с собой предписание, выданное ему в полиции для предыдущего дела. Но Натаниэль Доу, очевидно, был готов к любым неожиданностям.

Мистер Когвилл с хрустом сжал кулаки.

– Вы думаете, что можно являться сюда и запугивать честного торговца? – процедил он. – Нет уж, милейший! Не на тех напали! У нас тут свой профсоюз имеется – видели дом на сваях на краю балки? Так вот, там он квартирует! И ваши эти предписания профсоюз прокомпостирует своими железными зубами на раз-два!

Доктор Доу не повел и бровью.

– Вы ведь тот самый господин Когвилл? – спросил он, пряча предписание обратно в карман. Вопрос был риторическим, и в нем крылось что-то угрожающее.

– Есть только один господин Когвилл, и он перед вами, – прорычал хозяин лавки. – А что?

– Просто кое-кто говорит, что некий господин Когвилл с Железного рынка нагло врет своим покупателям.

– И кто же так говорит?

– Я, – без обиняков заявил доктор Доу. – Вернее, вскоре начну. Вы ведь дорожите своей репутацией, не так ли?

Последнее в подтверждении не нуждалось: было видно, что для продавца шестеренок репутация – это все.

Господин Когвилл яростно сопел, ожидая продолжения. Он понимал, что с угрозами пока стоило повременить – с этим человеком в черном цилиндре и защитных очках, купленных явно в какой-то модной лавке, чтобы они подходили к костюму, было не все так просто. И дело даже не в официальных бумажках с Полицейской площади.

– На ваших плакатах указано, что у вас можно купить все виды шестеренок, – сказал доктор Доу.

– Так и есть! – рявкнул господин Когвилл, уперев кулаки в прилавок.

– И видимо, вы этим предполагаемым обстоятельством очень гордитесь.

– Предполагаемым? – гневно выдохнул хозяин лавки.

Джаспер испугался, что этот неприятный человек сейчас набросится на дядюшку. Сам же Натаниэль Доу был, как всегда, холоден – может, даже чуточку холоднее обычного – и маниакально спокоен.

– Как вы отнесетесь к тому, что, выйдя за порог этого гостеприимного места, я стану всем и каждому рассказывать, что ушел отсюда ни с чем, что ваши объявления лгут, а сами вы… как там у вас написано?.. шарлатан, которому не стоит верить?

– Это будет наглой клеветой и ложью!

– Разумеется. Если я уйду отсюда с шестеренкой. Вот только я очень сомневаюсь, что у вас найдется то, что я ищу.

Господин Когвилл улыбнулся так широко и самодовольно, что стало видно желтоватую слюну, просочившуюся через щели в его зубах.

Все мысли хозяина лавки отразились у него на лице. Он решил, что этот тип, заявившийся к нему в лавку и посмевший ему угрожать, сам загнал себя в угол, ведь все знают, что в «Когвилл и сыновья» есть все шестеренки! А те, которых нет в наличии, всегда можно заказать, учитывая наработанные за десятилетия связи с фабрикантами и мастерами шестереночного дела во многих городах.

– Так какую шестеренку вам завернуть, сэр? – с ложной любезностью и наигранной вежливостью спросил хозяин лавки. – Уже определились?

Он ожидал, что посетитель смутится, но не тут-то было:

– Да, конечно. Я бы хотел купить «Звезду Ззанрад», и аккуратно заверните ее в один из ваших удобных конвертиков.

Господина Когвилла перекосило. Он замер со все еще натянутой улыбкой, вот только в глазах его эмоции прыгали и мельтешили, как дрессированные блохи в блошином цирке. Этот мерзавец в черном цилиндре обыграл его! И как он узнал о существовании «Ззанрад», о которой во всем городе осведомлено не более дюжины человек?! Снятая с производства полторы сотни лет назад легендарная шестеренка, которая является пределом мечтаний всех связанных с зубчатыми колесами… Разумеется, у него в лавке ее не было и быть не могло.

Натаниэль Доу продолжил, увидев реакцию, которую и ожидал:

– Итак, очевидно, что ваши громкие заявления с плакатов всего лишь… как это говорится? – Он повернул голову к племяннику.

– Пшик! – радостно подсказал Джаспер. Ему всегда доставляло невероятное удовольствие наблюдать, как дядюшка ставит на место злобных людей, которые привыкли вести себя по-свински с теми, кто не может им ничего сделать.

– Вот именно, – кивнул доктор. – Так что я нисколько не солгу, рассказывая всем кругом, что у вас не все шестеренки на месте. Или же вы мне просто расскажете то, зачем я пришел, и я тут же удалюсь отсюда, удовлетворенный посещением вашей лавки и личным обслуживанием… того самого господина Когвилла, который ни в коем случае не шарлатан.

– О чем вообще идет речь? – глухо спросил господин Когвилл, понимая, что все рассказать этому типу – простейший и самый надежный способ от него избавиться.

– Человек в полосатом пальто, пришедший к вам в день туманного шквала. Что он искал?

Господин Когвилл снова опустил на глаза свои очки и, убрав в стороны ювелирные линзы для мелких шестеренок, надвинул стеклышки для чтения. Склонившись над толстой книгой учета, перевернул несколько страниц.

– «Фредерик Фиш, – прочитал он, отыскав нужную запись. – Тонкие Зубчатки Краудхью. Две дюжины. Предоплата внесена. Заказ средней срочности».

– Средней срочности? То есть он не торопился?

– О, он весьма торопился, – ответил господин Когвилл. – Но все заказы «особой срочности» клиентов для нас – это «средняя срочность». Мы не собираемся бегать и прыгать по чьему-то там указанию: мы лучшая лавка шестеренок в городе. Обождут, ничего с ними не станется.

– А для чего нужны такие шестеренки? – спросил Джаспер.

Хозяин лавки поморщился, не желая отвечать мальчишке, но тем не менее пробубнил:

– В основном используются в аэронавтике. И не нашей.

– Что это значит? – спросил доктор Доу.

– Эти шестеренки делают лишь на фабрике «Краудхью» в Льотомне. И используют их, соответственно, в основном там.

– Льотомн, значит… – задумчиво проговорил Натаниэль Доу.

Чаще всего в Габене при упоминании города Льотомн у людей в ходу были лишь две реакции: презрительно-снисходительное «Гм, Льотомн…» или мечтательно-мурлыкающее «М-м-м… Льотомн…». Из здешних мало кто бывал в Льотомне, но при этом многие искренне верили историям, которые ходили о так называемом Странном городе. Льотомн был известен тем, что там всегда осень, что там разговаривают коты и что он битком набит чудаками различных мастей.

Доктор Доу не был уверен в правдивости всех слухов о Льотомне (может, про осень и котов – это все выдумки), но то, что там хватает одиозных, экстравагантных, экспрессивных и в чем-то даже ненормальных личностей, он знал точно. Порой указанные личности притаскивали с собой часть своей сумасшедшинки всюду, где бы ни появились. Иногда они появлялись в Габене.

Сам доктор Доу считал жителей Льотомна по большей части легкомысленными и витающими в облаках, а еще склонными к домашней тирании (его экономка когда-то давно приехала в Габен именно оттуда).

– Этот ваш носатый… друг – странная, очень странная личность, – добавил господин Когвилл. – Недаром ему была нужна шестеренка, которую можно достать только в Льотомне. В том городишке даже зубчатые колеса свихнувшиеся, скажу я вам. И ведут они себя не по правилам верчения-кручения. Не удивлюсь, если и сам носатый оттуда – ну, либо оттуда, либо сбежал из лечебницы для душевнобольных «Эрринхауз». Все разговаривал со своей сумкой…

– С сумкой?

– Да, расхаживал у тех вот мелкозубых красоток, – хозяин лавки ткнул рукой в шестеренки, лежавшие на подставке справа от стойки, – и бубнил себе под нос. Думал, будто я не слышу. Просил свою сумку набраться терпения. Говорил ей, сумке то бишь, что она – его любимая балерина, представляете? Что тут скажешь, совсем спятил.

– Что? – Доктор вздрогнул и изменился в лице – хотя из-за шарфа и очков этого никто не заметил. – Балерина? Вы уверены, что он сказал именно это?

– Ну да. Я еще подумал, какая странность.

– Он не говорил, куда пойдет? – с едва уловимым волнением спросил Натаниэль Доу. Джаспер удивился – подобные нотки в голосе дядюшки он слышал очень редко. – Ничего такого? Может быть, адрес оставил, куда написать, когда заказ будет выполнен?

– Никакого адреса этот Фиш не оставил. Он должен был прийти сюда. И он… он уже, видимо, приходил… – Господин Когвилл опустил взгляд в записи. – Судя по указанному здесь времени, вчера, перед самым закрытием. За стойкой стоял один из моих сыновей: тут в графе есть пометка в виде шестеренки – это значит, заказ вручен покупателю.

Хозяин лавки с грохотом захлопнул книгу учета и поднял раздраженный взгляд на посетителей.

– Больше я ничего не знаю. Вы довольны? Еще что-то вызнать желаете или, может, уже сделаете одолжение и выйдете вон?

– Дорогу! Дорогу! Полиция едет! Вы что, ослепли?!

Констебль Бэнкс, клаксонируя и разгоняя прохожих, несся на своем самокате по тротуару Твидовой улицы.

Пару раз избежать попадания под два безжалостных самокатных колесика кое-кому удалось лишь чудом. Но констеблю было все равно – у него на пути возникали какие-то совершенно бессмысленные никчемные личности, и город ничего не потерял бы от их исчезновения. Кто знает, может, они перестали бы захламлять собой улочки, и в этой тесной конуре, Саквояжне, стало бы хоть чуточку легче дышать.

Несмотря на все жалобы на устаревшее (в понимании Бэнкса) служебное средство передвижения, управлялся с ним толстый констебль превосходно. Отталкиваясь время от времени от тротуара ногой и привычно распределяя вес (по половинке пуза симметрично на каждую из сторон самоката), он почти не крутил руль – пусть крутят свои рули ленивые прохожие.

И хоть Неспешность могла бы стать вторым именем констебля Бэнкса (если бы его вторым именем было не Томмер), сейчас от того, насколько быстро он доберется до вокзала, зависело многое. В эти мгновения он впервые жалел, что ко многим полицейским постам в Тремпл-Толл не подведена сеть пневматической почты, и теперь из-за этого ему нужно было тратить драгоценное время.

Он знал, где обретается описанный мистером Перабо человек, но идти к нему в одиночку не решился. С этим – язык не повернется сказать – почтенным джентльменом разговора бы не вышло, и уж приходить к нему следовало подготовленным и с надежным напарником. Ну… или хотя бы с таким напарником, как Хоппер.

Твидовая улица закончилась, и констебль Бэнкс выехал на шумную, гомонящую Чемоданную площадь.

На станции, лениво заполняясь, стоял омнибус маршрута «Вокзал – Гвардейский парк». На швартовочную площадку дирижаблей вышла причальная команда, командир с биноклем глядел в небо – видать, или «Фоннир», или «Бреннелинг» как раз волочил свою вялую тушу к вокзалу.

На Чемоданной площади Бэнкса хорошо знали – с его приближением стихали разговоры, уличные мальчишки пятились и забивались в норы, а воришки вроде Джимми Стиппли принимались нервно закуривать, поспешно достав свои руки из чужих карманов.

Сейчас Бэнксу не было до всего этого дела. Преодолев площадь, констебль заехал в здание вокзала и, минуя сонных (они всегда такие, когда речь идет о том, чтобы почтительно расступиться с приближением представителя закона) отбывающих и прибывающих, подкатил к полицейскому посту.

Как и везде в Тремпл-Толл, пост представлял собой темно-синюю сигнальную тумбу с торчащими из нее четырьмя разновеликими трубами. В тумбе этой имелись ящик-тубус для газет (полицейские получали газеты бесплатно), ящик с несколькими парами кандалов и цепей к ним, чайником, печкой и служебным биноклем.

На скамеечке рядом с тумбой сидел констебль Хоппер. Хоппер был не то чтобы другом Бэнкса, скорее, последний считал его своим подчиненным, в то время как сам Хоппер полагал, что они равноправные напарники. К сожалению, старший сержант Гоббин, их начальник, считал так же, как и Хоппер, так что всякий раз, как Бэнксу что-нибудь было нужно от напарника, ему приходилось изобретать хитроумный способ того уговорить.

Хоппер – высоченный, на целую голову выше толстяка Бэнкса, громила с квадратным подбородком, невнятным носом и почти вертикальными скулами. Характера он меланхоличного, нерасторопного, склада ума – весьма посредственного. При этом, как и Бэнкс, он был горазд на различные подлости и коварства (долг обязывал) – недаром имя у него было Хмырр.

Хоппер сидел, уткнувшись в газету. Страницы не переворачивались, а басовый храп вряд ли можно было счесть за чтение вслух – полицейский бессовестно дрых на посту. Маскировка, по мнению Бэнкса, ни на что не годилась, ведь на вокзале все знали, что констебль Хоппер просто ненавидит читать…

Тихонько прислонив самокат к тумбе, Бэнкс отворил в ней небольшую дверку и дернул рычажок, запускающий сирену. Все четыре трубы взвыли, как сумасшедшие.

Констебль на скамейке подпрыгнул, выронил газету и исподлобья поглядел на напарника, который, хохоча, переключил рычажок обратно.

– Нельзя так подшучивать над полицейским при исполнении, – спросонья проговорил Хоппер.

– Ну да, ну да, – хмыкнул Бэнкс. – Исполнение чего у тебя тут? Неположенных снов? Или ты пытался арестовать лунатика?

Хоппер на это уже собрался ответить что-то едкое и грубое, но его планы были подло испорчены собственным широким зевком – в его рту при этом мог бы уместиться какой-нибудь откормленный кот.

– В любом случае, – продолжил Бэнкс, – ты здесь засиделся. А меж тем у нас появилось дело.

– Какое еще дело? – проворчал Хоппер и почесал подбородок.

– Очень важное дело. И срочное. Нет времени рассиживаться.

Хоппер с досадой поглядел на напарника.

– Я еще от прошлого дела не отошел. Нога…

– Да-да, – безразлично перебил Бэнкс. – Ну, я ведь не сержант, мне можешь не заливать про свою ногу. Я-то знаю, что доктор выдал тебе целый набор чудесных пилюлек и порошочков. Нога почти зажила.

– Ты не учитываешь побочные эффекты от всех этих пилюль, – пробубнил Хоппер. – Лучше бы нога болела.

Мимо как раз проехал на своем паровом самокате старший констебль Уиткин. Он бросил высокомерный взгляд на Хоппера и Бэнкса и самодовольно кивнул им.

– Мы столько сил потратили. Бегали всюду. Меня подстрелили, – продолжал жаловаться Хоппер. – Но так и не добыли ни повышения, ни паровых самокатов, только выговор заработали от сержанта Гоббина. А ты о новом каком-то деле талдычишь! Нет уж, с меня хватит! У меня есть мой уютный пост, моя скамейка, и никуда меня с нее не согнать!

Бэнкс поморщился. Он, разумеется, знал, что ему придется уговаривать напарника, но тот оказался настроен более неприязненно, чем думал толстяк.

– Как ты не понимаешь! – воскликнул Бэнкс. – Новое дело – это и есть способ заработать повышение! Добыть новые самокаты!

– Ты уже так говорил, Бэнкс, и к чему это привело? Моя нога…

– Хватит уже про свою проклятую ногу!

– Я не хочу больше получать выговор от сержанта Гоббина.

– А кто хочет? Кто хочет-то? Дело, о котором я толкую, имеет к нему прямое отношение. Именно он велел мне им заниматься!

– Что? – Хоппер почуял какой-то подвох. Он знал, что Бэнкс на подвохах собаку съел. – Как это?

– Долго объяснять. Все расскажу по дороге.

– Снова нужно куда-то волочиться?

– Переживешь! Ты хочешь повышение или нет?

– Ну, э-э-э… Ты требуешь слишком многого, Бэнкс. Я же простой констебль, я не должен расследовать никакие дела. Как вспомню, сколько мы натуфлили туда-обратно в прошлый раз, мне вообще перестает хотеться когда-либо вставать на ноги. Да и вообще, я тут подумал: не стоит оно того. Звание старшего констебля только прибавит больше обязанностей, а самокаты…

Что ж, против парового самоката у Хоппера аргумента не было – он давно о нем мечтал.

– К тому же, – закончил констебль, – Лиззи должна принести мне ланч. Что будет, если она придет, а меня нет? Она будет злиться.

Бэнкс слушал все это с явным раздражением на лице. Он считал, что сестра его напарника дурно на него влияет, а тот ей слишком во всем потакает. У мисс Лиззи Хоппер было множество утомительных правил, которые ее брат как миленький соблюдал – Хоппер слушался мисс Лиззи как мамочку, притом что она была младше его. Этот болван никогда ей не перечил и даже носил колючий шарф, который она связала.

Еще мисс Лиззи на дух не переносила напарника своего брата, не отвечала на его авансы и всячески старалась его избегать. При этом она явно настраивала Хоппера против него, Бэнкса… И сейчас он просто не мог позволить ей испортить его новое дело! Нет уж!

Бэнкса вдруг озарила идея: мисс Лиззи, сама того не зная, сыграет ему на руку.

– Ты ведь давно хотел купить мисс Лиззи ту брошь, помнишь? – напомнил коварный Бэнкс. – На которую тебе всякий раз не хватает. Ты упустил, что с повышением идет и прибавка к жалованью.

– Гм.

Хоппер выглядел задумчивым и уже не таким категоричным. И все же послаблять напор было рано – напарник заглотил наживку, но мог вот-вот сорваться с крючка.

– Ты же помнишь, что ломбардщик мистер Бергес обещал придержать для тебя эту милую вещицу, если мы кое на что закроем глаза?

– Помню, – пробубнил Хоппер. – Он сказал, что продаст ее только мне.

– Мисс Лиззи целую неделю тебе ныла, как ей понравилась брошь, которую она увидела в витрине ломбарда Бергеса…

– Ну да… – Уверенность Хоппера всего за какие-то полминуты растаяла, как свеча, которую подожгли газовой горелкой: только что он был тверд, но Лиззи… она и правда так хотела эту брошь, так ею восхищалась.

– Кажется, ты при мне клялся добыть ей брошь рано или поздно, – затянул петлю Бэнкс.

Хоппер хмуро поглядел на напарника.

– Дело долгое?

– Совсем нет! И я знаю, что нам делать… Твой кузен ведь еще служит полицейским пересыльщиком на станции пневмопочты?

– Он мне не кузен, – занудно уточнил Хоппер. – Я тебе говорил, Бэнкс: он мой четвероюродный брат по линии тетки.

– Да-да-да! – равнодушно прервал напарник. – Так служит?

– Куда ж ему деться-то? Работенка непыльная – бегать никуда не нужно.

– Ну, тогда мы сперва к нему заглянем, а после прямиком к нашему дорогому господину с газетным зонтиком.

– Что? – нахмурился Хоппер. – А этот здесь каким боком?

– Скоро узнаешь, – усмехнулся Бэнкс. – Скоро узнаешь.

Джаспер Доу был крайне любопытным мальчишкой, а такие мальчишки больше всего терпеть не могут, когда от них что-то скрывают. Особенно если это что-то очень уж таинственное.

Джаспер всегда боролся со скрытностью дядюшки как только мог: выпытывал, канючил, применял другие детские, но весьма успешные методы воздействия на взрослых. И прежде дядюшке Натаниэлю было действительно проще все рассказать, чем выдерживать подобные профессиональные пытки, но сейчас он погрузился в свои мысли так глубоко, словно заперся в комнате и проглотил ключ.

По реакции обычно бесстрастного Натаниэля Доу во время разговора с господином Когвиллом Джаспер понял, что ему открылось нечто важное. Племянник ожидал, что дядюшка поделится с ним всем, как только они покинут Железный рынок, но тот молчал, даже когда избавился от неудобных очков и шарфа.

Доктор раздраженно оглядел свой костюм. Выражение его лица говорило, что он не успокоится, пока любые следы пребывания в зловонной балке не исчезнут. И правда: оказавшись на улице Даунинг, дядюшка тут же уверенно пошагал в сторону здания суда Тремпл-Толл, и Джаспер, в нетерпении покусывая губу, поспешил за ним. Он знал, куда дядюшка направляется.

Неподалеку от входа в цирюльню «Напудренный парик Финтифлюсса» стоял чистильный шкаф. Невысокая бордовая будка привалилась к зданию, как нетрезвый завсегдатай паба. Возле нее, задрав голову, стоял немолодой джентльмен в длинном сюртуке. Он глядел на рыжую лампу в небольшой нише под вывеской «Чистильный шкаф № 214» и, дождавшись, когда та потухла, отворил дверцу. Достав из шкафа пальто и цилиндр, джентльмен надел их и двинулся ко входу здания суда – судя по всему, это был какой-то адвокат.

Доктор Доу открыл дверцу чистильного шкафа, снял свои пальто и цилиндр. Пальто он надел на специальный манекен, цилиндр нахлобучил на его безликую голову. После чего затворил дверцу и, закинув в щель для монет, на которую указывало изображение вытянутого пальца, один фунт, потянул за рычаг. Шкаф заработал, из него раздались скрежет механизмов и шуршание щеток. Как и адвокат до него, Натаниэль Доу задрал голову и уставился на лампу.

Когда-то в Тремпл-Толл такие чистильные шкафы стояли на многих перекрестках, но сейчас, к особому огорчению доктора Доу, фанатичного приверженца идеального внешнего вида и порядка в одежде, по всему Саквояжному району их осталось не больше десятка. Нет, шкафы до сих пор стояли на своих старых местах, но на многих висели замки, в некоторых жили коты и нищие, еще какие-то были забиты всяческим хламом. Власти Тремпл-Толл занимались лишь придумыванием новых нелепых законов – им не было дела до ремонта и обслуживания чистильных шкафов, в то время как на Набережных, в Сонн и Старом центре все шкафы до сих пор исправно работали.

Наконец лампочка потухла, внутри шкафа загудела вытяжка пыли, и все затихло.

Доктор открыл дверцу и, сняв с манекена пальто и цилиндр, многозначительно поглядел на племянника.

Джаспер покачал головой. После чего, увидев, что многозначительность дядюшкиного взгляда не меняется, с тяжким вздохом снял свое пальтишко и, встав на цыпочки, надел его на манекен. Дядюшка закрыл дверцу, закинул в щель еще фунт и, проявив невероятную щедрость и вообще широту души, позволил Джасперу самому нажать на рычаг.

Сбоку от шкафа расположился со своими кремами и щетками мальчишка-чистильщик обуви. Когда туфли очередного адвоката, читавшего газету в процессе, были как следует отполированы, чистильщик поглядел на доктора Доу и Джаспера:

– Чистка обуви! Не желаете почистить вашу обувь, господа?

Каким бы заманчивым это предложение ни выглядело, доктор Доу был вынужден отказаться: чистить туфли перед тем, как отправиться туда, куда он собирался ехать, было так же бессмысленно, как подметать набережные у Пыльного моря, – все равно вскоре они снова покроются пылью.

Когда пальто Джаспера было извлечено из чистильного шкафа, доктор Доу и его племянник сели в один из стоявших на обочине кебов.

– Улица Пуговичная, мост Гвоздарей! – сказал Натаниэль Доу кебмену, и экипаж тронулся.

– Мы что, едем к мистеру Киттону? – Джаспер немного посветлел.

Он давненько не видел мистера Киттона и был бы не прочь с ним поболтать. Интересно, сколько новых историй скопилось у него за то время, что они не виделись? Наверное, целый мешок! А уж что бы Джаспер ему рассказал! И про Черного Мотылька, и про констеблей Глупса и Тупса, и про гремлинов… Да, было бы здорово наведаться к нему в гости.

Мистер Киттон относился к Джасперу уж точно получше дядюшки – как минимум ничего от него не скрывал. Он забавный и веселый, хотя мало кто понимает его юмор. С ним никогда не бывает скучно, и он не следует глупым дядюшкиным правилам «хорошего тона» и «поведения в обществе». Мистер Киттон говорит, что быть вежливыми с людьми – не норма, а признак особого отношения, благодаря которому мы отделяем тех, кого уважаем, от тех, на кого нам плевать. А вежливы со всеми исключительно снобы и ханжи. Джаспер причислил бы высокомерного, презирающего всех, но со всеми предельно вежливого дядюшку к первой категории. Ну, может, и отчасти к последней. Хотя… все же лицемером Натаниэль Френсис Доу не был – даже когда он говорил с вами крайне уважительно, вы бы не усомнились ни на мгновение, как именно он к вам относится.

К примеру, к мистеру Киттону дядюшка относился с неприкрытым раздражением. Всякое упоминание этого человека вызывало у него ноющую зубную боль и ощущение тревоги, какое случается, когда опаздываешь к строгой тетушке на чай. По его мнению, Джаспер напрасно полагал, будто Киттон и его прихвостни ему друзья. Доктор знал, что у таких людей друзей не бывает и все прочие для них делятся на два типа: подельники да жертвы. Он предпочел бы, чтобы племянник не общался с Киттоном и ему подобными, но тут поделать ничего не мог: так вышло, что его жизнь (и, соответственно, жизнь Джаспера) была тесно с ними связана.

– Мы едем не к мистеру Киттону, – сказал Натаниэль Доу, после чего замолчал, не желая давать какие-либо пояснения.

Джаспер разозлился. Это было уж чересчур. Он считал, что раз они занялись делом дохлого гремлина вместе, то дядюшка не должен от него ничего утаивать. Это было просто несправедливо! Нечестно!