Государь Иван Третий

Глава 5

В Пскове у посадника собрались бояре, знатные купцы, выборные старшины от кузнецов, горшечников, плотников. Он зачитал им письмо князя Ивана Васильевича, в котором было сказано: «Если Великий Новгород не добьет мне челом о моих старинах, то вотчина моя Псков послужил бы мне, великому князю, на Великий Новгород…» Закончив читку, посадник отложил письмо на край стола. Но, подумав, подтянул его поближе к себе.

– Ну, что скажете, люди добрые?

Многие закряхтели. Один из бояр, поднявшись, промолвил:

– Нам идтить на Великий не с руки. Москва вона где, а Новгород – рукой подать!

– С Москвой нам ссориться нельзя, – заметил купец, сидевший на самом краю скамьи.

Говоривший боярин опять, ни на кого не глядя, молвил:

– Тем, конечно, барыш свой дороже, чем кровь людская.

– При чем здесь барыш? – взъерепенился купец. – Кто мы? Аль забыл, боярин, Псков – чья вотчина?

– Забыл! Много мы от этого имеем?

Поднялся гул. Кто был за Ивана Васильевича, кто за Великий Новгород. Посаднику пришлось громыхнуть по столу кулаком, чтобы успокоить собравшихся. Когда те затихли, он сказал:

– Я думаю, надоть послать гонца с письмом, в котором мы будем бить челом великому князю о миродокончальной ему с Новгородом грамоте.

В посаднической воцарилась тишина. Но она продолжалась недолго. Не по чину заговорил плотницкий старшина:

– Раз ты, посадник, нас позвал, за то мы те благодарствуем, но моя мыслишка така: ты прав. Нужна грамота.

Многие иронично стали переглядываться. Но признали – старшина дело сказал. Кто-то из присутствующих подсказал:

– Надоть Великий Новгород просить, чтобы нашего гонца пропустил.

Его поддержали:

– Давай, посадник, пошли гонца в Великий. Пущай пропускают!

И гонец явился к новгородскому посаднику. Тот читал послание раза три, прежде чем начал что-то соображать.

– Посиди-ка тута, – сказал он гостю, а сам заспешил с письмом к Марфе.

Она прочитала его. Чело ее нахмурилось, а потом вдруг расцвело в улыбке:

– Ишь, наш великий-то что делает! К нам вроде с лаской, а за нашей спиной что плетет. Ты посла вознагради да отправь. Нет, стой, погоди, – спохватилась она. – Пущай народу расскажет. А то народ-то могет сказать, что мы письмо сами написали. А живой голос – он силу имеет, – заключила она и добавила: – Собирай люд, пущай зазвонит вечевой.

Великий Новгород закипел. Только что торжествовавшая московская сторона насторожилась. Марфа распорядилась, для верности, собрать вечников, пущай шумят. И понеслось:

– Не хотим за великого князя московского!

– Не хотим называться его вотчиной! Мы люди вольные!

– Не потерпим обид от Москвы!

– Хотим короля Казимира!

Взбаламученный вечниками народ псковитянина и слушать не захотел. Московская сторона было поднялась:

– Хотим по старине! К Москве! Мы против митрополита-латинца!

Вечники взялись за камни и стали бить московских, приговаривая: «Ах, рабская шкура! Мы люди вольные». Литовская сторона и на этот раз осилила московскую. Король опять согласился держать Новгород в воле мужей вольных, по их старине. Он не отнимает у них веры греческой, православной, и кто будет люб Новгороду, тот у них и будет владыкой!

А тем временем в Москву, ничего не зная о случившемся, прибыл Феофил. Он тепло был встречен Иваном Васильевичем, который пригласил его по-домашнему отобедать, пообещав присутствовать на его посвящении в Троицком соборе. От князя Феофил направился к митрополиту. И опять теплота встречи вызвала у Феофила слезы. Князь не обманул и присутствовал, когда митрополит у гроба чудотворца Петра проводил посвящение Феофила. Великий князь приказал по этому случаю на площади у главного кремлевского собора накрыть столы для народа. Они втроем посидели там некоторое время, а потом пошли провожать Феофила в обратный путь. Князь хотел оставить его еще погостить, но тот сказал:

– Благодарствую, государь, за такое приглашение. Но что-то сердечко побаливает. Кабы там чего не случилось. В Новгороде народ, ты, государь, знашь, ой какой. Поеду!

– Ну, ступай с Богом! – почти в один голос произнесли князь и митрополит, осеняя его крестным знамением.

Сердце не обмануло архиепископа. Прибыв в родной град, он его не узнал. Вначале даже растерялся, не зная, что делать. Но, поразмыслив, сказал себе: «Дурак и тот в кипящий котел руку не сунет» – и отправился в свою «вотчину» Псков.

Нового архиепископа псковитяне встретили сдержанно. Феофила это не обескуражило. Он знал, что они давно просили митрополитов, чтобы учредили в городе свое архиепископство.

Новый архиепископ начал с того, что посетил несколько полуразвалившихся изб, побывал и у мастеровых людей. Не обошел бояр и купцов. Свои проповеди он строил не только на любви к Господу, но нещадно ругал пьяниц, приводил конкретные примеры. Досталось и местному духовенству, и посаднику. Это не могло не понравиться народу. Почувствовав это, Феофил начал говорить о Москве, великом князе, что заботится о мире и спокойствии. А для этого надо трудиться и жить в согласии.

Бояре, что тянулись к Великому Новгороду, задумались. Начали опасаться и народа. И хотя такого веча, как в Великом Новгороде, у них не было, но ярость народную они испытывали не раз. Когда Феофил поинтересовался у посадника, бояр и другого степенного люда, как они смотрят на то, чтобы не ломать старину, а быть у великого князя по-прежнему его вотчиной, присутствующие, помявшись, согласились.

А буквально на следующий день к Феофилу заявился посадник и положил перед ним бумагу. То было письмо из Новгорода. В нем писалось: «С вашим посланником к великому князю мы не хотим убытчиться на подъем его по нашей волости. А мы сами ему челом бить не хотим, а вы бы за нас противу великого князя на коня сели по-своему с нами миродокончанию».

Прочитав его, Феофил поднял глаза на посадника. Тот замялся. Архиепископ понял:

– Собери людей, что скажут.

Они сказали: «Как вам великий князь отошлет складную грамоту, то объявите нам, мы подумаем». Узнав о таком ответе, архиепископ остался доволен, поняв, что псковитяне тянутся к великому князю.

Новгородские события вскоре стали известны и в Москве. Иван собрал у себя князей, бояр, некоторых воевод. Среди собравшихся – князья Иван Юрьевич Патрикеев и Иван Васильевич Стрига Оболенский, бояре – Юрий Захарьевич Кошкин, Михайло Борисович Плещеев, воеводы – Даниил Дмитриевич Холмский и Федор Давыдович.

Молодое, красивое лицо князя было хмурым. Входящие сразу обращали на это внимание и понимали: что-то случилось. Великий князь сообщил им, что его вотчина Великий Новгород ушел под руку Казимира.

– Что будем делать? – спросил он, обводя глазами присутствующих.

Никто из них не торопился говорить. Они плохо знали молодого князя и побаивались сказать что-то не так.

– Ну? – нетерпеливо промолвил князь, нервно барабаня пальцами по столу.

Окрик подействовал. Поднялся Холмский:

– Дозволь, великий князь, слово молвить, – проговорил он, поправляя сползший пояс. – Мне думается, великий князь, что словом их не проймешь. Надоть идтить с войсками. Они только силу чтут. А сила у нас есть.

– Ну что? – медленно заговорил князь. – Воевать будем? – Он обвел всех глазами.

Поднялся Кошкин.

– Э-э-э, – откашлялся он, – я думаю, великий князь, все же попробовать миром решить вопрос. Мы знаем Новгород. Пока там вече, они живут по ветру. Куды дунет, туда идут. Если поднять бумаги, сколь раз они принимали княжескую волю? Попробовать и на этот раз. У нас есть вражина пострашнее. – Посмотрев на Холмского, боярин сел.

– Так… одни за мир, другие за войну, – заключил Иван Васильевич. – Думаю выбрать первое.

Подошел запоздавший митрополит Филипп. При виде его все поднялись. Он сотворил крест и сел в кресло, подставленное Иваном Васильевичем. Митрополит промолвил:

– Я, государь, слыхивал твои слова о мире. И хочу поддержать. Я тоже обращусь к ним.

Все согласно закивали головами. Раздался голос князя, повернувшегося в сторону сидевшего у стены за небольшим столом писаря:

– Пиши: «Чтобы вотчина моя, новгородцы, от православия не отступали, лихую мысль из сердца выкинули, к латинству не приставали и мне, великому князю, челом били, да исправились, а я, великий государь, жалую вас и в старине буду держать».

Услышав это, Филипп, как и все присутствующие, одобрительно закивал головой. Но то, что великий князь назвал самого себя государем, вызвало у бояр едва заметный шок. Что его так зовут священники, они привыкли. Но чтобы самому… Трудно сказать, заметил это он или нет. Лицо его было непроницаемым.

Придя к себе, митрополит продиктовал:

– «…подумайте, дети мои, о том: царствующий град Константинополь до тех пор непоколебимо стоял, пока соблюдал православие, а когда оставил истину, то и впал в руки поганых… Сколько лет ваши прадеды своей старины держались неотступно… вы теперь, оставив старину, хотите за латинского господаря закладываться… а вы сыны православные… старые, молодых научите, лихих удержите…»

Получив эти письма, посадник, как обычно, побежал к Марфе. Здесь же был ее сын Димитрий, ставший воеводой. Прочитав княжеское письмо, Марфа зло ухмыльнулась:

– Ну и лиса, опять лижется! Перехитрить нас хочет. Не выйдет. Казимир обещал помочь и поможет. А ты, – она посмотрела на сына, – готовь войско.

Посадник стал тяготиться таким поведением боярыни и еле сдержался. Но промолчал.

Ответа из Новгорода ни на княжеское письмо, ни на митрополичье не последовало. Но пришло донесение, что Великий Новгород готовит войско. И великий князь вновь созвал думу. На этот раз даже боярин Кошкин высказался за поход. После слов Юрия Кошкина Иван Васильевич, глядя на лица думцев, понял, что противников нет. Опершись о стол, он поднялся во весь рост, ногой отодвинул кресло и, привычно сгорбившись, за что получил прозвище «горбатый», подошел к окну. Майское солнце постепенно начинало припекать. И тут на ум князю пришли слова, когда-то сказанные дедом: «На Великий Новгород надо ходить только зимой. Иначе много люду положишь». Он быстро вернулся на свое место и, не садясь, спросил:

– Когда будем выступать? Сейчас или зимой? Вы знаете новгородские земли с их лесами, болотами, реками. Ранее великие князья выступали против них только зимой. А если кто ходил не зимой, много людей терял. – Проговорив это, он внимательно посмотрел в лицо почти каждого думца.

Прозвучал дружный ответ:

– Сейчас.

– Сейчас, – повторил Кошка. – Побережем людей дорогой. А кто погибнет… на все Божья воля… Зато они нас не ждут. А выигрыш получим…

– …и немалый, – поддержал Кошку Данила Холмский.

Все согласились. Иван Васильевич вздохнул:

– Сейчас так сейчас. Данила Димитриевич, – обратился он к князю Холмскому, – ты и боярин Федор Давыдович поведете войска. Я вам дам тысяч десять. Вы пойдете к Руссе. А ты, – он посмотрел на князя Стригу Оболенского, – Иван Васильевич, с Даньяром идите к Вышнему Волочку, а оттель пойдете по реке Мсте. Братья мои да князь верейский со своими полками пойдут прямо в новгородские земли. Ступайте с Богом.

Когда они вышли, Холмский, спустившись с крыльца, дождался Стригу Оболенского. Оглянувшись, молвил:

– Смотри, князь-то наш великий как все продумал!

Стрига только улыбнулся, и они расстались.

Великий князь этим не ограничился. Вызвав к себе дьяка Василия, он приказал ему снарядить посла в Псков, чтобы тот потребовал от псковитян выступить против Новгорода. Те, помня слова владыки, ответили посланцу:

– Как только услышим великого князя на Новгородской земле, так и сядем на коней за своего государя.

Но псковский посадник тайно пригласил к себе некоторых бояр и посвятил их в свой ответ московскому посланнику.

– Ты это правильно сделал, – молвил боярин Иван Шибанов, – да дай-ка складную грамоту в Новгород.

Все поняли хитрость боярина и заулыбались. Посадник выполнил их волю. Конечно, Иван Васильевич ничего не знал о складной грамоте, а полученным ответом был доволен. Но в Пскове нашелся перебежчик, который тайными тропами пробрался в Новгород и оповестил их об истинных намерениях псковитян. Ударил вечевой колокол. Вече, узнав об измене, решило проучить гнусных псковитян. Посадник собрал всех старост и приказал собирать дружину из плотников, гончаров и других ремесленников. Хотя это было не особо боевое войско, но мужики бывалые. Вести войско вызвался Димитрий Борецкий. Он уже хаживал во главе. Мать, скрепя зубами, отпустила сына.

Холмский уже подошел к реке Поле, новгородцам надо было его сдерживать. И псковитян хотелось проучить. Более половины из собранных людей Димитрий повел на псковитян, остальных направил против Холмского. Соглядатаи, которые были засланы в Новгород, сообщили Ивану Васильевичу, что воевода Борецкий ведет войско против псковитян. Тогда великий князь приказал Холмскому, который к тому времени на реке Поле встретился с новгородцами и заставил их отступать, их не преследовать, а идти на помощь псковитянам. К Демону, куда Холмский хотел направиться, Иван Васильевич приказал двинуться князю верейскому.

Холмский ехал по берегу реки Шелони, часто объезжая заросли густого кустарника. Между этими объездами уставший князь подремывал, не думая о своей безопасности. Впереди шли конные разъезды, которые немедленно его бы оповестили.

Было жарко. Июльское солнце жарило вовсю, нагревая кольчуги и шлемы. Воеводы, измученные жарой, не раз обращались к Холмскому, чтобы тот разрешил снять эти доспехи. Но бывалый воин только отрицательно качал головой. И эта его осторожность вскоре оправдалась. Прискакал один из передовиков и еще на подъезде прокричал:

– Новгородцы на том берегу!

Дремавшего князя окликнул один из воевод:

– Князь! Князь! Новгородцы! На том берегу!

Холмский провел рукой по усам и бороде, точно проверял, на месте ли они. И, вздыбив коня, направил его по крутому берегу наверх. Его зоркий глаз вскоре увидел противника.

– Останови войско! – сказал князь воеводе, следовавшему за ним.

На собрании воевод решили разделить войско на две части. Одна, перебравшись на тот берег, нападет в лоб, вторая – с фланга.

– Пошли гонца к татарам, пускай скачут на помощь, – приказал князь, повернувшись к одному из воевод.

Когда половина войска лесом ушла исполнять его приказ, он, вытащив меч, негромко произнес:

– Вперед! – и первым бросился в реку.

Внезапное появление москвитян привело Димитрия Борецкого в замешательство. По докладу его разведчиков, Холмский должен был идти к Демону.

– Как он тут оказался? – удивленно воскликнул Димитрий.

Что ему оставалось делать? Он вытащил меч. Вскоре звон стали, крики, вой огласили мирную местность.

Князь Холмский был мужик здоровенный. Широкий меч в его руках свистел, рассекая воздух. А его свирепый взгляд наводил страх на противника. И все же, все же… У кузнецов и плотников руки тяжелые. Холмского спас его воевода, отправленный князем для неожиданного нападения с фланга.

Новгородцы дрогнули, смешались. Но, когда почувствовали, что противник малочисленный, бой закипел с новой силой. И опять новгородцы начали теснить москвитян. И тут подоспели татары. Не любители открытого боя, они, точно рой пчел, налетели на новгородцев, осыпая их тучей стрел. Ряды новгородцев быстро таяли. Теперь воспрянули духом и остатки воинства Холмского. Димитрий Борецкий хотел личным примером поднять боевой дух своего войска и бился, как лев. Но… спохватился он поздно. Страх проник в души его воинства, и оно постыдно бежало. Борецкий со слезами на глазах опустил меч. Десяток татарских лучников наставили на него стрелы. Он проиграл и попал с воеводами в плен. У него в обозе нашли договорную грамоту новгородцев с Казимиром. По повелению Холмского ее отправили великому князю. Посланец нашел его в Руссе. Узнали об этом и новгородцы.

После известия о победе и пленении Борецкого великий князь ждал новгородцев с повинной. А те, по науськиванию литовской стороны, подняли мятеж. Воины заняли места на стенах.

В Литву за помощью поскакал новгородский посланник. Но ему пришлось вернуться. Когда ливонскому магистру доложили, что сторожевой пост схватил новгородского посланника, он приказал доставить его к нему. Вначале тот запирался. Тогда магистр приказал отвести его в подземелье. Посланник, увидев там, что какой-то полуголый человек развел в печи огонь и сунул в него железный штырь, понял, к чему клонится дело, и заорал диким голосом, умоляя отвести его к магистру. Там он все и рассказал. Магистр боялся Казимира больше, чем великого князя, и приказал рыцарям доставить гонца до самой границы с Новгородом.

Когда узнали о том, что помощи от Казимира не будет, боевой дух новгородцев стал угасать. Иван Васильевич, узнав о поведении новгородцев, рассвирепел и приказал привести к нему пленников.

– Вы за короля хотели драться? – глядя на Димитрия, проговорил он. – Тогда получайте: казнить их! – рявкнул великий князь.

Их схватили, выволокли наружу, повалили на колоду и отрубили головы. Один из палачей вытер свой окровавленный меч о подол одежды казненного Борецкого и бросил:

– А грозен наш князь, грозен! – и вздохнул.

– Да, – поддержал его другой палач, – грозен!

А в Новгороде кончался хлеб. Теперь подсуетилась московская сторона.

– Хотим великого князя! – раздался их клич. – Хотим, чтоб Феофил бил челом нашему государю!

Их, как прежде, не закидали камнями. Те, кто это делал, попрятались по норам.

И Феофил со старыми посадниками, подписывавшими договор с Москвой, поехал к Ивану Васильевичу, который стоял на Коростыни, при устье Шелони. Феофил, постигший характер великого князя, сразу к нему не пошел. А стал обходить его братьев, одаривая их, чтоб те за него замолвили словечко.

Митрополит, которого хворь свалила в постель, собравшись с силами, написал Ивану Васильевичу письмо, где просил его, если новгородцы попросят приема, чтобы он их принял. И Иван Васильевич его послушал. Принял и дал мир Новгороду. Но за это они заплатили ему пятнадцать тысяч деньгами и еще серебром. В договоре же новгородцы обязались: «…быть от великого князя неотступными, князей литовских не просить…»

Но после отъезда в Москву великого князя мир продержался недолго. Марфа Борецкая не могла простить казнь своего сына. И она пошла к боярину Василию Ананьину, который недавно был посланником в Москве и нагрубил там великому князю.

– Здрав будь, боярин, – приветствовала она его.

– И ты, матушка боярыня, будь здрава. Что тя привело ко мне? – спросил он, пытливо глядя на нее.

– Что остается мне, бабе, делать, коль вы, мужики, попрятались в норы, – ответила она зло.

Ее губы плотно сжались.

– Ты зря, матушка боярыня, так говоришь. Мы борьбы не оставляли. – Он затравленно посмотрел по сторонам. – Мы спросим с тех, кто орал за Москву, будь она неладна.

– А… знаю. Они живут на Славкове и Никитиной улице, – ответила Марфа, явно желая, чтобы боярин исполнил свои слова.

– Да, да, матушка, вот мы туда и наведуемся. Пущай все знают, как ратовать за Ивана. – Он говорил эти слова с напором, точно изменники были перед ним и он хотел выразить им свое презрение.

– Вот, вот… правильно. Еще и бояр Полинарьиных не обойдите. Они особенно ратовали за московского. Ты кого берешь? – неожиданно спросила она.

– Да… – замялся он.

– Ты говори, я людей знаю. А спрашиваю, чтоб там у тя перебежчиков не было, – пояснила она.

– А-а-а, – протянул он, – да Селезневых Матвея и Якова.

– Знаю их. У них Иван казнил брата Василия вместе… – она тяжело вздохнула, – с моим Димитрием.

– Андрея Телятева, Моисея Федорова, Афанасьева, – продолжил он.

– Знаю и их. Все они потерпели от Ивашки, – презрительно закончила она.

Ананьин не был пустобрехом. Вскоре послышались предсмертные крики, мольбы. Запылали дворы. Люди расплачивались за свою верность Москве. Но… было уже другое время. Жалобы посыпались в Москву. Они позвали Ивана в новый поход.

Глава 6

– Прошу к столу! – раздался звонкий, ироничный голос Софьи.

– Идем! Идем!

За обеденным столом вместо полумягких кресел стояли какие-то потертые стулья. На столе, в больших тарелках, – по рыбке, немного зелени и небольшая порция чечевицы, скудно политая маслом. А в середине, на блюде, что-то напоминало лепешку, посыпанную тонким слоем сыра.

– Да-а-а, – Андрей протянул, подставляя сестре кресло, – видел бы это наш отец! – и глубоко вздохнул.

– Скажи спасибо, что это есть, – проговорил Мануил. – Если бы не Софьюшкины вышивки, пальцы бы свои сосали, – закончил он, вонзая вилку в тощую рыбку.

– Да, кстати, кому сегодня идти на рынок, Софьюшка? – Андрей повернулся к сестре. – Тебе вчера удалось закончить вышивку? – спросил он, запихивая в рот салатный лист.

– Да. А идти тебе. – И она скосила на него глаза.

– Хорошо, – отрешенно произнес он, проводя рукой по молоденькой бороденке, – только бы не получилось, как в прошлый раз.

Тогда ему не удалось продать ни одного Софьиного рукоделия. На рынке была почему-то одна беднота. Они брали в руки изделия, любовались, вздыхали и… клали на место.

– На все воля Божья, – философски заметила она, – но что дальше делать будем? – с тоской сказала Софья.