История моей жизни. Наследная принцесса Саксонии о скандале в королевской семье

Мне казалось, что я никогда не стану такой, как Мария-Луиза. Мое внутреннее «я» всегда восставало против тесных рамок и бессмысленных церемоний. Поделиться своими мыслями я могла лишь с отцом, но даже он, при всей широте своих взглядов, был немного borne[13] традицией. Помню, когда я попросила у него разрешения брать уроки игры на скрипке, он ответил: «Нет, принцессе неприлично играть на скрипке». К счастью, я с детства была немного осведомлена о том, какая скука царит при других дворах. Начиная с четырнадцати лет я обязана была присутствовать на парадных ужинах, где меня намеренно сажали рядом с самыми неинтересными гостями, чтобы я училась искусству вести светскую беседу – важный навык для любого представителя королевской семьи.

Впервые я воспротивилась власти, когда меня передали в руки гувернантки. В течение восьми лет у меня не было сестер, и потому я близко дружила и играла с братьями, которые, в свою очередь, помогали мне во всяких проказах и подстрекали к ним.

Однажды я особенно расшалилась, и в наказание мне запретили идти на урок плавания. Наказание было поистине суровым, потому что я очень любила плавать. В тот день гувернантка повела нас с братьями на прогулку к небольшому озерцу в окрестностях Зальцбурга, любимому летнему месту свиданий зальцбургских щеголей. По озеру плавали многочисленные прогулочные катера и яхты; нас тоже ждал небольшой катер. Моя гувернантка медленно уселась на свое место; со стороны мы тоже выглядели самыми благовоспитанными на свете детьми из королевской семьи. Народ смотрел на нас во все глаза; наверное, именно поэтому мой брат Леопольд прошептал мне на ухо: «Давай что-нибудь сделаем!» На меня снизошло вдохновение. Повернувшись к гувернантке, я попросила:

– Пожалуйста, разрешите мне искупаться!

– Что, ваше императорское высочество?! Нет… это совершенно невозможно!

Тогда я спросила:

– Можно я прыгну в воду?

Братья прыснули в кулаки.

– Нет.

Не тратя больше времени, я прыгнула в воду прямо из катера, в одежде, и принялась плавать вперед и назад, к ужасу зрителей на берегу и к яростному неодобрению моей достойной гувернантки, которая завизжала: «Вылезайте, нехорошая девочка!» – и тут же принялась распекать моих довольных братьев.

Впрочем, мне удалось выбраться из воды без происшествий, и я вернулась во дворец мокрая, но непобежденная. Поднимаясь по парадной мраморной лестнице, я встретила брата императора, эрцгерцога Людвига-Виктора. Он окинул меня изумленным взглядом и расхохотался.

– Признавайся, Луиза, – сказал он, – чем ты занималась?

– Принимала ванну, – ответила я.

– Похоже на то, – ответил он, оглядывая меня с головы до ног, с моей мокрой одежды на ступени натекли лужи. – И мне кажется, – продолжал он, – что ты всегда будешь поступать по-своему! – Добродушно похлопав меня по мокрому плечу, он зашагал дальше.

Когда я пришла к себе, у меня состоялся крайне неприятный разговор с мамой. Она тоже долго смотрела на меня с изумлением, а когда наконец обрела дар речи, произнесла:

– Луиза, сейчас можно сделать только одно, а именно немедленно послать за врачами, потому что ты наверняка сошла с ума.

Оставленная наедине с гувернанткой, я заметила:

– Вот видите, что наделало ваше «наказание». Оно было бесполезным, и вы больше никогда не должны запрещать мне уроки плавания.

Моя «подготовка» в самом деле отнимала много сил. Я трудилась по девять часов в день; помимо того, мне вменялось в обязанность получить обычное университетское образование. Каждый год я должна была сдавать экзамены в Зальцбурге. Хорошо помню, как в четырнадцать лет сдавала экзамен по истории. Мне задавали какие-то вопросы о Марии-Терезии, и я, к всеобщему изумлению, громко сказала:

– По-моему, Мария-Терезия была совершенно права, когда вышла замуж по любви, а не по принуждению! Брак по принуждению – это очень глупо.

Правда, я тут же осеклась, заметив неподдельный страх на лицах потрясенных профессоров. Мой наставник по истории побледнел при мысли о предстоящем разговоре с моими родителями, неизбежном, как только им станет известно о моей тираде.

Человеку со стороны трудно себе представить, насколько бедными на события были мои детство и отрочество. Сам Зальцбург – скучный городок, но во сто крат скучнее была жизнь во дворце. Всякая светская литература запрещалась; мы не видели никаких газет, кроме католических; нам не позволяли посещать художественные выставки, а на концерты или в театр нас вывозили очень редко. В сущности, мы жили как в монастыре; сходство с монашеской обителью усугублялось постоянным присутствием священнослужителей в наших покоях, а наши коллекции четок и молитвенников сделали бы честь какому-нибудь церковному музею.

Вся дворцовая атмосфера была пропитана религиозным духом. Реальной властью в Зальцбурге, как и во многих католических странах, обладали иезуиты. На этих страницах невозможно передать в полной мере все влияние и всю власть священников. Они участвовали во всех семейных делах, и их по-настоящему боялись, хотя их влияние не всегда использовалось во благо. В силу их призвания иногда забывают, что они, в конце концов, всего лишь люди, и потому их советы, которые довольно часто касаются самых интимных вещей, часто приводят к плачевным результатам.

У меня нет желания нападать на священников, хотя я сильно пострадала от их рук. Из многих священников в силу их характера вышли бы святые или мученики, но есть и другие, которые пользуются своим положением и говорят вещи, противные хорошему вкусу и порядочности. Часто на исповеди молодым принцессам приходится отвечать на самые нескромные вопросы. Если принцесса хотя бы намекнет, что ей не нравятся такие интимные вопросы, исповедник грозит ей тем, что сообщит ее родителям: он, к сожалению, видит признаки извращенной натуры, и потому самым лучшим местом для нее будет монастырь.

Дворцовая жизнь – настоящая система мелкой тирании, где каждый терзает другого и пытается кем-то управлять. Придворные как будто считают, что их цель в жизни – приказывать и во всем подражать своим хозяевам. С раннего детства я понимала: во дворце широко распространены зависть, ненависть и злоба, а подлинно христианские добродетели там встречаются редко.

Примечания