- -
- 100%
- +
– И как ты его? – подался вперед всем своим телом Илюха.
– И как он тебя? – вслед за ним подался Инфант.
А Жека все смеялась и смеялась своими озорными глазками.
– Какой там Гоголь, какой «Ревизор» с его немой сценой! – откинулся я на спинку, подальше от подавшихся ко мне тел друзей. – Жалко, классик твоего, Жек, отца не видел – враз бы улучшил описание. А я как раз видел, хоть и не классик я. Просто подглядывал из-под ресниц за его остолбеневшей фигурой, окаменевшим лицом и сбившимися в кучку, тут же остекленевшими глазами. А когда глаза у кого стекленеют, это вообще-то нехороший признак.
Вот и стал я путаться в догадках, все пытался предугадать последующее его движение: либо на кухню побежит, туда где колющие предметы, либо просто накинется душить меня все той же простыней. Либо мне самому надо срочно наплевать на мою наготу и бежать звонить, вызывать «Скорую помощь». Но до конца разобраться мне было трудно, так как все более стеклянные, безучастные глаза у него с каждой секундой становились.
И все же я решил действовать, потому что всегда лучше самому сразу брать под контроль окаменевших мужчин и не дожидаться, пока окаменевшие мужчины начнут брать под контроль тебя. А значит, мне пора было срочно пробуждаться.
И вот, потянувшись сладко и нежно, выбросив вверх из-под простыни свои оголенные ручки и позевывая безмятежно, я открыл не замутненные пока ничем глаза и встретил этот добрый день чистым, полным надежд взглядом. А вслед за днем я встретил остекленевший взгляд вконец остекленевшего человека.
Тут главное было – не делать резких движений, чтобы его остекленелость не грохнулась разом об пол и не разлетелась на мелкие кусочки. Поэтому я плавно улыбнулся ему тоже радостной, открытой улыбкой и произнес чистым, наполненным искренностью голосом: «Доброе утро. А вы не подскажете, какой сейчас, кстати, час?»
– Так и спросил? – удивился Илюха.
– Слово в слово, – подтвердил я. – А как иначе мне было завязать непринужденный дружественный разговор? А потом меня на самом деле мучил вопрос: сколько часов я так, без движения, пролежал? Может, я рекорд какой зарегистрированный побил.
А он смотрит на меня абсолютно невменяемо, как будто паралич его разбил, затронувший еще и голосовые связки. Потому что в ответ от него – ни слова, ни звука, даже бессознательного. Хотя бы помычал бы, что ли, для приличия.
И понимаю я, что на кухню он уже не побежит, так как, похоже, не умеет он бегать больше, ноги у него отнялись. А вот мне к телефону спешить, видимо, придется. И набирать, набирать второпях номер скорой медицинской помощи. Потому как, может, инфаркт, а может, инсульт, а может, ни того и ни другого, а просто рядовой, тяжелейший шок. В общем, впечатлительный такой родитель мне этим утром попался.
Но пока он еще стоит, думаю, пока еще сам держится на ногах, надо мне продолжать завязывающий диалог. И я продолжил.
«Меня Розовский зовут, – стал знакомиться я. – Хотя близкие люди кто Розиком называет, кто еще как. А один так вообще «лапулей» повадился меня звать. Но его даже в расчет брать не надо, он совершенно неадекватный. Мудила, одним словом».
– Это ты о ком? – поинтересовался Инфант. – Я думал, я один тебя «лапулей» называю. А оказывается, еще кто-то.
Тут я развел руками, вздохнул. Ну ничем этого Инфанта жизнь пронять не могла. Непробиваемый он, как какой-нибудь броненосец «Потемкин». Твердыня, одним словом.
– «А ваша дочь, Евгения, – продолжал я, – та вообще много разных имен для меня придумала. И использует их теперь по-разному, в зависимости от ситуации».
Здесь бы мне, понимаю я, неплохо было бы встать и пожать ему руку, родителю этому. Глядишь, прикосновение моего разогретого сном тела и вывело бы его из шокового клинического состояния. Но, повторю, не мог я встать. Так и продолжал лежать, натягивая на себя простыню, так и говорил оттуда – с узкой, односпальной его кровати. А может, с кровати его жены. А он продолжал стоять остолбенело и не отвечал ничего – видимо, заклинило у него что-то. Либо в челюстях, либо в мозгах.
«Я вчера задержался здесь, в вашей квартире, – продолжал пояснять я. – И Женя мне любезно разрешила остаться».
Он не шевелился, видимо, я плохо объяснял.
«Потому что поздно уже на улице было. Поздно и слишком темно».
Но он все стоял и молчал, и в принципе я понимал, чего именно он от меня ожидает. Он ожидал, что я вот сейчас встану, соберу немногочисленные нательные вещи и отчалю по своим делам в зрелый уже день. Да я бы и сам с радостью, только вот я не мог встать и не мог отчалить. Во всяком случае, самостоятельно.
– А чего ты не попросил его принести твои вещи из другой комнаты? Ну хотя бы трусы? – предложил новый выход из положения Инфант. Который снова подтверждал догадку, что он непробиваемый броненосец.
– Да потому что не хотелось мне, чтобы в его сознании возникли ненужные подозрения, – пояснил я. – Например, почему трусы оставлены в комнате его дочери? Что это я там делал без них? Уж не то ли самое? Ведь понятно, что разные папаши разных дочерей по-разному к таким своим подозрениям относятся. И по-разному реагируют на них. Что опять же могло привести к ненужным эксцессам.
Итак, родитель продолжал стоять, и заморозка с остекленелостью просто утолщалась в нем прямо на глазах. Как будто он Кай в царстве Снежной королевы. А я по-прежнему пытался его разморозить, хоть и не Герда я никакая.
– Нет, ты точно не Герда. Герде бы я остаться на ночь не позволила, – убедила меня Жека и снова послала мне очередной воздушный поцелуй. Я к ним стал уже привыкать.
– Пауза растягивалась до критической длины, – продолжал обрисовывать я ситуацию. – Она уже и так заполнила все разом набухшее пространство, и получалось, что мне снова необходимо было находить из нее выход. Но я не знал какой. Не было у меня выхода, кроме одного.
«Вы не возражаете, – спросил я, прикрывая позевывающий рот, – если я еще немного посплю? У меня, знаете, такой тяжелый день выдался вчера, я к вечеру уже просто валился с ног. Я так на работе измотался, и физически, и эмоционально. Совершенно опустошился к концу рабочего дня».
Тут я постарался представить: на какой именно работе я мог измотаться обоими образами одновременно? Я вообще в утомляющих работах не очень осведомлен. Вот они на ум и не приходили. Лишь одна.
«Я, знаете, в цирке укротителем работаю, – догадался я. – С дикими зверями. Так они вчера все так нервничали почему-то, особенно тигры, так хвостами били… А одна, уссурийская, Дусей ее зовут, когда ей надо было через горящий обруч прыгнуть, даже зарычала на меня злобно. Как будто она мне жена. А я ей кричу: мол, «Але, Дуся!», «Але гоп!» – это на нашем дрессировочном сленге «не бжи» означает. А она лапой по воздуху молотит и огрызается вслух и никак прыгать первой не хочет. Мне, знаете, столько сил надо было потратить, чтобы их всех успокоить, я просто извелся весь сам. Пришлось даже самому пару раз через обруч сигануть. Правда, он уже потух к этому времени. Не знаю, может, чего в атмосфере вчера было аномальное. Вы, случаем, не слышали сообщение Гидрометеоцентра?..»
Вот это было правильно, мне давно уже следовало отвлечь его вопросом, ввязать в обоюдный диалог. Ну не может же человек так долго стоять, не шевелясь и не произнося ни слова.
«Нет», – ответил наконец родитель и от своего собственного голоса тут же пробудился, как та царевна от поцелуя. Хотя никто его не целовал. Ну и наконец-то! Ну и слава богу! А как пробудился, так тут же рванулся из комнаты. Хоть и не вприпрыжку, но все равно торопливо.
– И куда это он? – изумился Инфант.
– Вот и я не понял, – на сей раз разделил я Инфантово изумление. – Так и лежу я обеспокоенный и тоже не знаю, куда именно он намылился. А вдруг, думаю, на кухню, вдруг подтверждаются мои самые печальные предположения? Короче, не по себе мне стало, сон, можно сказать, как рукой…
Так и есть, не прошло и минуты, как он снова вбегает в мою комнату, и снова впопыхах. И тут я с облегчением понимаю, что в руке у него совсем не топорик для кулинарной разделки мяса и даже не ножик для резки хлеба. А небольшой такой чемоданчик. Вполне округленный, без острых, назойливых углов. И тут же он его раскрыл и начал что-то из серванта вынимать и складывать. Мне, конечно, интересно было, что именно, но я из деликатности не приглядывался. Какое мне дело, у каждого человека есть свои дорогие сердцу вещи, которые он не доверяет постороннему дрессировщику диких зверей. И хочет унести из собственной спальни, пока дрессировщик будет там отсыпаться.
«Так вы не против, – повторил я вопрос, – если я посплю еще? У меня вечером представление в цирке, и мне в форме надо находиться. Потому что эти звери, они как женщины, они психологи такие, прямо в глаза заглядывают. И если слабинку там разглядят, или неуверенность, или усталость, то тут же выходят из повиновения. Тут же начинают одеяло на себя ожесточенно тянуть. А эта уссурийская тигрица, Дуся, она вообще ревнивая такая сразу делается, никого ко мне больше не подпускает. На всех рычит и лапой норовит по зубам. Но и остальные не лыком шиты и тоже ко мне поближе притиснуться пытаются. Вот и опасно тогда с ними со всеми становится. Тигр, он если возбужденный, одной массой своей может любого человека задавить. Такие случаи в практике дрессуры известны. Вот нам и нельзя с ними слишком накоротке, всегда дистанцию приходится поддерживать».
Родитель оторвался от своего чемоданчика, посмотрел на меня заново и снова стал собирать пожитки. Еще интенсивнее и лихорадочнее.
«Спите, спите, – пробурчал он впопыхах. – Что ж я, не понимаю… дикие звери…»
И он оборвался на многоточии. А потом снова убежал и снова прибежал, но уже с другим чемоданчиком, уже побольше, и снова все собирал и собирал. Оказалось, Жека, что из вашей квартиры многое можно было собрать.
Впрочем, меня это уже не интересовало, я уже, получив разрешение, спал глубоко и ровно дыша, и только узкая щелка между ресницами напоминала мне о копошащемся в квартире человеке. А перед уходом он снова окликнул меня.
«Дверь перед уходом захлопните», – попросил он вежливо.
Я тут же пробудился.
«Да у меня ключи есть, мне Евгения, дочка ваша, оставила. Я запру лучше».
«Ага, – сказал он, соображая. – На нижний только не запирайте».
«Конечно», – согласился я в радостном предвестье свободы.
И он ушел с двумя полностью нагруженными чемоданчиками. А я лежал и думал: зачем они ему сдались? Ну неужели я произвожу впечатление человека, который может посягнуть на чужое из шкафа? Или дрессировщики не только у диких животных опасение вызывают?
Я так и не понял, а потом облегченно встал и пошел звонить тебе, Жека, чтобы предупредить тебя вовремя. Правда, сначала оделся и умылся, и позавтракал слегка.
«Жек, тебе тут скоро папка будет звонить», – предупредил я тебя.
«Какой папка? – спросила ты. – Чей? Ты чего! Мой отец в командировке, в Самаре на международной выставке высокопородистых, высокоплодящихся кроликов».
Сначала я опешил, потом сразу оказался ошарашен, а после, почти без перехода, меня осенило. Но нехорошо так осенило.
«Ты уверена?» – спросил я, чтобы выиграть время.
«А то, – подтвердила ты. – А в чем, собственно, дело? Чего-то я ничего не понимаю».
«Блин, – вырвалось из меня не свойственное мне вообще-то слово. А потом снова, но уже другое, хоть и созвучное. – Похоже, тебя, Жека, обокрали. Да еще по-крупному».
«Как обокрали? Кто? Ты же дома был? Ты что, не задержал вора? Проспал, что ли?»
«Да я не знал, – стал оправдываться я. Но по всему получалось, что оправдываться было поздно. – Кто ж мог подумать?! – кричал я в трубку, брызжа слюной, коверкая слова, запинаясь, перебивая одной своей фразой другую. – Я был уверен, что это твой отец. Я думал, это он от меня ценное изолирует. Подумал, что он во мне дрессировщика испугался. А оказалось, что домушник! И получается, я вообще мог его не стесняться и попросить мою одежду из другой комнаты принести».
«Какого в тебе дрессировщика? – не поняла Жека. – Там еще дрессировщик в тебе был? Ты что, как только я ушла, дрессировщика в квартиру пустил? Тебе меня одной мало оказалось? Вот почему ты от меня ночью в другую комнату уходишь».
«Да я сам дрессировщик! Диких зверей! Я так твоему отцу насвистел. Вернее, домушнику», – признался я.
«Откуда у нас дикие звери? – не унималась с расспросами Жека. – У нас только собачка Дуся имеется, которую я в «Горку» приносила. Но она не дикая. Да и зверь она не больше, чем некоторые из твоих друзей».
– Это она про кого? – поинтересовался Инфант. – Я ведь всех твоих друзей знаю.
Но я ему не ответил, потому что был занят рассказом.
– А потом я молил Жеку простить меня, брал всю вину на себя, обещал возместить. Хоть не полностью, ну хоть частично. Откуда у меня средств на полностью?
«Что там у вас в шкафчиках упрятано? – выбивал я сведения у Жеки. – На какую сумму? Может, я смогу накопить лет за семь и отдать по частям».
«Ну как же, – отвечала она мне обеспокоенно, – фамильные драгоценности. Бабушка у меня по материнской линии графиней Эстер была».
А я в ответ…
– Слышали бы вы его… – встряла наконец Жека, покатываясь в спазмах хохота по Инфантову дивану. – Я ему говорю: «Какой отец, чей? Мой в Самаре. Ты зачем жулика прохлопал? Да еще пособничал, получается». А он мне в ответ… – И она перестала говорить, потому что не могла больше.
Лишь потом, когда отдышалась, продолжила:
– А знаешь, что папка про тебя рассказывал? Говорит, такого кретина давно не встречал, тем более у себя в доме. Тем более в своей кровати. Кто еще, говорит, себя дрессировщиком назовет? Он мне все пересказал, папка. Ты много чего ему наболтал, не только про уссурийскую Дусю, но и про бурых медведей, про повадки их. Про то, какие они коварные звери, да еще про твой дрессировочный к ним подход. Мол, ты для них должен сам медведем прикинуться. Мол, они верят, что короткошерстные медведи в природе существуют. Вот ты и…
Тут Жека снова тормознула с рассказом и снова сбилась на серию спазмов.
– А потом про кроликов начал всерьез интересоваться, – продолжила она, когда у нее стало получаться. – Сказал, что подумываешь на кроликов перейти. Тоже ведь дикие звери, а дрессура с ними безопаснее, да и жрут они меньше. Бросил им морковки, и достаточно…
Нам опять пришлось подождать, пока она начнет дышать равномерно.
– «Как ты, – говорил мне папка, – с таким кретином можешь? Ведь полный идиот. Он чего – всегда себя за дрессировщика выдает?» Я папку заверила, мол, не всегда. Мол, за кого он себя только не выдает. А папка мне в ответ: «У него чего, сильное раздвоение личности?» А потом: «Ну почему тебя на таких тянет? Ведь сколько хороших ребят вокруг».
И Жека снова загнулась в хохоте.
– Это точно, – согласился с ней Инфант. А я не согласился.
– Почему идиот? – обратился я за разъяснением к собранию.
– Идиот, идиот… – снова воспользовался возможностью Инфант, мелко подхихикивая самому себе.
– Да ладно, старикашка, – намного великодушнее отозвался Б. Бородов. – С кем не бывает? Выступил ты, конечно, слабовато, ситуацию не прорюхал, как следовало бы. Но зато рассмешил всех. Вон на Жеку посмотри.
И мы все посмотрели и тоже принялись смеяться. Потому что невозможно было смотреть на нее и не смеяться. Заразительная она была девушка. Впрочем, почему была? Сейчас она тоже заразительная.
А когда досмеялись до предела и затихли и вино в бутылках полностью оказалось исчерпанным, тогда понятно стало, что пора покидать Инфанта. Хотя он один оставаться не любил, скучно и боязно ему было одному, вот он и искал постоянно компанию. Но на сегодняшнюю ночь компании ему не нашлась. Как и на многие другие темные ночи.
– Не забудьте, – напомнил я на прощание, – завтра получите от меня тексты диалогов. А послезавтра встреча в Сокольниках. Генеральная репетиция изнасилования назначается ровно на шесть. Прошу соблюдать дисциплину и не опаздывать.
– Как про такое позабыть? Как опоздать на собственное изнасилование? Невозможно такое, – согласилась Жека, и мы вышли на улицу.
– Жека, – обратился я к ней, – скажи честно, почему Самара? Почему именно Самару ты выбрала, чтобы именно в нее твой папка за кроликами уехал? Почему не Сызрань, или Ставрополь, или Соловки на крайний случай? Ведь много городов на «с» в стране находится.
– Да шутила я тогда, – прояснила ситуацию Жека.
– Это я давно уже догадался. Но одного не пойму: почему «Самара»? Случайно на язык она попала или имеется в ней какой-нибудь умысел?
– Дотошный ты, – пожаловалась на меня девушка. – Все тебе понять, во всем разобраться, докопаться до корней. Да потому что не живут кролики в Самаре. Не знаю почему – то ли им атмосфера тамошняя не подходит, то ли меридиан для них не тот, то ли их архитектура города не устраивает. Но Самару кролики избегают и сразу там дохнут, такой своеобразный знак протеста. В сорока километрах от Самары они уже приживаются более-менее нормально, а вот в самом городе – ни в какую. Интересная, кстати, научная загадка, многие известные ученые уже давно бьются – не могут разгадать.
Она все продолжала говорить, а мы с Илюхой шли и думали: как же все-таки повезло нам с ней, с Жекой. Редко повезло, чтобы человек в нас так предельно вмастил и отозвался в нас гармонией. Потому как она была просто-напросто нашим… даже не повторением, а добавлением… почти что зеркальным. Не внешним, конечно, но внутренним, душевным. Да и не только она добавляла нас, но и улучшала во всем. Как те примерочные зеркала в дорогих бутиках. Они и стройнее тебя делают, и одежда, если через них посмотреть, сидит куда как приталинней.
– Молодец ты, Жека, – сказал ей Б. Бородов на прощание.
Она взглянула на него вопросительно, думала, может, он пояснит. Но он не пояснял.
– Давай спи крепко, – сказал я ей. – Завтра встретимся, текст передам.
Глава 7
За двое суток и восемнадцать часов до кульминации
И мы расстались, так как уводили нас друг от друга разные дороги – Жеку в сторону Маяковки, а меня с Илюхой в сторону Пушкинской. Можно было, конечно, и тачку поймать, но зачем? – погода стояла чудная, конец мая, что может быть лучше? Если только начало июня. Да и вообще все было открыто – и поздние рестораны, и примыкавшие к ним забегаловки, да и души и сердца плавно скользящих мимо нас прохожих. То есть с какой стороны ни посмотреть – ночь нашептывала.
– Б. Б., – обратился я после лирического нашего молчания. – Вот ты сегодня о женщинах вопрос поднимал, о их странно устроенной памяти. Сам-то помнишь? А потом мы эксперимент пытались провести, опрос общественного мнения, по телефону. Ну вспоминаешь? Что женщины, если им не понравилось, считают, что не было ничего.
– А, да… – сосредоточился Илюха, – кажется, я что-то типа того действительно сегодня замочил. Понимаешь, дружок, столько мыслей в голове порой роится, что я не успеваю за ними за всеми. Что-то постоянно выпадает.
– Так ты записывай, – посоветовал я.
– Стараюсь, но не всегда получается. Порой мысль руку обгоняет. Понимаешь, не поспевает рука за головою. Так обидно бывает… Начал записывать, наполовину уже вроде бы записал, а потом прерываешься, рука в воздухе повисает.
– Может, у тебя рука медленная, потому и не поспевает? – предположил я. – А голова здесь вовсе и ни при чем?
– Да как в них разобраться, в своих отдельных частях? – не стал спорить Илюха. – Я давно их уже контролировать перестал, пусть живут, как им удобнее. Так чего ты там про опрос общественного женского мнения говорил?
– Да, видишь ли, когда женщин опрашиваешь, чистого эксперимента вообще невозможно провести. Вот, например, если наш опрос взять. Ведь на какой предпосылке весь эксперимент основывается? На той, – ответил я сам себе, – что ты женщине абсолютно не пришелся. Можно даже сказать, окончательно, бесповоротно не пришелся. То есть, иными словами, надо положиться на откровенное женское мнение.
– Ну и что, – согласился Илюха.
– А то, что на откровенное женское мнение полагаться опасно. Особенно в вопросах любви. Сколько примеров перед глазами, что лукавит такое мнение.
– Ты на что намекаешь? – повернулся ко мне лицом Илюха, резко притормаживая свой шаг.
– Да много примеров. Начнем с самого распространенного – с симуляции оргазма. Я при Инфанте не хотел о таком, знаешь, зачем травмировать. Оргазм вообще вещь деликатная, в него постороннего надо вводить постепенно, с осторожностью. Тем более когда о симуляции речь заходит. Тут если нахрапом, недолго не только психику, но и общее представление о мире повредить навсегда. От такой правды жизни у неподготовленного человека всякие навязчивые комплексы запросто могут выработаться – тут же начнет припоминать и анализировать свое прошлое и переосмысливать его. А Инфанту переосмысливать прошлое – совершенно ни к чему. Он от переосмысления запросто может зачерстветь и осунуться и без того понурой душой. Вот я и не стал при Инфанте.
Я приостановил монолог, но только чтобы дать Илюхе несколько раз кивнуть в согласии головой. А потом продолжил:
– Но между нами, стариканер… Ведь симулируют! И много, часто, у некоторых даже в привычку вошло. Некоторые уже без симуляции вообще не могут, подсели на нее по полной. Без нее, говорят, кайф не тот. Когда просто так, на одной натуральной естественности, то как-то буднично получается, тогда, говорят, не достигаем предельных вершин…
– Ну не все же, – замотал головой Илюха. – И не всегда, и не со всеми. Остались еще чистосердечные, те, кто к природе ближе. Правда, они в основном в глубинке живут. – Тут Илюха качнул головой и вздохнул в сожалением. – А до глубинки нам не добраться. – И он снова вздохнул. – А в больших городах… Здесь ты прав, старикашка, в больших городах сплошное засилье женской фальсификации. Как будто вирус какой опасный прошел, типа «птичьего гриппа» или «испанки». Хотя я сомневаюсь, что курицы и уточки в своей жизни хоть что-то симулировали. Да и прямолинейные испанские женщины со своими испанскими мужчинами наверняка достаточно откровенны. Не то что в наших северных широтах. У нас симуляция поголовно население охватила.
Теперь я уже покачал головой и вздохнул с сожалением.
– И искусно порой симулируют, – подтвердил я. – Порой не различишь. В смысле, и вслух они звучат вполне тонально – вздохи, выдохи, придыхания, одним словом, да и прочая бутафория. Как будто в театр сходил на хороший спектакль. Ну чего я тебе-то, сам знаешь. Да и внешние признаки налицо…
– Вернее, на лице, – снова встрял Илюха, и снова я с ним согласился.
– Точно, – согласился я. – Губы закусанные, глаза закатанные, улыбка лихорадочная. Знакомая, короче, картина. Но вот вопрос: из души ли все это исходит? От чистого ли сердца? Или просто потому что так полагается – в журналах описано, в кино показано, ну, у некоторых еще от тренировки определенной.
– Думаю, основная зараза от журналов распространяется, – поддержал меня Илюха. – Особенно от глянцевых, женских. Там этот любовный практицизм, эта сексуальная расчетливость просто модной делается, просто навязывается нашим читательницам. Я некоторые журналы просматриваю иногда, в сортире в основном, конечно. Ну так, для лучшего понимания населения. Так вот, там основная тема каждого номера – один сплошной секс. Потому что секс продается лучше всего. И так, и эдак они его крутят, и все, повторяю, весьма практично и расчетливо. И про симуляцию часто попадается. А читательницы – они же наивные, вот и принимают все за чистую монету. Мол, раз модно, то и я так начну.
– Ну да, – сказал я с грустью. – А где порыв? Где страсть? Где искренность? В конце концов, любовь, пусть даже физическая, она ведь не очередной вид активного отдыха…
– Розик, – прервал меня Илюха, – тебя, похоже, тема сильно в жизни затронула. Видимо, натыкался ты на нее больно часто. Видимо, твои искренние подруги готовы были имитировать получаемое от тебя удовольствие при каждом удобном случае.
– Почему только от меня получаемое? – не согласился я. – От всех получаемое. Короче, то, что они практикуют на нас свое притворство, – факт доказанный. Непонятно другое: зачем им эта оргазмическая симуляция требуется? Ну что им от нее? Для них ведь ничего ровным счетом не меняется, только лишнее усилие на спецэффекты тратится.
По-видимому, вопрос мой оказался вполне уместен. Потому что мы оба замолчали и задумались. Крепко, глубоко задумались.
– А действительно, – опомнился первым Илюха, – зачем им? В чем их скрытый умысел? Ты молодец, старикашка, под неожиданным углом на проблему посмотрел. Действительно, зачем? Рефлекс, может быть, у них такой природный – подсознательная симуляция оргазма. Хочешь не хочешь, а давай симулируй – рефлекс требует. Другого объяснения не найду. Потому что иначе абсолютно непонятно, для чего им такая симуляция требуется. Не у врача ведь. Не за бюллетенем пришли. Мы ведь бюллетень не выписываем. После нас все равно на работу ходить надо.