Базар-вокзал

© Трауб М., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Я бесконечно люблю рынки. В деревушках, маленьких городках. Где бы ни оказалась, всегда ищу рынок. Как правило, и искать не приходится. Он всегда располагается если не на первой, то на второй по значимости площади. Рядом с набережной, если городок стоит на море. Главная площадь, естественно, находится около собора, костела, церкви, не важно. Там проходят концерты, представления, другие культурные мероприятия. На ступеньках лестниц расставляют пластиковые стулья. Наскоро сооружают сцену. Прожекторы прикрепляют к балкону соседнего дома. А рядом сушится белье на веревках. Кому-то повезло: можно слушать, не выходя из дома. Стоять на балконе, пить вино и наслаждаться представлением.

Так кажется, если вы не живете в этой квартире, в этом доме. Однажды я встретила женщину, она медленно поднималась по ступенькам в гору. У местных жителей особый способ передвижения вверх, я давно заметила. Я не могу назвать эту женщину бабушкой или пожилой, потому что она была идеальна в своем возрасте: маникюр, кольца, браслеты, ожерелье в несколько рядов, веер. Боже, какой красивый у нее был веер! Не те, что сейчас продаются на каждом углу, а какой-то большой, кружевной, не удивлюсь, если расписанный вручную. А как она им обмахивалась, делая остановки под оливковым деревом – там всегда тень и как-то так складывается роза ветров, что именно в этом месте всегда ветрено. Я тоже останавливалась именно в том месте. Женщина раскрыла веер, и я обомлела. Она обмахивалась так, что я загляделась – это было так красиво! Как в балете, как на спектакле. Веер в ее руках не просто создавал движение воздуха, он жил. А еще у нее были немыслимо красивые руки. В венах, старческой гречке, но с невероятными тонкими запястьями, на которых звучали браслеты. Да, браслеты именно звучали, в такт движениям веера. Я предложила помочь ей с сумкой. Она отмахнулась, мол, не надо. Я не спешила уходить. Не знаю, как они вообще там ходят, если честно. Даже я, вроде как физически подготовленный человек, хочу обнять старую оливу в парке и уже остаться там. Нет сил подниматься в жару по очередной лестнице. А подниматься и спускаться приходится все время. Так устроены многие приморские городки: чем выше стоит дом, тем богаче его владелец. Но там же, на горе, и кладбище, и главная дорога. А вся жизнь внизу, на набережной, в старом городе. Так что даже за хлебом приходится спускаться вниз, а потом опять преодолевать очередной подъем наверх.

Лаура и Винченцо

Я уже видела эту женщину на местном рынке. Она везла за собой тележку, игривую – в ярких цветочках. Я тоже шла с рынка, решив обмануть то ли себя, то ли дорогу: сначала подняться, а потом уже идти по прямой вместо того, чтобы идти вдоль моря и подняться в гору в конце. Мы стояли рядом. Я спросила, где она живет. Она показала на дом прямо над соборной площадью. Я восхитилась. Она закатила глаза. Я говорила по-французски, она сначала тоже, потом перешла на итальянский. Со мной на местном рынке тоже многие говорят по-итальянски, видимо, в силу внешности. Я смуглая брюнетка. За один день на море приобретаю деревенский загар, хотя стараюсь ходить по теневой стороне улицы и не лежу на солнце. Волосы от влажности кудрявятся. Разглядываю отросшие седые корни, уговаривая себя, что хотя бы кудрявая, как в молодости…

Женщина предложила мне веер, я взяла рассмотреть. Там были виды города, местный собор. Оказалось, подарок ее жениха. Он был художником. Но нет, замуж она за него не вышла. Почему? Она кокетливо пожала плечами и ответила: «Он был художником», – будто это все объясняло. Мне бы такое кокетство лет через тридцать и умение формулировать такие лаконичные объяснения своих судьбоносных поступков. Она рассказала, что очень любит музыку, а сейчас столько талантливых молодых музыкантов! Когда-то давно она разрешила повесить на своем балконе прожектор, а теперь не знает, как попросить его убрать. Вроде неловко. Музыку любит, но не каждые выходные летом, когда в городок съезжаются туристы. Лучше приезжать в октябре, не раньше. Тогда на площади поет местный церковный хор. Очень хорошо поет, там настоящие оперные певцы. И им не нужны прожекторы. Просто собираются по вечерам и поют в свое удовольствие. Это ей нравится. Впрочем, они пару лет не выступали после трагического происшествия. Прожектор вдруг свалился с ее балкона и упал на одну из хористок.

– Какой ужас! Она умерла? – ахнула я.

– Нет, конечно! Но и поделом ей! – рассмеялась женщина. – Андреа дружила со мной в молодости, а потом… – женщина взмахнула веером. И я поняла, что Андреа стала разлучницей. Женщина кивнула, давая понять, что моя догадка верна. – О, Андреа всегда фальшивила, ее держали из жалости. А после происшествия она перестала петь. И на площади больше не появлялась. Я наконец перестала ее видеть.

– Ваш художник женился на ней? – спросила я, хотя уже знала ответ.

– О, нет, конечно! Если бы он на ней женился, я бы сама на нее прожектор сбросила! – расхохоталась женщина.

Я хотела ее спросить, как сохранить чувство юмора и такое отношение к жизни, но она стала рассказывать мне про рынок. Всегда нужен местный житель, который объяснит правила и премудрости. Впрочем, в таких городках обязательно найдется желающий рассказать, где и что лучше покупать. Откровенность спустя минуту случайного знакомства, рассказ о себе, о жизни – это в порядке вещей. Такая открытость ни к чему вас не обязывает, вы вовсе не должны откровенничать в ответ. Только если очень хочется. А обычно очень хочется. Я вот не могу сдержаться и начинаю хвастаться сыном, который окончил магистратуру. И дочерью, которая талантливая художница. Про детей всегда приятно хвастаться…

Так вот, женщина рассказывала, что в выходные лучше не приходить, очень много народу. Цыплят в мясном отделе разбирают уже с утра, до десяти. Остаются только курицы, которые… Тут она показала, как курица долго бегала и стала не жирной и нежной, а мускулистой и накачанной. Лучше всего брать ногу барашка, но ее тоже не каждый раз можно ухватить. Местные быстро разбирают. А вот ростбиф в мясной лавке так себе: на ее вкус, они его недодерживают, получается совсем с кровью. Лучше брать у Марианны – у нее отличный ростбиф. И лазанью обязательно стоит попробовать. И у Марианны же лучший утиный паштет. А уж как она делает гратен – пальчики оближешь. Но его тоже быстро разбирают. Да, гратен однозначно надо брать. Я заметила, что картошку сама могу приготовить, несложно вроде бы. Женщина опять закатила глаза, будто я сморозила глупость. Потом она открыла свою сумку на колесиках и показала мне содержимое: готовая лазанья, здоровенный пучок салата, опять же готовые равиоли – только в кастрюлю бросить на три минуты. Немного паштета. Женщина показала на сверток – там лежали сосиски, которые здесь назывались франкфуртскими. Иногда можно и сосиски сварить. Я спросила про полуфабрикаты в мясном отделе – там всегда были пироги с мясом, куриные наггетсы уже в панировке, готовые к жарке, отбивные, тоже в панировке, и мясо в маринаде. Женщина опять закатила глаза и замахала веером. Я поняла, что не стоит. А вот любые части баранины нужно покупать, не раздумывая. И говядину тоже. Они ее умеют. Она так и сказала – «они ее умеют». Я кивнула. Это я прекрасно поняла. Так говорили и в моем детстве на базаре – кто-то умел рыбу, кто-то исключительно баранину, а кому-то лучше было не приближаться к тому или иному продукту и даже не пытаться его приготовить. Тогда говорили «он его не умеет».

– Вы живете одна? – спросила я, забыв правила приличия.

– Да, мне много не нужно, – женщина показала на сумку. – После смерти Винченцо мне не для кого готовить.

– Вы были замужем? – удивилась я.

– Конечно, была! – рассмеялась женщина. – Винченцо подарил мне троих прекрасных детей. Я ему благодарна.

– Может, вы ему подарили детей? – уточнила с ухмылкой я – не сдержалась.

– Да, но он был прекрасным отцом и замечательным мужем, – ответила моя собеседница и замолчала.

Мы попрощались. Женщина медленно пошла вверх. Оглянулась и попросила меня подняться. Сказала, что ей спускаться тяжело. Вниз по лестнице сложнее ходить: колени болят, да и ступени скользкие, можно упасть. Велела мне всегда подниматься наверх пешком – показала на свою попу, для возраста восемьдесят-плюс очень даже попу, у меня такой нет. И вниз всегда спускаться, держа под руку мужа. Но если нет мужа, а есть фуникулер, то фуникулер лучше. Если нет мужа и фуникулера, то сейчас есть лифт! Зачем тогда муж и фуникулер? На лифте можно и вверх, и вниз! Я рассмеялась. Сказала, что уже больше четверти века замужем. Женщина опять закатила глаза и замахала веером. «Неужели за одним мужем?» – кокетливо уточнила она. Я кивнула. На это она заметила, что мне точно нужно к Марианне за готовой лазаньей и гратеном. Свой подвиг я уже совершила, зачем еще один – стоять на кухне? Я хотела расспросить ее о личной жизни, но она пошла наверх. Показала, что лучше держать руки на талии или за спиной, немного согнуть колени и склониться, будто дует ветер. Тогда будет проще идти.

Все оставшееся время я так и ходила – действительно было легче. Пробиралась между оливковыми деревьями, стояла в тенечке. И смотрела на море внизу. Мне уже не хотелось обнять дерево и остаться под ним. Мне хотелось дойти и приготовить семье обед или ужин. Разогреть лазанью или сварить сосиски, выставить гратен. Как научила меня та женщина. А пока дети накрывают на стол или убирают посуду, можно полежать на террасе и почитать книжку. Да, моя попа за это время тоже стала значительно лучше выглядеть, но мне еще далеко до той женщины, имени которой я тогда не узнала. Зато стала постоянной клиенткой Марианны и горячей поклонницей ее гратена и лазаньи.

Рынок обычно располагается чуть дальше от главной площади, но незначительно, на расстоянии пары улочек. Рынок нужно искать рано утром и не в понедельник. Всегда, во всех городках и местечках, по понедельникам рынки закрыты. Да, после обеда они тоже исчезают, будто их и не было. Остаются только гулкие своды, тщательно отмытые полы. Даже мусор волшебным образом успевают вывезти. Так что лучшее время – раннее утро. Все местные ходят на рынок к восьми-девяти утра. Если за свежей рыбой, то лучше к семи, чтобы успеть ухватить свежий улов, который еще трепыхается в ящиках. Сейчас, конечно, все изменилось. Никто не бежит на рынок к семи утра. Дай бог к десяти выбраться. Сейчас на рынки приходят туристы целыми группами. Для них проводят экскурсии. Потому что рынок стоит здесь, на этой самой площади, чуть ли не со дня основания города. А под крышей видны росписи и интересные архитектурные детали. Даже навесы уже стали исторической достопримечательностью. Кое-где сохранилась аутентичная кладка.

Туристы выстраиваются в огромные очереди, чтобы купить совершенно не нужный им кусочек сыра, или бутылку оливкового масла, или какой-нибудь местный «специалитет», который неизвестно куда потом девать. Но они поддадутся общему рефлексу, порыву, который несет тебя от прилавка к прилавку. Голод сообщает о себе слюной, есть хочется зверски. А тут, как назло, и готовые пироги, и хлеб, и сыры. Можно попробовать оливки и заесть куском пирога. Тут же при рынке обычно располагается кафе: мороженое, кофе, снова булочки, пирожные для измученных жарой и экскурсиями детей.

Одни туристы уходят, приходят другие. Но есть и такие, кто приезжают на месяц, два. И раз в неделю ходят на рынок. И они тоже очень сильно отличаются от местных. Местные придирчиво рассматривают ростбиф и просят отрезать один кусочек, чтобы удостовериться, правильная ли толщина, тонко ли нарезано. Берут три-четыре кусочка. На обед или ужин. Традиционный вопрос – «На сколько персон будете готовить?» Мясники и торговцы равиоли сами отрезают нужный кусок или отмеряют нужный вес. Я беру больше, чем местные. Не могу приходить сюда каждый день, как бы ни хотела. Но меня уже узнают. «Можете взять два куска лазаньи, на четыре дня хватит. Только сегодня приготовили», – советует та самая Марианна. И я покорно беру два, хотя знаю, что их съедят сегодня же, на четыре дня не хватит точно. Я вижу знакомого мясника, но уже не за прилавком, а в подсобке. Он выскакивает меня поприветствовать, говорит, что помнит – я беру двух цыплят и баранину. Да, все правильно. У продавцов удивительная память – не только на лица, но и на то, что хочет покупатель. Меня вспоминает стоящая за кассой женщина. Кажется, она мама, тетя или бабушка всех продавцов. Она ими руководит, придирается к упаковке, докладывает к покупкам баночку соуса в качестве комплимента.

– Как вы поживаете? – спрашиваю я.

– О, как я могу поживать? – она показывает на группу туристов, которая скопилась у прилавка. Фотографируют, но ничего не покупают, а только мешают местным, которые отпрянули к стене и пережидают нашествие.

Сквозь толпу с огроменной половиной туши прорывается юноша. Я его вспомнила, он внук этой женщины. В прошлом году был совсем мальчишкой, ему поручали какие-то мелкие дела: вставить ленту в аппарат, который выдает талончики на номер в очереди, что-то отнести, принести. Номерки, кстати, отдельный аттракцион. Такой аппарат стоит и у рыбного отдела, и у сырного, но ими никто не пользуется, стоит живая очередь. Иногда продавцы просят продвинуться, чтобы дать возможность рассмотреть товар новеньким, заезжим, снявшим дом или апартаменты на короткое время. Но у мясников перекличка номерков превращается в спектакль. Когда очередь доходит, кто-то из туристов, увидев свой номерок на табло, кричит громко, будто выиграл приз. Аллилуйя! Покупатели радуются, забывают, что собирались купить. Продавцы спрашивают, не сразу понимают, хотя, кажется, говорят на всех языках, ловят все акценты. Возможно, это часть спектакля – продавец достает кусок мяса, показывает, укладывает обратно. Следующий, не менее красивый. Тут покупатели теряются окончательно, им хочется купить сразу все. Некоторые подглядывают за местными, те деловито перечисляют весь список сразу и лишь следят за нарезкой. Потом мясники устраивают спектакль: отрубают, режут, обрезают, показывают то, что вырезали – например, внутренности курицы. Сердце, желудок, печень. Туристы, особенно женщины, ахают. Не может быть. Они никогда такого не видели. Кости подрубают специальной машинкой. Хотела бы я такую иметь дома. Все в один момент. И антрекоты нужной толщины, и отбивные, и стейки. Все уже зачищено от пленок, обработано. Остается только бросить на сковородку и не забыть, что мясо жарится само собой. «На сколько персон готовите?» – тот самый традиционный вопрос. Я всегда теряюсь. Часть я заморожу, хотя знаю, что это преступление против мяса. Эту порцию, двойную, съест сын, а муж доест остатки. Сын каждый раз жалуется, что объелся, но ест, а я его кормлю, подкладываю, оставляю лучшие куски. Потому что мы живем отдельно и у меня есть всего две недели на то, чтобы накормить его до отвала. Потому что эти две недели он для меня ребенок, а не взрослый самостоятельный человек.

Мы с дочерью пробуем разные салаты. Я беру то один, то другой. Они здесь развесистые, неупакованные, можно набрать сколько хочешь в корзину. Один оказался очень горьким, руккола такая резкая, что глаза на лоб лезут. Не руккола, а смесь горечи и кислоты. Куст, а не трава. Яркая, забивающая все, включая козий сыр. А козий сыр вообще ничто забить не может, по определению. На рынке я покупаю себе маленький кусочек, кругляшок. Он пахнет грязными носками, собачьими какашками и плесенью, которую не вывести. Самый сладкий запах на свете. Дома мне приходится заматывать этот кусочек в три пакета и закалывать сверху несколькими зажимами, чтобы он не пах на весь холодильник. Кроме меня, в семье козий сыр никто не любит. А мне явно не хватает каких-то ферментов, которые содержатся только в нем. И чем сильнее пахнет козой в грязных носках, извалявшейся в плесени, тем лучше. Зато если добавить к этому сыру рукколу с инжиром, сделать заправку из оливкового масла и лимона, получится то самое удивительное сочетание: сладость, кислота, горчинка. И все это раскрывается постепенно. Мои родные, правда, считают, что у меня окончательно сбились вкусовые рецепторы, а заодно и обоняние. Как-то я уговорила дочь, которая очень любит сыр, попробовать козий. Не самый козий из всех козьих, если вы понимаете, о чем я. Есть мягкие козьи сыры, совсем нежные, деликатные. А есть такие яркие, что кажется, будто кто-то умер, разложился, выкопал себя и сложил собственные останки в холодильник. Кажется, дочь пошла после этого мыть язык с мылом. Ужас.

Тот парень из мясной лавки – уже не мальчишка, а молодой человек с наметившейся бородкой и усиками, которыми, судя по всему, он страшно гордится. И перед ним расступается толпа туристов, давая возможность протащить тушу. Женщина за кассой смотрит на него с нежностью буквально несколько секунд и вдруг начинает кричать на мужчину. Мальчик удивительно похож на него.

– Это мой сын, – женщина, обращаясь ко мне, тыкает пальцем в мужчину. – Скажи мне, зачем я здесь стою столько лет? А? Затем, чтобы не видеть его рядом с собой! Я оплатила ему учебу, отправила в город, он учился в университете, да в таком древнем, что нашего рынка старше. И что я вижу сейчас? Его! Разве не горе мне? Разве я была ему плохой матерью? Разве он глупый? Нет! Но он бросил учебу и вернулся сюда! Ко мне! Потому что у него любовь случилась. И вот этот, – женщина с нежностью посмотрела на внука, – теперь тоже здесь. Скажи мне, где я ошиблась? Почему хотела, чтобы они жили в другом городе, занимались важными делами, а теперь они снова со мной? И днем, и ночью! И я их снова кормлю, пою и бужу по утрам. Сколько можно работать будильником? У сына есть жена, у внука – мать, но она работать будильником не хочет! И рынок ей не интересен! Можно подумать, мне интересен! А что я могу сделать, если тут все на мне? Ты помнишь, как я заболела в прошлом году? И что случилось?

Да, случилось страшное. Мясной прилавок занавесили какими-то строительными покрывалами и приклеили объявление – пока не работает. Местные жители приходили и впадали в ступор. А что делать? Куда идти за мясом? В противоположной стороне рынка располагался еще один мясной прилавок, но там все было не так, как на этом. Мясо вроде бы такое же, да не такое. Очередь есть, как и здесь, но движется медленнее. Ростбиф и антрекот нарезают, но все равно не так тонко или не так толсто. В общем, все не так.

У меня было такое же чувство, когда я подошла к прилавку, где всегда брала сыр, готовую лазанью, паштет. У той самой Марианны. И он оказался закрыт. Так же занавешен какими-то покрывалами. Я опешила. Не может быть. Здесь всегда была лазанья, сыр и паштет. У меня будто отняли самое дорогое. К счастью, уже на следующей неделе прилавок работал и там стояли те же продавщицы. Марианна все время твердила мне, что я прекрасно говорю по-французски, София предлагала попробовать то, что мне непременно понравится и не придется стоять у плиты. И обеим я была бесконечно благодарна. Как и за скидку на бутылку вина, которую я всегда покупала у них. В супермаркете такого вина не было. Даже если забывала, они клали мне его сами.

– Марианна, передавайте мои благодарности женщине, которая живет в доме над главной площадью. Где стоит прожектор. Я не знаю ее имени, но она меня к вам отправила, – сказала как-то я.

– Лаура? О, она великая женщина! – воскликнула Марианна. – Она свела в могилу моего брата!

– Вы сестра Винченцо? – догадалась я.

– Да, – ответила Марианна. – Младшая. У нас разница двадцать лет. Мама меня родила в сорок семь лет, а Винченцо в двадцать семь. Я была случайным ребенком, мама думала, что у нее начался климакс, а оказалось – беременность. Мы с Винченцо не были близки. А вот с Сержем – да, очень, я его любила, как может любить младшая сестра старшего брата. Он был для меня всем. Лучшим братом на свете.

– Подождите, про Сержа я ничего не знаю, – воскликнула я.

Марианна промолчала и отошла обслужить очередного покупателя. Но я знала кофейню, где все торговцы пили кофе и перекусывали. Там был лучший кофе в округе, надо признать. Хотя он везде был отличный. Я тоже пила там кофе, мне нравилась атмосфера. Можно было посидеть и передохнуть. Пакеты забирали и отправляли в холодильник. Можно было не переживать, что мясо или рыба будут лежать на солнцепеке.

– У меня сын и дочь. Разница восемь лет. Дочь обожает старшего брата, ластится к нему, а он уже взрослый, бурчит, говорит, что это ненормально, – призналась я Марианне.

– Да, я тоже всегда висела на Серже, – улыбнулась Марианна. – У нас шесть лет разницы. Мне он казался самым красивым и самым умным. Я его боготворила.

– И что произошло потом? – спросила я.

– Серж спутался с плохой компанией. Ему было неинтересно работать на рынке, перенимать семейное дело. Ему хотелось вырваться из маленького мира, но не получалось. Он уезжал, но возвращался, снова уезжал и снова возвращался. Отец сказал, что больше не пустит его домой. И Серж жил в туннеле под железной дорогой. Там, где лестница рядом с вокзалом.

Я прекрасно знала ту лестницу. Она вела от железнодорожного вокзала на самый верх. Безумно крутая, практически вертикальная, и невероятно красивая. Но ею редко кто пользовался – с чемоданами подниматься все же тяжело. Лестница заросла цветами, они едва не сваливались на голову. По ней и без чемоданов было тяжело подниматься. Проще по дороге, более пологой. Эта лестница вела в крошечный туннель под железной дорогой. И можно было сразу же попасть на набережную. Но той дорогой пользовались только местные жители, туристы опасались. В этом туннеле всегда кто-то спал. Беженцы с баулами, пьяные. В туннеле было прохладно и хорошо, полицейские туда доходили редко.

– Этот туннель всегда был прибежищем для таких, как Серж. Тех, кто никак не мог найти свой путь, попал в беду, разочаровался в жизни. Когда отец выгнал Сержа из дома, он отправился туда. Винченцо приходил и приносил ему еду. Однажды взял с собой Лауру. Они тогда встречались, были помолвлены. Лаура испекла пирог. Винченцо хотел познакомить брата со своей избранницей.

– Только не говорите, что Серж и Лаура влюбились друг в друга! – воскликнула я.

– Да, так и случилось. С первого взгляда, – пожала плечами Марианна.

Пока два семейства планировали свадьбу, Лаура бегала в туннель к Сержу. Она будто с ума сошла. Ничего не хотела слышать. Винченцо страдал, разрываясь между братом и невестой. Конечно, он все знал. Они ему сразу же сообщили. Лаура была готова сбежать с Сержем, куда он захочет, куда скажет. Но Серж… Он уже был вроде как потерян. Не мог вернуться к нормальной жизни. Много пил. Лаура приносила ему деньги, которые он тут же тратил на выпивку. Она подарила ему цепочку, золотую, а он немедленно ее продал. Лаура плакала, но ничего не могла с собой поделать. Она любила Сержа и не хотела ничего слышать. Винченцо страдал, конечно же. Но и он приносил Сержу деньги, когда тот просил. Когда Лаура узнала, что беременна, Серж исчез. Просто испарился. Никто его не видел и не знал, куда он уехал. Лаура тогда рыдала днями и ночами. Она отказывалась верить, что Серж попросту сбежал. Думала, что с ним произошел несчастный случай, трагедия. Поскольку помолвку так и не отменили, все случилось вовремя. Лаура в результате вышла замуж за Винченцо. Он знал, что ребенок не его, а Сержа. Но принял как родного. Как и вся семья. Племянник, родной. Какая разница, от какого брата? Лаура ждала Сержа каждый божий день. Ходила в туннель, расспрашивала. Но его будто никогда и не было в ее жизни. А жизнь продолжалась. Лаура родила еще двоих детей. Уже от Винченцо. И он их обожал. Как и Лауру. Она же все еще любила своего Сержа, пыталась найти его черты в брате, но не находила. Но была хорошей женой Винченцо и идеальной матерью детям. Никто не мог ее упрекнуть в недостойном поведении или в том, что она не заботится о семье.

– Мне кажется, она в конце концов полюбила Винченцо. Он не был самовлюбленным, как Серж. Сидел с детьми, готовил им пасту. Лаура о нем заботилась. Дети выросли достойными людьми. Лаура хорошо их воспитала, – сказала Марианна.

– Тогда почему вы сказали, что она убила вашего брата? – удивилась я.

– Одного уж точно. А второй просто не вынес потери. У нас в роду все долгожители, а Серж просто сгинул, мы так и не знаем, что с ним случилось. Винченцо умер за месяц до своего семидесятилетия. Никто так рано в семье не умирал. Слишком дорого обошлась ему любовь Лауры, – объяснила Марианна.