Сопротивление материала. Том 2. Мучительная сладость бытия

На следующий день они подали заявление в ЗАГС и отправились к Валиному отцу. Он придирчиво разглядывал дочкиного жениха, но был вежлив и гостеприимен, и Валя была ему за это благодарна. Когда Петька наконец ушёл к себе, она пошла на кухню мыть посуду. Старик Руденко вошёл следом, закурил у открытой форточки.

– Ну что, пап? – спросила Валя через плечо. – Выноси приговор.

Отец глубоко затянулся, медленно выдохнул дым в форточку.

– Поглядим… Не так я представлял будущего зятя, но ухаживал он хорошо, правильно. Может, и выйдет что. Тебе жить.

Дочь, которая замерла в ожидании ответа с мокрой тарелкой в руках, откликнулась:

– Ну, и на том спасибо.

Свадьбу не играли – решили не дразнить несчастных жертв Петькиного неотразимого обаяния. Просто расписались в ЗАГСе и посидели дома, тесным кругом: молодые, отец невесты, приехавшая по такому случаю Петькина мать, пожилая учительница из Тамбова, Катя с мужем – в качестве свидетелей. В отпуск, в Геленджик, поехали уже вместе.

Всё это время, с того вечера, когда она пришла к Петьке, она была головокружительно счастлива. Казалось, будто все двадцать шесть лет она копила силы для этой запоздалой первой любви, и теперь любовь, освобождённая наконец от твёрдой скорлупы, расправила могучие крылья, вылупившись не птенцом, а взрослой птицей: Валя не ходила, а летала, не чувствуя под подошвами земли. Все говорили, что она необыкновенно похорошела, но Валя, которая с детства привыкла к комплиментам, не придавала этому значения, пока наблюдательная Катя не высказалась более определённо.

– Ну, наконец-то! – воскликнула она, открывая дверь подруге в ближайшее воскресенье после их первого с Петькой настоящего свидания. – Спящую красавицу разбудили.

– Откуда ты знаешь? Это так заметно? – смутилась Валя.

– Да ты просто светишься, как лампочка на двести ватт! Даже двигаться стала, как женщина.

На работе Валя, как могла, старалась приглушить этот свет и вести себя обычно. Но шила в мешке не утаишь, а тем более предстоящего замужества. Петька справлялся лучше, но когда они сталкивались в цехах или коридорах, между ними проскакивала такая мощная искра, что воздух звенел от чувственного напряжения. Оба испытали огромное облегчение, когда начался наконец их отпуск, в который они ушили в один день – заслуга Петьки, настолько обаявшего немолодую уже кадровичку, что та согласилась «подкорректировать» график отпусков.

После двух головокружительных недель на море, загорелые и похудевшие от любви, они обосновались в Валиной комнате, в которой по приезде обнаружили большую двуспальную кровать – отцовский подарок.

А год спустя родился Борька.

Катя была права: Петька оказался заботливым отцом и мужем. Он приручил даже её недоверчивого старика, который постепенно оттаял и стал относиться к зятю почти как к сыну. Если Петька и ходил на сторону, то Валя об этом ничего не знала. Он вёл себя, как закоренелый домосед, после работы и ужина любил расположиться с книгой или журналом на кровати, которую Валя предусмотрительно накрывала немарким пледом, и читал, пока жена строчила пелёнки и распашонки для будущего младенца. Иногда он зачитывал ей понравившиеся мысли, и ей было приятно, что он интересуется её мнением. Валя, до этого довольно равнодушная к чтению, стала перехватывать у мужа книжку или журнал и жадно прочитывала, чтобы не дать Петьке застать её врасплох каким-нибудь, как говорил отец, «заковыристым» вопросом.

Когда родился горластый Борька, Петя безропотно и добровольно взял на себя часть домашних хлопот. Он вставал по ночам и ходил с младенцем по комнате, от двери к окну, укачивая, чтобы жена могла поспать. Иногда, проснувшись под утро, Валя обнаруживала рядом две сопящие белобрысые головы и, испуганно сунув руку под одеяло, с облегчением нащупывала клеёнку, заботливо подстеленную мужем под попку сынишки.

Так всё и шло в их семье: Борька шумно рос, отец тихо старел. Валя стала начальником цеха, Петя по-прежнему оставался инженером и был вполне доволен своим положением. Целеустремлённую Валю немного беспокоило его равнодушие к продвижению по службе, но муж уверял, что ему это ни к чему, пока его зарплаты хватает на книги. Это была другая его странность, но она скорее радовала Валю: Петя не разделял обычных мужских интересов и, как следствие, сопряжённых с ними пороков – был равнодушен к рыбалке и не любил ни пива, ни водки. Когда им случалось бывать в гостях, он, не доверяя хозяевам, приносил, помимо цветов для хозяйки, бутылку хорошего красного вина. То же самое было и дома: тесть пил только водку и сперва подтрунивал над ним за «этот дамский компот», но Пётр только молча улыбался. Он знал, что к моменту ухода гостей Михалыч будет уже хороший. Дойдя до определённой кондиции, он примется вспоминать покойницу жену и не остановится, пока не пройдёт все круги своего личного ада: как они встречались, как женились, как родилась Валюшка, как жили после, как получили эту квартиру, как Верушка умерла… В процессе рассказа Валя уберёт со стола и переместит его на кухню – дочь уже знала, что сопротивляться этому бесполезно – где он продолжит напиваться до пьяных слёз. Но старику нужен был слушатель, и Петька, жалея тестя, безропотно следовал за ним, как Данте за Вергилием, пока Михалыч не достигал дна. О его приближении Петька узнавал по тому, что тесть, речь которого становилась уже совсем невнятной, грозил ему страшными карами, если он обидит его дочь. Зять со всей серьёзностью принимался уверять, что этого никогда не случится, после чего старик требовал поклясться именем её покойной матери. На это уходили его последние силы. Петька клялся, после чего старик «падал на дно», и они с Валей укладывали его спать. Это случалось нечасто, раза два за год, и несколько дней потом Михалыч был очень тихим. Стараясь застать дочку одну, он садился «в уголку» их тесной хрущёвской кухоньки и, подкараулив момент, тихим (насколько это было возможно при его густом басе) голосом приступал:

– Доча, я вчера не того…может, чего лишнего сказал? Обидел кого?

– Всё нормально, пап, – отвечала та, продолжая чистить картошку.

Но Михалыч так легко не успокаивался – ему требовались все недостающие детали, чтобы заполнить картинку минувшего вечера.

– Я, может, ругался плохими словами?

– Говорю же, пап: всё в порядке. Ты не ругался.

– А что я говорил?

– Ты маму вспоминал, – и дочь, зная, что отца общими фразами не успокоить, подробно перечисляла все темы.

– А потом? – не унимался Михалыч.

– А потом ты потребовал с Пети клятву, что он меня будет беречь как зеницу ока. – Стоя у раковины, спиной к отцу, Валя улыбалась. – Петя поклялся, и мы уложили тебя спать. Это всё.

Михалыч некоторое время молча сопел в своём углу, переваривая услышанное. Потом вдруг сказал:

– Хороший он человек, твой Петька. Не такой, но – хороший! Когда я помру, ты за него держись, доча.

Но судьбе было угодно распорядиться иначе – Михалыч пережил Петьку.

Ничто не предвещало беды. Муж, как и раньше, щедро расточал своё неотразимое обаяние, но теперь она знала, что это было не чем иным как свойством его натуры; женские сердца по-прежнему млели при его появлении, и если кто и сох по нему теперь, то молча – Валю уважали и побаивались. За шесть лет их совместной жизни она уже было совсем успокоилась по поводу Петькиных амуров, пока однажды его не обнаружили жестоко избитым на товарном дворе железной дороги…

Накануне Петя провожал на вокзале мать, которая у них гостила, и не вернулся домой. Сначала Валя думала, что он не успел сойти с поезда и выйдет на следующей станции. Но когда вышло всё возможное время, за которое можно доехать до Самсоновки и вернуться на рейсовом автобусе, она стала тревожиться всерьёз. Может, он не успел на последний автобус и остался ночевать на станции? Но и утром Петя не вернулся. Не зная уже, что и думать, Валя стала машинально одевать Борьку в детсад и собираться на работу. Когда она уже причёсывалась перед зеркалом в прихожей, от невыносимой тревоги не видя собственного отражения, в дверь позвонили. Сердце Вали радостно забилось, она бросилась к двери со словами: «Ну, наконец-таки!»

За дверью стоял растерянный молодой участковый.

Следующие несколько дней Валя помнила смутно. Участливые лица близких и совсем незнакомых людей, тёплую Катину руку, шершавую ладонь отца, мучительную процедуру опознания, бессмысленные вопросы милиции. Похороны. Её руки всё время искали и прижимали к себе Борьку, как утопающий хватается за обломок разбитого корабля. Катя предложила забрать мальчика на время похорон, но Борька вцепился в мать обеими ручонками и ревел: «Неееет! Не пойдуууу! Мааааама!!» И Кате пришлось уступить. Так он и заснул калачиком на диване у отцовского гроба, положив белобрысую головку матери на колени…

Но самое страшное, как оказалось, началось потом, когда Петю похоронили. Когда прошло спасительное отупение, вызванное шоком, и стали возвращаться чувства. Оказалось, что Петька, такой лёгкий и непритязательный, стал частью её самой, и теперь эта часть, оторванная с кровью, мучительно болела. Душа отказывалась мириться с образовавшейся пустотой, и эта открытая рана непрерывно сочилась кровью и слезами. Валя целыми днями сидела на их с Петькой кровати и невидящими глазами смотрела в стену. Ей хотелось кричать от боли, но она жалела отца и свекровь, которая, не доехав до Тамбова, пересела на обратный поезд и теперь вела долгие, вполголоса, печальные беседы с Михалычем, перемежаемые длинными паузами. После первого бурного горя она как будто смирилась и теперь только тихо плакала, машинально занимаясь домашними делами.

Вале хотелось умереть. А вдруг рай действительно существует и их души встретятся? Она обдумывала способы. Лучше всего, конечно, напиться снотворных таблеток – безболезненно и не так безобразно, как вешаться. Но потом она вспомнила, что самоубийство вроде бы тяжкий грех, и значит, покончив с собой, она лишит себя шанса там, за чертой, встретиться с Петей – в том, что душа её мужа попадёт в рай, у неё никаких сомнений не было. Странно, но именно этот довод оказался решающим для женщины, воспитанной в духе атеизма. О сыне она в такие минуты старалась не думать, трусливо отодвигая его образ на край сознания: острое горе, как и острое счастье, делает человека эгоистом.

Но вечером свекровь или отец приводили Борьку из садика, мальчик нерешительно подходил к кровати, и Валя жадно смотрела на сына, отыскивая в нём Петькины черты. Бесспорно отцовскими в нём были высокий выпуклый лоб, подбородок с ямочкой и, конечно, белокурые густые волосы. А вот глаза, хоть и с Петькиным разрезом, странным образом получились чёрными, как у матери.

На девятый день пошли на кладбище. А наутро Валя отправилась на работу. Свекровь оставалась до сороковин, потом они с отцом и Борькой отвезли её на вокзал и посадили на поезд, пригласив приезжать в любое время.

Фабричные, словно сговорившись, старались вести себя как обычно, не докучали сочувствием. Но всё-таки исподволь оказывали маленькие знаки участия – старались доставлять ей поменьше хлопот, следили, чтобы она что-нибудь ела, приносили чай. Она знала, что уже никогда не будет прежней, но всё же собирала себя по частям, игнорируя лишние детали – раз машина работает, то без них можно обойтись!

Тем временем следствие продвигалось. Пронёсся слух, что в отделе кадров была милиция, и Валя пошла узнать, в чём дело. Растерянная кадровичка сообщила, что расспрашивали о работницах: имел ли кто из них «отношения» с Петром Андреичем. Валя села напротив и уставилась на неё с выражением немого и требовательного вопроса.

– Клянусь вам, Валентина Борисовна! Ничего такого!.. Ну, правда, кое-кто из девушек имел на него виды, но Пётр Андреич не поощрял!

– И кто эти «кое-кто»? – спросила Валя бумажным голосом, игнорируя клятвы: ей теперь это было безразлично, больше того – она бы согласилась терпеть любые Петькины шалости, лишь бы он был жив!

– Ну, Диденко, например. Так ведь она уже уволилась! Я так и сказала капитану.

– Люся уволилась? Когда?

– Да уже давно… На другой день после похорон Петра Андреича… Простите…

– Дайте мне её адрес!

– Зачем вам? Она ж уехала из города…

– Почём вы знаете! Не надо меня жалеть – пишите!

– Так я ж её спросила, где она собирается работать…

– Ну?

– Не знаю, говорит, ещё. К брату еду, он в Харькове служит. Военный он.

А назавтра взяли Люсиного ухажёра, грузчика с товарного двора. Он всё это время пил и не выходил на работу, а так как запои среди грузчиков не были редкостью, то никто не обратил внимания. Когда его протрезвили, он во всём сознался и позднее, на суде, с готовностью повторил свои показания: он очень любил Люську…гм…гражданку Диденко, а она его променяла на этого хлюпика…извиняюсь, гражданин судья…на потерпевшего. Всё им попрекала: Пётр Андреич то, Пётр Андреич сё; все уши прожужжала, какой он замечательный. А потом ещё взяла и сватов прогнала! Ну, и…не выдержал я. Да не было у меня никакого преступного намерения. Просто увидел его возле вокзала и хотел поговорить, как мужик с мужиком…

Преступление квалифицировали как убийство в состоянии аффекта и грузчику дали шесть лет.

Валя медленно привыкала жить без Петьки. Единственной отрадой был сын – его частичка, и всю свою нерастраченную любовь она отдавала теперь ему. Михалыч тоже обожал внука, но был строг и журил дочку, что она балует пацана. Старик, как мог, старался заменить ему отца – хлопцу нужна мужская рука! Борька рос умненьким (Михалыч даже считал, что чересчур) и непоседливым, но после похорон отца в нём как будто что-то сбилось, и временами он замыкался в себе – сидел без дела в своём любимом углу в родительской спальне, теребя в руках какую-нибудь пустяковину, и на все вопросы только сопел, не поднимая головы. «По батьке тоскует», – вздыхал Михалыч и, наверное, был прав. Такой приступ «молчанки» мог продолжаться весь день или даже два – в садике было то же самое: Борька сидел в стороне от остальных ребятишек и никак не реагировал на вопросы обеспокоенных воспитателей. Вскоре к этому привыкли и стали оставлять мальчика в покое. Просто Валя, приводя сынишку, предупреждала воспитательницу: «Мы опять в молчанку играем, уж извините!» Педагоги относились с пониманием и жалели ребёнка, но как ему помочь – не знали, о детских психологах тогда ещё и не слыхивали. После этих приступов Борька становился буйным, словно навёрстывал упущенное, и следующие несколько дней с ним было трудно совладать. Бог знает, что творилось в этой белобрысой башке, но выход был один – переждать бурю: перечить ему в это время было бесполезно. Валя знала, что пройдёт день-другой, и её сын проснётся таким, как прежде – ласковым, светлым мальчиком, совсем как его отец. Она до боли в сердце любила Борьку и первое время после смерти мужа отчаянно баловала его, пока однажды Катя не воскликнула:

– Остановись, Валя! Что ты делаешь?!

– Я знаю, Кать. Но мне так его жалко! Он очень любил отца…

– Подумай вот о чём: ты же испортишь ему жизнь! Он привыкнет, что дома предупреждают любое его желание, и станет ждать этого от остальных. А ведь никто больше не станет так потакать ему, как ты. И знаешь, что тогда произойдёт? Он станет озлобленным эгоистом, несчастным человеком! Изгоем!

После этого Валя, доверявшая суждениям подруги, старалась держать себя в руках. Но мальчик, как и все дети, уже успел нащупать слабину матери и иногда всё же пользовался ею.

Со временем приступы Борькиной тоски стали повторяться реже, не чаще чем раз в месяц, но так и не прошли окончательно. Поэтому в школе он учился неровно и доставлял много хлопот учителям. Впрочем, когда умер дед, Борька как-то поутих, остепенился. Михалыч, чувствуя приближение конца, повторял: «Я помру – ты останешься единственно опорой матери! Помни: ты в доме мужик!» И Борька помнил. Но привычка – вторая натура, и временами с ним всё же случались осечки. Тогда он старался хотя бы скрывать свои проделки от матери, но она и сама догадывалась о них по тому, что сын вдруг становился подозрительно тихим и покладистым: Борька совершенно не умел врать и притворяться. Валентина Борисовна обиняками пыталась выяснить причину – он называл это «мать принялась меня колоть» – и чаще всего он сам во всём признавался. Но иногда, если проступок был особо неловкий, отмахивался:

– Ма, не бери в голову! Я это разрулю.

И «разруливал» – как мог…

Однажды, придя на очередную вахту, ребята обнаружили на соседнем пути платформу с углём.

– Ну, хлопцы, хватай лопаты! Будем танк загружать. – Ипатыч имел вид чрезвычайно довольный и немного загадочный.

Когда деловитая Светка приступила к Ипатычу с вопросом: «А нам что делать?», тот коротко бросил: «Отойти подальше», и она недовольно насупилась, но через минуту причина такого ответа стала понятна. Заполнив гигантское брюхо Бродяги, парни выглядели, как заправские кочегары: их лица и одежда покрылись слоем угольной пыли. Девчата наблюдали за процессом со стороны.

Кода на платформе остались последние крошки, Ипатыч поднялся в кабину, где его уже ждал Никита.

– Ипатыч, запускать будем? – крикнул с платформы Борька.

Ему никто не ответил. В цехе наступила гулкая тишина – ребята переводили дух после загрузки угля, мастера что-то молча колдовали внутри.

Внезапно тишину нарушил какой-то звук, похожий на вздох гигантского существа. Из трубы повалил дым, паровоз запыхтел, задрожал, и Борька, издав победный клич индейца, запрыгал на платформе, тряся над головой кулаками:

– Задышал! Задышал! Пацаны, Бродяга задышал! Йес! – он изобразил соответствующий жест, а после пихнул кулаком вбок стоявшего рядом Букина. После чего парни – словно кто-то скомандовал «отомри» – принялись радостно вопить толкаться: до самой этой минуты никто из них до конца не верил, что Бродяга заведётся. Теперь, взглянув друг на друга, они увидели, в каких негров превратила их угольная пыль, и принялись хохотать, тыча пальцами. Словом, на платформе началась шумная возня, остановил которую только длинный свисток паровоза. В замкнутом пространстве депо он оказался таким мощным, что даже стоявшие в отдалении девочки прижали ладони к ушам, а на угольной платформе сразу наступила тишина. Сверху, из машинного отсека, свесился Никита.

– Парни, отворяй ворота и айда наверх! Прокатимся с ветерком!

Ребята с готовностью попрыгали с платформы и наперегонки рванули к воротам. Впереди, перемахивая сразу через несколько шпал, нёсся Борька, Букин и Чешко его быстро догоняли, и все втроём с разбегу навалились на огромные ворота. Створка нехотя поддалась и стала медленно открываться. Подоспевшие Камарзин, Шпаков и Долженко навалились на вторую половину, и вскоре путь был открыт.

Как только створки ударились о наружную стену здания и мальчишки припустили назад, к паровозу, Никита крикнул девочкам:

– А вы чего стоите? Давайте тоже к нам!

В машинном отделении было тесно для такой большой компании, поэтому ребятам пришлось стоять вплотную друг к другу, как в набитом автобусе. Отвернувшись лицом к окну, Саша увидела, как в стену рядом с ней уперлась рука Славика, и почувствовала на своих волосах его жаркое, после бега, дыхание. Сердце блаженно замерло, а потом застучало – всё быстрей и быстрей, и в эту минуту под ногами завибрировал паровоз, словно это она запустила двигатель силой своей любви. Бродяга медленно тронулся с места, и все, кто был рядом, возбуждённо зашумели. Все, кроме них двоих. Она видела, как за окном проплыли стены депо, как его сумрак сменился мягким серым светом пасмурного дня, но самое главное теперь происходило за её спиной, между ними двоими. Нежной кожей шеи, кромкой уха, краешком щеки Саша впитывала это горячее, не унимающееся дыхание, а когда паровоз вздрагивал на стыках рельсов, то она чувствовала лёгкое, как бы случайное, прикосновение его губ к своим волосам. Бродяга совершил манёвр, выехал на запасной путь и стал разгоняться. Ребята возбуждённо загалдели, и тут она почувствовала, как его рука легла на её плечо. В этой толчее и радостном гаме на них никто не обращал внимания. Саша медленно подняла голову, и её затылок коснулся его плеча. Он подался навстречу и одновременно опустил упирающуюся в стену руку, которой прежде сдерживал толкотню стоявших сзади одноклассников. Их пальцы встретились и сплелись. Теперь они стояли, тесно прижавшись друг к другу, немые от переполнявшего обоих чувства – в этой шумной, бурлящей толпе…

За окном проплывали домики Атамановки – ближайшего Раздольненского пригорода-хуторка, со свежепокрашенными, к Пасхе, наличниками и воротами, тучным чернозёмом возделанных грядок, по которым уже пушились зелёные полоски всходов, абрикосовыми деревьями в бело-розовой пене цветов. За воротами расцветали палисадники, и куртинки жёлтых нарциссов казались в этот серый день особенно яркими, словно солнце поручило им свою работу на время отсутствия. Старушка, сидевшая на лавочке у голубых ворот, увидя паровоз, поднялась и принялась креститься, а мальчик в резиновых сапожках и старой – видно, с братнего плеча – куртке не по росту, с отвёрнутыми рукавами, принялся махать проезжающему паровозу, что-то радостно крича и подпрыгивая. Ребята тоже замахали ему в ответ, а Никита дал несколько коротких свистков. В одном из домиков, высунувшись из открытого окна, курил мосластый мужик в майке. Завидя Бродягу, он что-то крикнул внутрь комнаты, и спустя мгновение рядом с ним появилась крепкая фигура женщины с тряпкой в руке.

Когда хутор остался позади, паровоз начал замедлять ход.

– Ну, всё, молодёжь. Пора домой! – пробасил Ипатыч.

Все разочарованно загудели: «Почемуууу?»

– Дальше стрелка, нельзя: будем мешать рейсовым составам! Сейчас подойдёт маневровый тепловоз и отбуксирует нас на место.

– Можете пока побегать, – добавил Никита. – Только, Боже упаси, не по путям!

Мальчишки стали нехотя спрыгивать на насыпь. Кабина быстро пустела, и Славик, стиснув Сашины пальцы, отпустил их. Следом и Саша повернулась лицом к остальным. Щёки её пылали, но делать было нечего. Впрочем, и на лицах остальных ребят горел румянец радостного возбуждения. Борька, сидя на корточках, зачарованно глядел в топку, позади него с точно таким же выражением лица стояла Светка Камарзина. Остальные бродили вокруг паровоза, глядя на него с уважением и теплотой.

– Ай да Бродяга! Ай да молодец! – приговаривал Ипатыч, удовлетворённо качая круглой, на короткой шее, головой с ёжиком седых волос. Он оглядел ребят. – Подите, подите! Разомнитесь. Минут, пожалуй, двадцать у нас есть.

Славик первым спрыгнул на насыпь и протянул руку сперва Светке, а потом и Саше. На секунду их лица оказались рядом, опалили друг друга пламенем коротких взглядов и, с трудом преодолевая притяжение, отстранились. Саша спустилась с невысокой в этом месте насыпи и огляделась. Рядом с железнодорожным полотном расстилалось ещё не паханное колхозное поле с прошлогодней стернёй, за которым виднелось шоссе. Слева борозды стерни обводили пригорок с кустами шиповника и черёмухи, примыкавший к полотну железной дороги. На шиповнике только начали раскрываться клейкие молодые листочки, а черёмуха уже выбросила маленькие нежно-зелёные грозди, которые скоро – должно быть, не больше недели – затопят округу белой пеной соцветий со сладким, упоительным ароматом. «Черёмуха любит сырость», – вспомнила Саша бабушкины слова. И правда: в пору её цветения всегда стоят туманы или моросят затяжные дожди…

Невесомая от счастья, Саша пошла по стерне к пригорку и обошла его вокруг. Позади него оказался заросший кустарником овраг, на краю которого она увидела несколько кустиков только что раскрывшихся первоцветов. Она принялась собирать букет и, наклонившись, увидела в овраге, под кустами, целые заросли жёлтых первоцветов и голубых пролесков…

Когда басовитый гудок маневрового тепловоза и ответный свисток Бродяги известили о том, что пора возвращаться, Саша выбралась из оврага с целым снопом цветов. Она шагала к паровозу, то и дело погружая лицо во влажный пахучий букет, и шептала: «Люблю, люблю, люблю!» – пока за поворотом пригорка не показался паровоз.

За кустом черёмухи Саша остановилась. Её нетерпеливый взгляд выхватил толпу мальчишек между двух машин, которые наблюдали за сцепкой. Славик стоял позади всех, сунув руки глубоко в карманы куртки и со спины казался, как и остальные, поглощённым тем, что видел. Но вот он быстро обернулся и метнул взгляд в направлении пригорка. Саша не шевелилась – словно боялась расплескать переполнявшее её блаженство – и продолжала смотреть на любимого. Он медленно повернул голову и увидел её. Несколько мгновений они смотрели друг на друга через это весеннее поле – одни во всём мире – словно бы между их глазами протянулся невидимый, вибрирующий от напряжения провод, посредством которого их сердца вели только им одним понятный разговор…

Но в следующую минуту рядом с Сашей раздался треск сухих стеблей прошлогодней крапивы, и она оказалась лицом к лицу со Светкой.