Гавань святых

– Да кто выводит пятна на тулупе бензином! Дорогой мой, этак вы тулуп испортите. Вы его лучше в химчистку отнесите, я как раз знаком с одним замечательным местом… Там вам все сделают по высшему разряду… – Михаил достал из портмоне визитку и протянул Андрею: – Вот, обратитесь к ним. Настоятельно рекомендую. Если сейчас отнесете, то к вечеру он уже, скорее всего, будет готовеньким.

– Благодарю, – кивнул Андрей. – Вы меня спасли.

Визитка, как то часто бывает в сновидениях с подобного рода предметами, оказалась скорее сценарным реквизитом, необходимым для продвижения сюжета и не несшим на себе никаких сведений касательно химчистки; в этом, собственно, и не было никакой нужды, поскольку воображение Андрея уже располагало ее местонахождением – визитка же придала происходящему видимую закономерность, логику, без которой сон мог бы запросто развалиться на части, потеряв свою клейкую связующую основу, аллюзию на действительность.

Вернувшись в свою комнату в весьма приподнятом состоянии духа, будто бы решилась какая-то сложная, отягощавшая его проблема, Андрей достал из шкафа свой домашний запятнанный и порванный в нескольких местах свитер, надел ветровку и, свернув в черный полиэтиленовый пакет тулуп, подошел к окну. Жест, на первый взгляд, совершенно бесцельный, но тут важен его эмоциональный окрас, а именно ощущение торжества над судьбой, которое защемило его, когда он посмотрел в окно: мир снаружи, еще несколько мгновений назад готовый было сомкнуться на его шее, теперь взывал к нему в дружелюбном порыве, разделяя с ним безобидную радость. В подобном умиротворении он покинул комнату; дальнейший путь до химчистки походил на лист бумаги, зажеванный между валиков принтера: возможно разобрать отдельные слова, контуры букв, но в остальном – все перекошено, наслоено друг на друга и покрыто чернильной сажей. Набережная Обводного канала, бежевый доходный дом и приоткрытая арка в колодец, откуда тянет аммиаком и сыростью, как, практически, тянет отовсюду в Петербурге… Кое-что, правда, бросилось Андрею в глаза, хотя и не вызвало в нем никакого глубокого отклика и измышлений; сначала его внимание привлекла детская площадка, откуда доносились привычные детские крики, смех и невнятные обрывки разговоров, но ни одного человека, взрослого или ребенка, в поле обозрения не находилось; затем он остановился перед знакомым цветочным магазином, удивляясь, что наткнулся на него именно здесь: «Неужели они переместились? Или открыли новый?» – в этом магазине он обычно покупал хризантемы для Екатерины. Правда помимо праздного, секундного интереса Андрей ничего не испытал и никакие растравляющие тоской мысли о прошлом в его голове не проявились – практически моментально он повернул к лестнице, уходящей в подвал химчистки и спустился вниз, думая только о своем тулупе.

Внутри химчистки, помещения довольно тесного, где троим людям уже было бы негде развернуться, за высокой стойкой показалась голова приемщицы, и первое, что заметил Андрей, это отблеск на ее каштановых волосах, убранных в тугой хвост; свет от лампы падал на ее макушку, играя бликами как на глянцевой поверхности. Он положил пакет на стойку и, облизав губы в некотором ажиотаже, произнес:

– Добрый день, мне нужна помощь. Каким-то образом запятнал свой тулуп и теперь не знаю, что мне делать. Можете его посмотреть, оценить объем работ?

– Здравствуйте, нам всем нужна помощь, – ответила приемщица, полоснув Андрея быстрым взглядом.

– Извините, что вы сказали?

– Я говорю, сейчас посмотрю ваш тулуп, подождите немного.

– Не так расслышал, – стесненно улыбнулся Андрей и, словно желая загладить неловкость, предпринял попытку завести диалог на отвлеченную тему, оглядевшись при этом вокруг: – У вас тут много работы, судя по количеству вещей. Пользуетесь популярностью? Мой знакомый мне вас порекомендовал…

– Да, работы правда много, – ответила приемщица и, встав, достала из пакета тулуп. Андрей почесал затылок, робея в ожидании, пока она внимательно осматривала пятно, выгибая тулуп и проводя по нему пальцами. – Чем запятнали?

– Так в том-то и дело, что непонятно. Заметил только сегодня утром.

– Пойду проконсультируюсь с аппаратчиком, минутку.

Приемщица унесла тулуп в глубину подсобного помещения, откуда доносились монотонные механические шумы аппаратуры – рокот барабанов стиральных машин и сушилок. Андрей, облокотившись о стойку, силился расслышать голоса, но различал только неоформленное бормотание, похожее на грубую кальку с настоящих слов. Вскоре приемщица вернулся, положила тулуп на стойку и покрутила головой:

– Аппаратчик сказал, что, в лучшем случае, при выведении просто испортится тулуп, в худшем – пятно так и останется. Так что, к сожалению, мы вынуждены вам отказать в оказании услуг.

– Как же так? – остолбенел Андрей. – И что же мне теперь делать?

– К сожалению, этого я вам сказать не могу.

– Не можете, значит… – проговорил он, ощущая, как гнев, слепой и жгучий, схватывает его грудь, вытравляя воздух из легких – гнев, который не направлен конкретно на отказ, но, скорее, на утрату обретенной надежды; обезличенное возмущение сокрушилось об непоколебимый гранит обстоятельств, и оттого отозвалось еще более болезненно, ведь в нем нельзя было никого обвинить, найти крайнего, на ком-то выместить свое разочарование. Застигнутый таким образом врасплох Андрей, не выдержав, хватил со стойки тулуп, надел на себя и, ухмыляясь в жарком помутнении, высказался – развязно и громко:

– Ну и не надо! Тоже мне, химчистка! Богадельня настоящая! Отбеливаете пятна для убогих душой, дрожащих от того, что на них не так посмотрят! А мне, слышите, мне нечего бояться, я не стесняюсь! Это мое пятно, мое, и мне с ним жить!..

Рокот барабанов заменился на твердый стук, словно в стиральную машину засунули молоток, включив деликатную стирку с малым количеством оборотов – такие редкие, переменные удары отлетающего от стенок барабана молотка. Приемщица, совершенно не заинтересованная в надрывчатой браваде Андрея, точно и не слышавшая от него ни слова, продолжила смотреть в экран монитора, делая какие-то заметки в своем журнале с пожелтевшими страницами, пахнущими старостью – такой же запах можно различить в большинстве коридоров коммунальных советских квартир. Стук усилился, затем откуда-то из-за стены донесся мужской голос, взывающий к Андрею с просьбой открыть дверь; не понимая, что происходит, в душной путанице мыслей, чувств и звуков, он прижался боком к стойке, вдыхая глубоко и прерывисто, пока очертания комнаты размывались в углах. «Как все это странно, что-то определенно в этом не так…» – проскользнуло в его голове за мгновение до того, как стойка, расплываясь, провалилась в темноту, унося за собой Андрея, химчистку и все остальное вокруг.

Он пробудился, широко раскрыв глаза в утреннем ступоре; образы сновидения застыли в сыром воздухе, нависнув над ним всклокоченной шалью и мешая сосредоточиться. В чувство его привел возобновившийся стук в дверь – агрессивный, увесистый и гулкий, как удары кулака; Андрей вскочило с дивана, сбросив одеяло на пол, затем в растерянности взял его в руки, оглянулся вокруг и бросил одеяло на диван. «Да что же это такое, что за чертовщина, кому я сдался?» – вопрошал Андрей, перебегая по комнате в поисках халата или какой-нибудь другой одежды чтобы прикрыть наготу.

– Сейчас, сейчас, секунду! – кричит он, прыгая к вешалке. – Оденусь только, подождите, пожалуйста.

Стук прекращается. Андрей, набросив на себя халат и просунув ноги в тапки открывает дверь, попутно перевязывая тугим узлом пояс. Перед ним предстает выхолощенный мужчина в полицейской форме, шерстяное пальто расстегнуто, под ним выдается китель с лейтенантскими погонами, шапка-ушанка наполовину скрывает широкий лоб и придавливает уши к голове, лицо выбритое, хмурое, практически безжизненное, на ногах вычищенные ботинки с легким налетом грязи у основания. Андрей, опешив, потуплено смотрел в его серые, выражающие одно лишь сухое напряжение глаза.

– Участковый уполномоченный полиции лейтенант Жигин, – отчеканил полицейский по заученному формуляру. – Вы Андрей Кривопалов? Проживаете здесь?

– Да, все верно. Что-то случилось?

– Вам знаком Михаил Бердов?

– Сосед? Ну, да, конечно. А в чем дело?

– Пройдёмте на опознание, – безучастно произнес участковый, делая два шага назад, чтобы Андрей мог выйти из комнаты.

– Опознание? В каком смысле? – удивился Андрей, а сам подумал: «Сплю ли я до сих пор, что ли? Опознание? Я ж только вчера с ним чай пил… Или то был сон? Да где границы, как узнать?.. Все перемешалось… Бред и несуразица, а все из-за этого тулупа, будь он несчастен… Надо же было!.. Ведь как почувствовал тогда, что случится, непременно случится нечто ужасающее… Вот тебе и оно, если это правда, если это не очередной ночной мираж…». Участковый молча пошел в сторону комнаты Михаила, разнося по коридору холодный, отрешенный стук каблуков, резко контрастирующий со шлепками тапок Андрея – он шел следом за ним, беспокойно сжимая карманы халата потными ладонями.

Участковый остановился у двери и обернулся, Андрей подошел к нему и заглянул в комнату через порог, так, вполоборота, в тисках между любопытством и страхом: на полу рядом с одеялом, свисающим с постели, лежало накрытое простыней грузное тело. Выдающаяся из-под простыни залысина на макушке отливала серым блеском – Андрей, так и застыв в дверях, завороженно всматривался в нее, вспоминая слова Михаила во сне: «…видит Бог, только с постели поднялся, еще даже застелить не успел. Оно, собственно, ничего ведь?.. В этом даже есть нечто уютное, домашнее, что ли… Будто след человека, его отпечаток…» – вот и его отпечаток, этот блеск на лысине, и его след, оставшийся в неубранной кровати. Выпрямив плечи и подобравшись, Андрей перешагнул через порог, беспокойно озираясь в поисках бесплотной угрозы, в то же время понимая, что боятся, по сути, нечего; его настораживало само ощущение смерти, молчаливо щетинящейся в темных, пыльных углах. На столе у окна лежала ливерная колбаса, нож и кружка, с которой свисала на тонкой нитке этикетка цейлонского чая. «Господи, как же все это странно» – думал Андрей, съеживаясь и перекрещивая руки на груди. Участковый подошел к нему, склонился над телом и равнодушно стянул простыню, обнажая лицо Михаила.

– Вы узнаете его? – спросил участковый. Андрей дергано кивнул, вглядываясь в лицо Михаила: знакомое и чужое одновременно, вдавленное в складки жира на горле; привычное покраснение на щеках сменилось на трупный зеленоватый оттенок со свинцовым отливом, глаза впали, полностью потерявшись в веках. Участковый натянул простыню обратно, поднялся и достал из кармана какой-то конверт. – Судмедэксперты пока не смогли установить причину смерти, но, скорее всего, она не несет насильственного характера – точно станет понятно уже после вскрытия. Так же при осмотре тела мы обнаружили в паспорте записку с некоторыми указаниями, а именно просьбу в случае непредвиденной ситуации вскрыть конверт, который покойный оставил на своей прикроватной тумбочке, – он протянул конверт – точно такой же конверт, какой был во сне, только уже с разбитой печатью; Андрей оцепенел при его виде и, осекаясь, сделал шаг назад. – Возьмите и прочитайте. Это завещание.

– Завещание?.. – проговорил вслух Андрей, нехотя принимая конверт. Он достал оттуда плотный лист бумаги, чувствуя, как страх стягивает желудок. По мере чтения страх, перемежаясь с удивлением, набился комом тошноты в горле: в своем завещании Михаил указал Андрея поверенным лицом и просил похоронить его на Лахтинском кладбище. – Это какое-то недоразумение… Мы с ним едва знакомы, так, пересекались иногда в коридоре… У него что, нет родственников?.. Близких?.. Почему я?.. – он повернулся к участковому, но тот безразлично пожал плечами:

– Мне вам нечего сказать.

– А какие ко мне будут применены санкции в случае отказа?

– Никаких. Тело сегодня доставят в морг на Екатерининском проспекте, дальше у вас будет несколько суток, чтобы принять решение. По всем вопросам обращайтесь туда. Собственно, на этом все, вы можете быть свободны.

– Хорошо, тогда я пойду, – неуверенно произнес Андрей, бросил быстрый взгляд на тело и скорым шагом покинул комнату, заминая в руке конверт. «Поверенный! Стоило поесть с ним ливерной колбасы, поддержать пару диалогов в коридоре, и я уже поверенный! Какой бред… С чего он вздумал, что я буду этим заниматься? Кто он вообще такой, чтобы я тратил свое время и финансы на его похороны? Смешно! Все это отдает абсурдом. Лахтинское значит! Ну-ну! Может еще мавзолей соорудить? Скульптуру в виде ангела, поедающего ливер и плачущего? И непременно жирного, так, чтоб весил под тонну и стоил не меньше? Было бы это обговорено заранее, сказал бы он мне о чем-то подобном, так я и подумал бы… А так, когда исподтишка все делается, ставится, грубо говоря, перед фактом – оно мне не нужно… Своих проблем, известно, хватает. Мне что, каждый человек, который просит на улице сигарету, будет теперь свое тело и душу на упокой вверять? Кому скажи!..» – размышляя подобным образом, Андрей вернулся в свою комнату, сел на диван и разрядился в судорожном смехе. Белые кружевные занавески втягивались в окно точно перетянутый на голове человека пакет при вдохе. Из глубины коридора доносились множественные приглушенные шаги, обрываясь недалеко от комнаты Андрея – по всей видимости, пришли за телом Михаила.