Ледяное сердце
- -
- 100%
- +
Она разгонялась по длинной дуге, скользя назад, тело сгруппировано, взгляд прикован к точке впереди. Прыжок. Чистый, высокий. Приземление на одну ногу, чуть качнулась, но удержалась. Не остановилась. Сразу же снова разгон. Снова прыжок. Тот же, и снова. И ещё. Десять раз? Двадцать? Марк потерял счёт. Каждый прыжок был копией предыдущего. Безупречной копией. Как отштампованные детали на конвейере. Но за этим безупречным повторением он видел адский труд. Напряжение каждой мышцы. Концентрацию, не позволяющую думать ни о чём, кроме траектории, толчка, вращения, приземления. Каждый прыжок отнимал каплю жизни. И она отдавала их без счёта.
Потом сменила элемент. Вращения. Она кружилась на одной ноге, другая вытянута, руки в сложной позиции. Сначала медленно, потом всё быстрее, превращаясь в чёрный вихрь. Останавливалась. Через несколько секунд снова. И снова. Тренер, пожилая, суровая на вид женщина в тёплом костюме (Марк узнал Белову, о которой говорил Лёха), что-то кричала ей с борта, жёстко жестикулируя. Дилара кивала, не глядя, и повторяла вращение снова, внося едва заметные коррективы.
– Боже, – прошептал Лёха, не сводя с неё глаз. В его восхищении была нотка почти болезненной страсти. – Она же машина. Совершенная. Посмотри, как она выжимает себя! Никаких скидок. Никакой жалости.
Марк молчал. Он не видел машины. Он видел человека. Видел, как после особенно долгой серии прыжков она, отвернувшись от тренера, прислонилась к борту, опустив голову. Видел, как её плечи тяжело вздымаются. Видел, как она сжимает переносицу пальцами, будто пытаясь сдержать головную боль или слёзы. Видел, как через секунду она снова отталкивается, лицо – каменная маска концентрации. «Держись и вставай». Она жила по этому принципу каждую секунду здесь.
Тренер что-то резко крикнула, указывая на часы. Дилара кивнула, сделала ещё одно вращение и скользнула к выходу со льда, к скамейке. Она сняла коньки, её движения были резкими, усталыми. Надела чехлы. Подняла тяжёлую сумку. Только теперь она подняла голову и посмотрела на трибуны. Увидела их. Её лицо не выразило ни удивления, ни радости. Было усталое равнодушие. Она махнула рукой – жёст «иду» – и направилась к выходу из зоны льда.
– Пошли, – Лёха тронул Марка за локоть. – Встретим у выхода. Не заставлять же её ждать.
Они спустились вниз. Через несколько минут Дилара вышла к ним в фойе. На ней был тот же тренировочный костюм, поверх накинута тёмная ветровка. Волосы были слегка растрёпаны, лицо осунувшееся, влажное от пота, несмотря на холод арены. Она пахла льдом, потом и чем-то горьковатым, возможно, спортивной мазью.
– Привет, – её голос звучал сипло, безжизненно. – Вы уже тут.
– Конечно! – Лёха засветился заранее приготовленной улыбкой, но на этот раз в ней было больше натужности. – Не могли пропустить такое зрелище! Ты просто невероятна, Дилара! Эта выносливость! Эта точность! Я в шоке! – Он сделал шаг вперёд, как бы невзначай пытаясь взять её сумку. – Дай я помогу!
Дилара инстинктивно отдернула сумку.
– Не надо. Я сама. – Её взгляд скользнул по Марку, задержавшись на его синяке на долю секунды дольше, чем на Лёхе. – Вы смотрели долго?
– С самого начала твоей прыжковой серии, – ответил Марк прежде, чем Лёха успел раскрыть рот. Его голос прозвучал глухо, но без пафоса. – Тяжело было. После двадцатого.
Дилара чуть прищурилась, будто пытаясь разглядеть что-то в его глазах. Не восхищение, а понимание? Она кивнула, коротко.
– Да, колено ноет, но… надо. – Она поправила лямку сумки на плече. – Кафе? Я только воды попью и недолго. У меня через час массаж и растяжка.
– Конечно, конечно! Только воды! – поспешил согласиться Лёха, направляясь к знакомой двери кафе. – Мы тебя не задержим!
Кафе было почти пустым в это время дня. Они сели за тот же столик у окна. Шёл всё тот же дождь. Дилара заказала большую бутылку воды без газа. Лёха – капучино. Марк взял эспрессо, двойной.
Атмосфера висела тяжёлая, неловкая. Лёха пытался её расшевелить:
– Твой тренер… Белова? Легенда! Говорят, она с каждым работает как с алмазом – долго, жёстко, но результат – бриллиант.
– Да, – отпила Дилара воды. – Жёстко. – Больше она ничего не добавила.
– А как ты вообще пришла в фигурное катание? – не сдавался Лёха. – Ну, из Грузии? Там, наверное, больше футбол или борьба популярны?
Дилара взглянула в окно, на стекающие струи дождя. Её лицо стало отрешённым.
– Случайно. Каток открыли в нашем районе в Тбилиси. Мама привела. Сказала, чтоб не лазила по скалам и не дралась с мальчишками. – В её голосе мелькнул призрак улыбки, тут же погасший. – А мне… понравилось. Лёд – он был как скала. Твёрдый. Предсказуемый. Но на нём можно было летать. И никто не кричал, что девочке не место в драке. – Она отпила ещё воды. – Потом как раз-таки Белова приехала, увидела. Предложила шанс. Родители отпустили. С тех пор в моей жизни есть только лёд.
Её рассказ был обрывистым, как будто она перебирала камни и показывала лишь некоторые. Марк слушал, не перебивая. Он слышал за словами боль расставания, тоску по дому, фанатичную преданность делу, ставшему спасением и тюрьмой одновременно. Он видел в этом отражение своей жизни: дворовые драки – подпольные бои; потребность в скорости и свободе – мотоцикл; гараж как крепость.
– Тяжело, – сказал он тихо, не глядя на неё. – Быть далеко. Одной.
Дилара повернула к нему голову. Её взгляд был усталым, но живым.
– Но это был мой выбор. – Она помолчала. – Как у тебя. Выбор драться или ездить на этом. – Она кивнула в окно, где у тротуара стоял Динамит, мокрый, грозный и чуждый этому месту.
Марк удивлённо поднял брови. Она запомнила? Обратила внимание?
– Динамит, – пробормотал он. – Мотоцикл… тоже свобода.
– Динамит? – Лёха вклинился, его голос прозвучал чуть громче, чем нужно. Он чувствовал, как разговор снова ускользает в какое-то непонятное ему русло между Марком и Диларой. – Крутое название! Мощно! Как у тебя, Шторм! – Он попытался вернуть контроль, обращаясь к Диларе: – А у тебя коньки как-нибудь зовут? Или костюмы? У спортсменов же бывают свои приметы, имена для снаряги!
Дилара посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то вроде недоумения или лёгкого раздражения.
– Нет, – ответила она просто. – Это инструменты. Надо уметь работать с любыми. Без сантиментов.
– О, практично! – Лёха засмеялся, но смех получился плоским. – Я вот свою клюшку «Громовержец» зову! С ней мы столько шайб забросили! – Он ожидал реакции, интереса. Но Дилара лишь кивнула вежливо и допила воду.
– Мне пора, – сказала она, вставая. Её движение было резким, вымученным. – Массаж ждёт. Спасибо за компанию и за просмотр.
Лёха вскочил:
– Подожди, Дилара! Я тебя провожу! Или подброшу? Дождь же! – Он снова потянулся к её сумке.
– Нет, – она снова уклонилась, более резко. – Я пешком. Недалеко. И мне надо побыть одной. Перед сеансом. – Её взгляд снова перешёл на Марка. – Марк. Удачи с Динамитом. И держись. – Она повторила свои слова, но на этот раз её взгляд был теплее, почти сочувствующим. Она видела его дискомфорт, его попытки раствориться в стуле. Она узнала в нём родственную душу, загнанную в угол социальной ситуации.
Она кивнула обоим коротко и быстро вышла из кафе, растворившись в серой пелене дождя.
Молчание, повисшее после её ухода, было громче любого крика. Лёха медленно опустился на стул. Его лицо было тёмным. Он смотрел не на Марка, а на столешницу, сжимая в руке салфетку так, что костяшки побелели.
– Держись, – наконец произнёс он, имитируя её тихий голос. Сарказм капал с этого слова, как яд. – Мило. Особенно с твоим синяком. Очень трогательно. – Он поднял взгляд на Марка. В его глазах не было ни братской теплоты, ни привычного азарта. Был только холод и обида.
– Ты ей очень понравился, да? Настоящий мужчина с синяком и рокочущим монстром под окном. Грубый, молчаливый, с душой, полной… Чего там у тебя? Мазута и боли? Идеальный романтический герой для замкнутой балерины на льду.
Марк почувствовал, как по спине пробежал холодок гнева.
– Не начинай, Лёха, – глухо предупредил он. – Я тут ни при чём. Ты сам меня втащил.
– Втащил? – Лёха усмехнулся, резко, беззвучно. – Да, втащил! Чтобы ты был моим другом! Чтобы поддержал! Чтобы помог разговорить её! А ты что? Сидишь, буровишь, как истукан, а потом выдаёшь свои коронные: «тяжело», «одиночество», «держись»! И она на это ведётся. Как на удочку! Она же с тобой говорит! Буквально! Со мной – нет! Со мной она как со стеной! Вежливо, коротко, без интереса! А тебе – «держись»! Два раза!
Он ударил кулаком по столу. Чашки задребезжали. Несколько оставшихся посетителей обернулись.
– Ты ревнуешь? – спросил Марк тихо, но его голос прозвучал как скрежет металла. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Старая рана их братства дала трещину.
– Ревную? – Лёха фыркнул, но в его глазах вспыхнуло что-то дикое. – Да я просто не понимаю! Я – капитан сборной! У меня квартира, машина, поклонницы! Я умею говорить, шутить, ухаживать! Я предлагаю ей всё! А ты? Ты что можешь предложить? Гараж? Подвальные драки? И синяки в придачу? Так почему она смотрит на тебя?!
Последние слова он почти выкрикнул. Боль, унижение, страх потерять то, что он уже считал своим возможным трофеем – всё вырвалось наружу. Он не видел в Марке друга сейчас. Он видел соперника. Неожиданного, непонятного, но от этого ещё более опасного.
Марк медленно поднялся. Он был выше Лёхи, шире в плечах. Его тень накрыла столик. В глазах не было злобы. Была усталость. Глубокая, как пропасть. И разочарование.
– Потому что я не предлагаю ей ничего, Лёха, – сказал он тихо, но так, что каждое слово падало, как камень. – Ничего, кроме правды. Я не умею играть. Не умею «предлагать». Я просто есть. Как Динамит под окном. Громоздкий, неудобный, но настоящий. И она видит это. Видит меня, а не картинку. Не капитана сборной. Не успешного парня из глянца. Просто человека, которому тоже бывает тяжело, который тоже падает и который тоже вынужден вставать.
Он посмотрел на Лёху. На его красивое, искажённое обидой и непониманием лицо. На его дорогую куртку, его укладку, его уверенность, которая сейчас выглядела таким фарсом.
– А тебя, брат, она не видит и, похоже, не хочет видеть. Прости.
Марк развернулся и пошёл к выходу. Он не оглядывался. Он слышал за спиной тяжёлое дыхание Лёхи, сдавленный стук его кулака по столу снова, но это уже не имело значения.
Он вышел на улицу. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь с чем-то горячим и солёным на щеке. Не слёзы. Просто дождь. Он подошёл к Динамиту, сел в седло. Вставил ключ. Повернул. Нажал стартер.
Динамит ожил. Его низкий, недовольный рокот заглушил шум дождя, гул города, крики боли и обиды, оставшиеся в кафе. Шторм выжал сцепление, лязгнул рычагом на первую. Отпустил сцепление, добавил газу.
Мотоцикл рванул с места, шины взметнули фонтаны воды. Марк мчался по мокрому асфальту, не видя дороги. Он видел только льдистые глаза Дилары. Слышал её «Держись» и слышал голос Лёхи: «Почему она смотрит на тебя?!»
Трещина в их братстве была уже не трещиной. Это была пропасть. Глубокая, тёмная, наполненная дождём и болью. И по одну её сторону остался Лёха, красивый, успешный, но вдруг ставший чужим. А по другую – он, Шторм, с его синяками, его Динамитом и его внезапно открывшимся сердцем, которое теперь болело сильнее любых рёбер.
Буря не просто набирала силу. Она уже бушевала, ломая всё на своём пути. И имя её было не только Дилара. Теперь это были ещё Марк и Лёха. И то, что когда-то казалось нерушимым, рассыпалось, как лёд под ногами под тяжестью невысказанных правд и прорвавшихся чувств.
☾ Глава 4
Воздух в подвальном зале Колизея был густым и едким. Не роскошь Северной Арены, а рабочая кузница боли. Запах пота, въевшегося в кожу боксёрских мешков, дешёвого дезодоранта, ржавых труб и чего-то сладковато-металлического – крови, отмытой, но не до конца. Свет – пара тусклых ламп под потолком да несколько прожекторов над рингом, отбрасывающих резкие, дрожащие тени. Звуки – глухой стук кулаков о кожу и наполнитель, хриплое дыхание, лязг цепей груш, приглушённые команды тренеров, ритмичный удар скакалки о бетонный пол.
Шторм стоял перед тяжёлой, потрёпанной «грушей-каплей», закреплённой толстыми цепями к потолку. Он был один в своём углу зала. На нём – старые, выцветшие боксёрки, потные шорты, на руках бинты под потрёпанными тренировочными перчатками на шнуровке. Его тело было покрыто блестящей плёнкой пота, мышцы подрагивали от напряжения и вчерашней усталости, которая не ушла даже после беспокойного сна.
Синяк под глазом всё ещё пылал багрово-жёлтым пятном, пульсируя в такт ударам сердца. Но физическая боль была фоном, привычным саундтреком его жизни. Глубже, в грудной клетке, под рёбрами, которые всё ещё ныли после боя с Филиппом, горело другое. Ощущение потери. Предательства? Не Лёхой – тот был искренен в своём эгоизме. Себя. Предательства самого себя, своей простой, понятной жизни. Он впустил хаос.
Щелчок. Первый удар – левый джеб. Несильный, пробный. Груша едва качнулась. Отзвук удара глухо разнёсся по залу.
Её лицо в кафе. Бледное, с тенями под огромными, тёмными глазами. Не красота в общепринятом смысле. Сила. Скульптурность высоких скул, твёрдый подбородок, тонкие, обычно сжатые губы. Лицо воина, временно снявшего шлем. И те глаза… Глубокие, как горные озёра в пасмурный день. В них он видел не свою отражённую грубость, а что-то родственное. Ту же усталость. Ту же упрямую решимость.
Тук-ТУК. Два прямых, правый-левый, чуть сильнее. Груша закачалась сильнее, цепи заскрипели.
Её голос. Тихий, чуть хрипловатый, придававший словам певучую жёсткость. «Держись и вставай». Не пустые слова поддержки. Приказ. Закон выживания, который она знала так же хорошо, как и он. Но её падения были чище – на лёд. Его – в грязь подвалов, в кровь и подлые удары. Она вставала под взглядами тысяч, он – под улюлюканье пьяной толпы. Но суть была одна. Встать.
– Эй, Шторм! Проснись! – Грубый голос Валеры, его тренера, пробился сквозь гул зала. Тот стоял в метре, опираясь на канаты ринга, его лицо, изборождённое морщинами и старыми шрамами, было недовольным. – Ты что, пришёл тут медитировать? Или синяк мозги отшиб? Бей! Как будто это голова того сопляка из Колизея! Или тебе напомнить, как он тебя макухой долбанул?
Марк вздрогнул, как от пощёчины. Гранит. Позорная победа. Он сжал кулаки внутри перчаток, почувствовав, как бинты впиваются в костяшки.
Трах! Правый кросс. Мощный, вложенный в удар вся ярость и стыд. Груша отлетела, цепи взвыли, весь каркас задрожал. Боль рванула от костяшек вверх по руке, отозвавшись эхом в плече. Хорошая боль. Чистая.
Её фигура на тренировке. Чёрный тренировочный костюм, скрывающий хрупкость и стальную силу мышц. Как она разгонялась по льду – не плавно, а яростно, отталкиваясь с такой силой, что лёд крошился под коньком. Прыжок. Не грация балерины, а взрывная мощь снаряда. Высота! Вращение – не плавное кружение, а яростный вихрь, борьба с центробежной силой. И приземление. Твёрдое, чёткое. На одной ноге. Никаких сомнений. Выбор. Её выбор. Падать – вставать. Идти до конца.
Тук-тук-ТАХ! Серия: джеб, хук, апперкот. Груша заходила ходуном. Марк дышал ртом, воздух обжигал лёгкие. Пот заливал глаза.
– Так-то лучше! – крикнул Валера, удовлетворённо. – Теперь чувствую! Злость есть! А то ходил как с похмелья великим постом. Что, Лёха твой, любимый щенок потерялся? Или та фигуристка, на которую ты пялился как баран на новые ворота?
Марк замер на мгновение, груша ударила его в плечо. Он отшатнулся, не от боли, а от неожиданности. Валера видел. Всё видел. Его старые, цепкие глаза мало что упускали.
– Какая фигуристка? – буркнул он, снова нанося удар, чтобы скрыть смущение.
– Ага, какая! – фыркнул тренер, подойдя ближе. Он пах дешёвым табаком. – Та, на шоу! Вчера Лёха тебя тащил как мешок картошки, а ты вернулся будто привидение видел. А сегодня… – Валера ткнул пальцем в воздух в сторону Марка, – сегодня ты вообще здесь телом, а башкой – бог знает где. На льду, ясен пень, с ней. Дилара, вроде? Звучит как нож точильный.
Марк не ответил. Он бил грушу. Снова и снова. Левый хук в воображаемую печень. «Колено ноет. Но… надо». Её слова в кафе. Её лицо, осунувшееся от усталости, но непоколебимое.
– Красивая? – спросил Валера с притворным безразличием, закуривая дешёвую сигарету прямо в зале. Дым пополз сизой струйкой. – Ну, фигуристки они все как на подбор… Тонкие, гибкие. Балерины на коньках.
– Не балерина, – резко выдохнул Марк, пропуская грушу и уворачиваясь на автомате. – Воин.
Валера поднял седые брови:
– Воин? На коньках? Ты, Шторм, совсем ку-ку? Или синяк тебе в мозги разъебал?
ТРАХ! Марк всадил правый кросс изо всех сил. Груша завизжала на цепях, отлетая почти горизонтально. Боль в костяшках слилась с болью в душе.
– Она падает двадцать раз за тренировку! – выкрикнул он, задыхаясь. Голос сорвался. – С высоты на лёд, который не прощает! И встаёт каждый раз! Идёт и прыгает снова! Ты видел бы её глаза, Валера! Не страх. Злость на себя, на боль, на гравитацию! Как у нас перед решающим раундом! Только у неё… у неё нет угла, куда отойти! Она – одна! Всегда! И она бьётся! Каждый день! Не за деньги! Не за славу толпы!
Он остановился, тяжело дыша, опираясь руками о колени. Пот капал с его подбородка на грязный бетонный пол. Зал не замолк – стучали скакалки, гудели мешки, кричал кто-то на ринге, но их угол на мгновение погрузился в тишину, нарушаемую только его хриплым дыханием и шипением сигареты Валеры.
Валера смотрел на него долго и молча. Его старые, проницательные глаза изучали Шторма: его напряжённую спину, дрожащие руки, багровый синяк, но главное – выражение лица. Боль. Смятение. Восхищение, смешанное с отчаянием.
– Воин, – наконец произнёс Валера тихо, выдыхая струю дыма. – Понял. Значит, так. – Он подошёл ближе, его голос стал жёстким, тренерским. – Значит, твоя башка не на льду, Шторм. Она – в заднице. И это хуже, чем если бы она была пустой. Потому что там – она и он, Лёха. И вся эта каша из чувств, которую ты жрать не умеешь. – Он ткнул пальцем Марку в грудь. Тот вздрогнул. – И эта каша тебя съедает изнутри. Ты не здесь, ты не в бою. Ты – дерущийся труп. И знаешь, что будет на следующем ринге? Тебя размажут по холсту как говно собачье. Даже если соперник – сопляк.
Марк выпрямился. Взгляд Валеры был как удар. Правдивый и беспощадный.
– Что делать? – хрипло спросил он. Не тренеру. Отцу. Единственному, кто видел его настоящим и не боялся сказать правду.
– Выбрать, – отрезал Валера. – Прямо сейчас. Слушай меня, Шторм. – Он бросил окурок и раздавил его. – Вариант первый: ты идёшь в душ, одеваешься и едешь к ней. К этой… воительнице на льду. Падаешь перед ней на колени, признаёшься в любви, в вечной верности и прочей херне. Может, повезёт, а может, она тебе по морде даст коньком. Гарантий нет, но зато башка твоя будет там, где ей и место – при ней. А подпольные бои… – Валера махнул рукой, – забудь. Ты уже не боец. Ты – приложение к её конькам.
Марк стиснул зубы. Вариант был абсурдным. Унизительным. Не для него.
– Второй вариант, – продолжал Валера, его глаза сверкнули. – Ты идёшь к Лёхе, к своему «брату». Выясняешь отношения. Мужик к мужику. Можешь дать ему в морду, если хочешь. Разрулить этот бардак раз и навсегда. Станет легче? Может. А может, потеряешь друга. Гарантий – ноль. Но зато опять же башка освободится.
Марк покачал головой. Драка с Лёхой? Нет. Это было бы концом. Окончательным.
– Третий вариант, – голос Валеры стал тише, жёстче. – Ты берёшь свою башку, всю эту херню, что в ней засела, – её глаза, его обиду, свою дурацкую нежность, – берёшь и засовываешь глубоко в жопу. Прямо сейчас. Забываешь нахуй это всё. Концентрируешься на том, что у тебя в руках. На груше, на ринге, на следующем ударе, на следующем шаге, на том, чтобы стать лучше. Сильнее, быстрее. Здесь и сейчас. Бокс, хоть он и подпольный – это святое, Шторм! Это твой храм! Твоя война! Ты пускаешь в него эту муть – ты проиграл. Не сопернику, а себе. – Валера снова ткнул его в грудь. – Выбирай, но быстро. Иначе я сам тебя отсюда вышвырну. Мне трусов-нытиков не надо тут. И не посмотрю на то, что я тебя воспитал и на ноги поставил. Ты стал для меня буквально сыном родным…
Марк стоял, как гора. Его тело горело от нагрузки, лёгкие пылали, голова гудела от слов Валеры. Перед ним мелькали образы: Дилара, замершая после прыжка, тяжело дыша, с пустым взглядом в никуда.
Лёха, его лицо, искажённое обидой и ревностью, кричащее: «Почему она смотрит на тебя?!»
«Колизей», грязь, кровь, рёв толпы, позорная победа.
Тихий голос: «Держись и вставай».
Он сделал глубокий вдох. Запах пота, табака, металла, боли. Его мир. Его реальность. Грязная, жестокая, но его.
– Третий, – выдохнул он. Голос был хриплым, но твёрдым.
В глазах Валеры мелькнуло что-то вроде уважения и облегчения.
– Ну, слава богу, – буркнул он. – А то думал, придётся откачивать. Ладно, воин льда, покажи, на что способен воин ринга! Раунд тень! Три минуты! Живо! Представь, что это Лёха! Или та девчонка! Или сам чёрт! Но бей так, чтоб они почувствовали!
Марк кивнул. Он оттолкнулся от груши и вышел на воображаемый ринг. Пол зала стал его холстом. Тени от мешков – соперниками. Шум зала – рёвом толпы.
Свисток.
Марк двинулся. Не грузно, как раньше, а собранно, как пружина. Джеб. Прямой. Хук. Апперкот. Его ноги работали, корпус вращался, плечи прикрывали подбородок. Он не просто бил воздух. Он дрался. С невидимым противником. С Гранитом. С позором прошлого боя. С собственной слабостью. С хаосом в голове.
Три минуты пролетели как три секунды. Марк закончил раунд серией ударов в воображаемый корпус, потом отступил в свой угол, тяжело дыша. Пот лился ручьями. Тело горело. Но в голове было тише. Хаос не исчез. Но он был загнан в угол, придавлен яростью и концентрацией.
– Нормально, – процедил Валера, подавая Марку бутылку с водой. – Не шедевр, но уже не мазня. Чувствуется, что башка частично вернулась на место. – Он хмыкнул. – Эта твоя воительница… она, похоже, не только тебя с толку сбила. Она тебя подстегнула. Как хороший пинок под зад. Раньше ты просто бил. Сейчас – дерешься. Чувствуется злость. Настоящая. Не та, что от пьянки. А та, что из глубины, от которой сила берётся.
Марк вылил воду на голову. Холод обжёг, проясняя мысли. Он смотрел на свои забинтованные кулаки. На потрёпанные перчатки. На капли воды, смешивающиеся с потом на полу.
– Она не знает, что такое сдаться, – сказал он тихо. – Даже когда больно, даже когда одиноко, она просто идёт.
– Значит, иди и ты, Штормик, – сказал Валера неожиданно мягко. Он положил тяжёлую руку на его мокрое плечо. – Иди своим путём. Стань лучше. Сильнее. Здесь, на ринге. В своём гараже. А там… – он махнул рукой в сторону, где в воображении Марка сиял лёд, – там видно будет. Может, твои пути ещё пересекутся. Но встретиться вы сможете только сильными. Каждый на своём поле. Понял?
Марк посмотрел на Валеру. На его старые, мудрые и бесконечно усталые глаза. Он видел в них отражение своих сомнений, своей боли, но и слабый луч надежды. Не на счастливый конец с Диларой. Не на примирение с Лёхой. На самого себя. На силу подняться.
– Понял, – кивнул Марк. Он вытер лицо полотенцем, которое протянул Валера. Боль в костяшках была острой. Боль в душе – тупой, но уже не всепоглощающей. Синяк под глазом пульсировал, напоминая о потерях и ошибках.
– Тогда поехали ещё раунд, воин? – спросил Валера, уже возвращаясь к своему привычному, грубоватому тону. – Или синяк не позволяет?
Марк встал. Выпрямил спину. Взял боевую стойку. В его глазах, под припухшей бровью и цветущим синяком, горел знакомый огонь. Огонь бойца. Огонь Шторма.
– Поехали, – сказал он.
И двинулся навстречу воображаемому противнику, тени от тяжёлой груши, своим демонам и неясному будущему. Шаг за шагом. Удар за ударом. Держась. И поднимаясь. Снова и снова. Потому что другого выбора у него не было. И, возможно, не было и у неё.
☾ Глава 5
Команда «Метеоры» горели. В прямом и переносном смысле. Лёд был отточенным зеркалом, отражавшим бешеный калейдоскоп форм: красные майки гостей и синие – хозяев. Воздух, обычно пропитанный запахом льда и попкорна, гудел низкочастотным грохотом. Адреналин висел в нём осязаемо, как вкус крови на губе после удара.
Лёша нёсся по левому краю, чувствуя лезвиями каждый миллиметр льда. Шайба летела к нему от защитника. Он принял её на крюк, не сбавляя хода, одним движением обвёл зазевавшегося форварда. В ушах стоял привычный гул: крики тренера, собственное тяжёлое дыхание в маске. Но сегодня в этот шум врезался другой, внутренний голос, навязчивый, как зубная боль: «Почему она смотрит на тебя?!»