Безобразное поведение

В кабинете у нее довольно уютно. У окна стоит кресло, а почти напротив него – диван. Между креслом и диваном расположился столик, заваленный какими-то книгами и вязаньем. Когда мы с Тисецким нацепляем бахилы, психолог падает в кресло и указывает нам на диван. Мы с Тисецким переглядываемся. Никто из нас не желает сидеть рядом друг с другом. Я озираюсь в поисках какого-нибудь стула. Нахожу только табуретку – в углу кабинета, правда, ее уже оседлал горшок с кривым кактусом.

Тисецкий плюхается посередине дивана, всем видом намекая, что я могу постоять. Я иду к табуретке, сгребаю с нее горшок. Тот, оказывается, адски тяжелый. Я верчу головой, гадая, куда его поставить. По правде говоря, хочется запустить горшок в Тисецкого, которой ведет себя совсем не как джентльмен.

– Не трогайте Аркадия! – нервно вскрикивает психолог. – Он у меня совсем недавно, еще не освоился. Ему противопоказаны стрессы.

– А куда же тогда мне сесть? – Я делаю жалобный вид.

– На диванчик садитесь, – психолог нацепляет очки, выуживает из-под горы книг на столике блокнот и ручку.

Я ставлю Аркадия на место, подхожу к дивану. Тисецкий и не думает подвинуться. Я сверлю его взглядом.

– Садитесь уже! – торопит психолог. – У нас мало времени. Через сорок минут ко мне придут другие родители.

– Подвиньтесь, – строго говорю я Тисецкому.

– Зачем это? – с вызовом спрашивает он. – Втискивайтесь так. Вы вроде стройная, должны поместиться.

Он откидывается на спинку дивана, складывает руки за голову. Вид у него крайне самодовольный. Я кошусь на психолога. Она снова роется в куче книг, совершенно игнорируя нашу с Тисецким перепалку. А я-то думала, психолог вступится за меня из женской солидарности.

Я снова поворачиваюсь к Тисецкому.

– Двигайтесь, – цежу я. – Быстро.

– И не подумаю. Мне именно так удобно и подстраиваться под вас я не собираюсь.

Помявшись, я все же впихиваюсь на край дивана, от души зарядив Тисецкому под дых локтем. Тисецкий охает и складывается пополам. Так ему и надо!

Психолог вскакивает, обойдя кабинет, останавливается у шкафа, начинает перебирать бумаги, в беспорядке сваленные на полках. Тисецкий все же отодвигается, складывает руки на груди. Вид у него снова делается напряженный и грозный.

Психолог находит какую-то розовую папку и светится от счастья. Торопливо вернувшись в кресло, она прикладывает пухлую ладонь к груди и выдает:

– Дорогие родители, хочу начать с того, что детки у вас замечательные. Очень талантливые. Творческие. И, конечно же, неординарные. Но, разумеется, проблемки в поведении у них имеются. Да… – Психолог помахивает папкой. – А у кого их нет? У всех они бывают время от времени. Ну и ничего, справимся.

У Тисецкого звонит телефон, чертыхнувшись, он сбрасывает вызов, но даже не думает извиниться.

– Поведение детей лишь индикатор проблем в семье, – продолжает с прежним энтузиазмом психолог. – Дети начинают хулиганить, когда дома им неуютно. Они как бы сигнализируют своими проделками: «помогите нам, спасите».

– У нас дома все замечательно, – вставляю я. – Мы с Люсей отлично ладим, она ни на что не жалуется.

– Пфф! – психолог закатывает глаза. – Ну что вы мне рассказываете, мамочка? Я работаю психологом двадцать пять лет, у меня опыт. Дыма без огня не бывает. Вашей девочке однозначно плохо дома.

– Да нет же! – Я чувствую, как закипаю. – Мы с ней даже не ссоримся никогда.

– Значит, ваша дочь болезненно реагирует на ваши скандалы с мужем, на напряжение в ваших с ним отношениях, – вворачивает психолог.

Тисецкий таращится на меня с любопытством. Как будто все, что говорит психолог, касается исключительно меня.

– У меня нет скандалов с мужем, – нарочито спокойно заявляю я. – Мы уже два с половиной года в разводе.

– Ага, вот оно в чем дело! – Психолог даже обрадовалась. – Ваша девочка до сих пор не справилась с травмой, случившейся из-за распада семьи. Ее сердце до сих пор кровоточит. Ее маленькая детская душа разорвана в клочья.

Я, кажется, зеленею.

– Вы… вы ошибаетесь. Люся хорошо восприняла наше с мужем желание развестись.

– На словах? Поверьте моему опыту, дети готовы заявлять все, что угодно, лишь бы родители не переживали. – Психолог приспускает очки, оглядывает меня поверх них. – Я смотрю, вы и сами еще не отошли от развода. Вон вы какая напряженная, вся сжались прямо. Голосочек-то как у вас дрожит. – Она сочувственно качает головой. – А дети, они же все считывают. Считывают вот это ваше напряжение, ваш раздрай. Вы, наверное, еще и плачете по ночам в подушку, да?

– Не плачу я! У меня все прекрасно.

– Разве? Вот вы сказали, что все прекрасно, а сами сжали руки в кулаки, – подмечает психолог. – Ваше тело сигнализирует, что вам плохо. Нестерпимо! Вы же прямо как на иголках все время, как зашли в кабинет. Ну и долго вы протянете в таком напряжении? – Она делает максимально трагический вид. – Вам необходимо ходить на личную терапию, чтобы проработать травму отвержения. Если вы этого не станете делать, у вас не только у дочери психика будет страдать. Вы сами нахлебаетесь проблем. Здоровье посыплется на раз-два. И вы однозначно не сможете построить новые отношения.

– У меня все хорошо в личной жизни, – вру я. – У меня уже есть новые отношения, в них все прекрасно.

– Серьезно? – Психолог выглядит неприятно удивленной. – Вот у меня на консультациях постоянно так: родители заверяют, что в их семьях все отлично. Но вот если копнуть… Я более чем уверена, что ваша дочь в контрах с вашим новым мужчиной, что он ее обижает.

– Нет! – почти кричу я. – Они еще не знакомы. Но он прекрасный человек, он умный и добрый…

– В общем, понятно, – перебивает психолог. – Все, как я и говорю, ребенок заброшен, маме не до него. Мама у нас бегает по свиданиям, маме срочно подавай новые отношения.

У Тисецкого вырывается смешок. Видимо, ему доставляет удовольствие наблюдать за моим унижением. А вот, кстати, почему психолог до него не докапывается? Почему она именно ко мне пристала? Зря я, наверное, призналась, что в разводе. У нас в обществе почему-то принято считать, что разведенная женщина – это человек с каким-то серьезным дефектом. Даже если ты сама подала на развод – все равно вердикт прежний: ты – бракованный элемент.

Впрочем, мне плевать, что обо мне думают такие, как Тисецкий.

В дверь неожиданно стучат и, не дожидаясь ответа, в кабинет заглядывает пожилая женщина с красными волосами.

– Антонина, можно тебя на минуту? – говорит она, удивленно на нас поглядывая.

– А что такое? – Психолог хмурится, делает максимально занятой вид. – У меня консультация, люди пришли…

– Там фотограф приехал, – перебивает красноволосая. – Надо щелкнуться по-быстрому.

– Щелкнуться? – Психолог оживляется. – Уже бегу.

Красноволосая скрывается за дверью, а психолог начинает метаться по кабинету.

– Так, родители, мне сейчас нужно ненадолго отлучиться, – тараторит она. – Буквально на пару мгновений. Вы же пока выполните небольшое задание. – Она достает из шкафа коробку с карандашами и фломастерами, пачку бумаги и выкладывает все это на столик перед нами, грубо спихнув книги на пол. – Нарисуйте, пожалуйста, каждый по дереву. Любому.

– Зачем? – обескуражено спрашиваю я.

– Это такая диагностика, – психолог глядит на меня снисходительно. – Проективный тест называется. Когда вернусь, я оценю ваши рисунки. Это поможет мне понять, какую философию вы транслируете детям, способны ли вы быть им надежной опорой.

Она наспех приглаживает свои кудряшки и выбегает вон. Мы с Тисецким почему-то поворачиваемся друг к другу.

– Странная тетка, – медленно произносит он. – По-моему, у нее самой не все дома.

– С чего это вы взяли?

– Она придумала имя кактусу. И задания у нее дурацкие. – Он кривится, ворошит карандаши в коробке. – С чего она решила, что мы станем заниматься такой фигней, как рисование? Еще бы пазлы нам предложила. Или пирамидку из кубиков.

Я задираю подбородок и быстро пересаживаюсь от него в кресло психолога. Уж я-то нарисую чертово дерево, как и просили. Новая порция упреков мне не нужна. У меня и так репутация изрядно подмочена той анкетой, где Люська написала, что я луплю ее за двойки.

Придвинув к себе столик, я выкладываю перед собой несколько карандашей и лист бумаги. Что там, по словам психолога, должен означать рисунок? Опору? Надо, значит, ствол потолще нарисовать и листья крупней. На меня ведь прекрасно опереться можно, никто еще не жаловался. Мой бывший муж вообще висел на мне, как коала. Палец о палец не ударил дома, считал, что уборка, готовка и мытье посуды – это исключительно женское призвание. А уж как нервы мне трепал придирками – ужас. И ничего, я справилась, не сломалась.

Я склоняюсь над бумагой и быстро набрасываю контуры будущего дерева-великана.

– Блин, вы серьезно? – вдруг цедит Тисецкий. – Вы правда без вопросов станете участвовать в этом балагане? У вас вообще, что ли, самоуважения нет?

Вздрогнув, я поднимаю на него глаза.

– Чего вы от меня хотите?

– Зачем вы вцепились в карандаши? Ностальгия по детскому саду?

– Мне совсем не сложно выполнить задание психолога.

– Но оно же бредовое!

– С чего вы взяли? Вы тоже психолог?

– Нет, – чуть помедлив, отвечает он. – Я краснодеревщик.

– Ну так и не вам судить, бредовое задание или нет.

Шумно выдохнув, Тисецкий встает, подходит к окну.

Я на секунду прикрываю глаза, чтобы подробней вспомнить поручение психолога. Она вроде бы говорила еще что-то про философию, которую мы транслируем. Видимо стоит добавить на ветки плоды, да побольше. Типа я питаю Люську собственной мудростью по полной программе.

Я быстро пририсовываю к дереву всякое разное: яблоки, груши и даже апельсины. Начинаю все с энтузиазмом раскрашивать. Тисецкий возвращается на диван, залипает в телефоне. Я стараюсь на него не смотреть, чтобы не отвлекаться.

Тоже мне бунтарь! Рисовать ему, видите ли, лень и не хочется. Сейчас психолог вернется и выдаст ему негативную характеристику. Даже хорошо, кстати. Пусть уже отвлечется от меня и моих семейных проблем. А то заладила тут: «вы не отошли от развода, вы такая напряженная, ко-ко-ко».

В животе у меня почему-то все сжимается и дрожит, во рту пересыхает. А что если психолог отчасти права? Что если Люсю на самом деле нервируют мои попытки устроить личную жизнь? Ворот свитера снова начинает меня душить. Я оттягиваю его пальцами, закусываю губу.

Вообще, дочь часто говорит, что хорошо бы мне снова выйти замуж. Но, может, она это в шутку, а в глубине души совсем не рада моим новым знакомствам. Хорошая мама, на моем месте, наверное, отложила бы свидания, пока у дочери все не наладится.

Я представляю, как пишу Марку, что пока не готова к отношениям. Стержень карандаша, которым я крашу листья, противно хрустит и отлетает в сторону. Наверное, я слишком сильно надавила на карандаш.

Украдкой вздохнув, я ковыряюсь в коробке, надеясь найти новый – точно такой же. Как назло, других зеленых там нет. Точилки тоже не видно. Ну класс! И как мне докрашивать рисунок? Оранжевым, что ли, оставшиеся листья замазывать? Типа я уже немолодое дерево, типа совсем скоро осыплется с меня листва. Буду стоять седой и одинокой, а злой ветер станет трепать и ломать мои ветви. А потом меня вообще какой-нибудь молнией бахнет. Если ты дерево-одиночка, каждый ураган способен смести тебя с лица земли.

Так, стоп! Что это у меня в голове за чепуха? Прямо какие-то поэтические фантазии. И все из-за этого дурацкого рисунка. Тисецкий прав, у психолога не все дома, не стоит принимать ее нелепые задания всерьез.

Я закрашиваю оставшиеся листья голубым, потом прохожусь поверх него желтым. Получается весьма сносный зеленый. Полюбовавшись, я начинаю раскрашивать кору.

– Ладно, уговорили, – вдруг брякает Тисецкий и резко дергает столик к себе.

Стержень коричневого карандаша у меня в руке проезжает через весь лист, оставляя под собой уродливую полоску.

– Что вы, черт возьми, делаете? – кричу я.

– А какого фига вы себе весь столик захапали? Делиться надо.

– Вы мне рисунок испортили! Вот, полюбуйтесь! – Я тычу пальцем в коричневую полосу. – Вы мне все изуродовали.

– Да ничего там у вас страшного не случилось, – огрызается Тисецкий, – стеркой пройдитесь.

– Это цветной карандаш, он не стирается.

– Ну давайте я попробую, – бурчит он и пытается выхватить у меня рисунок.

Мне почему-то кажется, что он собирается его присвоить. Я пугаюсь и со всей дури трескаю его по руке.

– Ай! – Тисецкий отшатывается. – Вы совсем уже?

– Руки прочь от моего дерева! – шиплю я. – Вы и без того уже напортачили.

Я беру ластик и остервенело тру коричневую полосу. Она, в принципе, стирается, но вместе с бумагой.

– Пририсуйте еще одну ветку, – с сарказмом подсказывает Тисецкий. – С бананами.

– Без вас разберусь! А вы вместо того, чтобы лезть с непрошеными советами, лучше своим рисунком занимайтесь.

– Каким образом? Вы, между прочим, отбили мне рабочую руку. – Он вытягивает ладонь перед собой, слабо шевелит пальцами. – Смотрите, пальцы с трудом шевелятся. Вам теперь придется нарисовать дерево вместо меня.

– Что? – Я даже цепенею от такой наглости. – Не дождетесь. Не стану я за вас рисовать.

– У вас нет выхода, Ольга. Если не будете рисовать, мне придется объяснять психологу, почему я не выполнил задание. – Он откидывается на спинку дивана, сложив ногу на ногу, прищуривается. – А я, знаете ли, не умею врать. Я честно расскажу, что вы на меня напали и покалечили.

– Психолог вам не поверит.

– Почему же? Я умею быть убедительным.

– Да я… я вас только слегка стукнула.

– Вы совсем не умеете управлять гневом, не способны себя контролировать, – с деланным сочувствием произносит он. – Наверное, вам и правда не помешает индивидуальная терапия. Без нее вы, может, начнете поднимать руку на ребенка.

– Ладно, уговорили! – цежу я. – Так и быть, нарисую это чертово дерево вместо вас. – Я выхватываю новый лист бумаги, достаю простой карандаш. – Что именно вы хотите? Яблоню, елку? Командуйте!

– Можете рисовать на ваш вкус, – великодушно разрешает Тисецкий. – Но проявите фантазию.

Я из вредности набрасываю щуплое деревце с корявыми ветвями. Показываю ему:

– Пойдет?

– Просто отлично. Раскрасить не забудьте.

– Одну минуту!

Покопавшись в коробке, я выуживаю оттуда желто-коричневый карандаш. С детства этот цвет не перевариваю. В школе мы с подружками называли его «цветом детской неожиданности». Самое то – для Тисецкого. Склонившись над рисунком, я добросовестно раскрашиваю желто-коричневым ствол и ветви.

– Листья рисовать?

– Листья не нужны. Просто обрисуйте контур кроны и закрасьте.

– Каким цветом? – Я злорадно усмехаюсь. – Зеленый сломался. Есть синий, оранжевый, фиолетовый…

Тисецкий придвигает к себе коробку с карандашами, покопавшись в ней, задумывается. Я не спешу делиться с ним тем лайфхаком, с помощью которого получила зеленый.

– Возьмите вот этот, – наконец говорит Тисецкий и протягивает мне розовый карандаш. Получится цветущая сакура. Цветущие деревья – это красиво, жизнеутверждающе.

Вид у него делается бесхитростный, даже немного наивный. Я решаю проявить милосердие и больше над его рисунком не глумлюсь. Не торопясь, обвожу ветви волнистой линией, закрашиваю. Потом пририсовываю сверху солнце и пару облаков. Получается довольно симпатично.

– Готово. – Я кладу рисунок перед Тисецким. – Довольны?

Он придирчиво оглядывает мою работу так и сяк.

– По-моему, у вас вышло как-то по-детски, – меланхолично сообщает он в итоге. – Психолог решит, что я инфантильный.

– Вы такой и есть! – злобно бурчу я. – Прикинулись жертвой, переложили свою работу на хрупкие женские плечи. Наверное, и посуду дома не моете, на жену скинули все дела по дому и сидите довольный.

– У меня посудомоечная машина. И робот-пылесос, – с гордым видом заявляет Тисецкий. – Перерисовывайте мне дерево.

– Не буду!

– Перерисовывайте, – с нажимом повторяет он. – Я понял, что хочу себе дуб с красной листвой. И коня.

– А я хочу миллион долларов. Если у вас есть – давайте сюда, и тогда будет вам дуб.

Я придвигаю к себе свой рисунок, продолжаю его раскрашивать. Тисецкий некоторое время молчит, но потом снова принимается канючить:

– Не хотите рисовать мне новый рисунок, отдавайте свой.

– Не дождетесь. И вообще, вашей руке уже явно легче – сами ваяйте себе хоть дуб, хоть баобаб.

Я все же пририсовываю своему дереву новую ветку, чтобы замаскировать нестирающуюся коричневую полосу. Немного подумав, добавляю к рисунку солнце и ромашки с васильками. Тисецикй зачем-то мнет бумагу. Я стараюсь на него не смотреть, сосредоточиваюсь на рисунке. В какой-то момент серьезно так увлекаюсь, с головой ухожу в раскрашивание небосклона.

Хлоп! В тот момент, когда я меньше всего это ожидаю, в лоб мне врезается шарик из бумаги. Я в изумлении гляжу на Тисецкого.

– Рисуйте мне дуб! – приказывает он и берет в руки еще один бумажный шар.

– Не буду.

Он бросает бумажный шар в меня. В этот раз тот попадает мне в грудь.

– Вы вообще адекватный? – сухо спрашиваю я.

Тисецкий берет в руки новый ком бумаги:

– Рисуйте мне дуб. И коня.

– Может, вам еще и спеть?

В лоб мне врезается новый шарик.

Я вскакиваю.

– Прекратите! Немедленно!

Он демонстративно прицеливается и мечет в меня очередной бумажный шарик. У меня чуть пар из ушей не валит от злости. Я хватаю с пола первую попавшуюся книгу и, задрав ее над головой, угрожаю:

– Сейчас же прекратите меня доставать, или я тресну по вашей тупой башке вот этим фолиантом.

– «Управление гневом», кстати, называется, – меланхолично констатирует Тисецкий. – Вам бы не помешало ознакомиться.

Я бросаю взгляд на обложку. И правда – «Управление гневом».

– Сейчас с этим замечательным изданием ознакомитесь вы, – с нарочитой суровостью сообщаю я. – Если не угомонитесь.

– Ну валяйте, – соглашается он. – Добейте меня, пусть психолог увидит, что вы опасны для общества. Так и представляю: она возвращается, а я тут валяюсь в отключке.

Я отшвыриваю «Управление гневом» и выбираю из кучи книг на полу самую маленькую.

– Раз вы такой хлипкий, я лучше вот этим вас сейчас приложу. – Я невольно изучаю обложку. – «Женская логика» называется.

– О, давайте, – Тисецкий оживляется, – будет довольно символично. Если не возражаете, я все это даже на телефон сниму. Для истории. Ну, и чтобы психолог заодно смогла полюбоваться.

Он включает на мобильнике камеру, направляет на меня. Я сразу подбираюсь. Мне вот только компромата для полного счастья не хватало.

– Хорошая, должно быть, книга, – спокойным голосом говорю я. – Полезная.

Аккуратно сложив «Женскую логику» на стол, я с гордым видом возвращаюсь в кресло, докрашиваю рисунок.

В кабинет вплывает психолог.

– Извините, что так долго. Фотограф немного увлекся, сказал, что у него давненько такой сочной фактуры не было. – Психолог смущенно хихикает.

Тисецкий тут же убирает мобильник, а я пересаживаюсь к нему на диван, освобождая кресло для психолога.

– Так-так, ну давайте сюда свои работы, – просит психолог, плюхаясь на свое место. – Крайне любопытно взглянуть, что у вас получилось.

Я первая протягиваю ей свое чудо-дерево. Руки чуть дрожат от волнения, сердце колотится часто-часто. Честное слово, я уже лет сто так не волновалась.

Психолог внимательно оглядывает мой рисунок и, поджав губы, качает головой.

– Проблемы, конечно, видны невооруженным глазом, – сообщает она с мрачной интонацией.

– Какие проблемы? – Я судорожно сглатываю.

– Дерево же олицетворяет вас, – с умным видом заявляет психолог. – А вы, вон, какой толстый ствол нарисовали. Не ствол, а прямо башня какая-то. Вам гибкости не хватает, легкости. Ветер дунет – вы сломаетесь. А все из-за того, что хотите казаться сильной. И листья у вас странные, похожи на лопухи. Вы за ними солнца не видите. Ваш рисунок демонстрирует, что вы пытаетесь закрыться от потенциальных опасностей, а в итоге как в подвале: ни радости, ни веселья.

– У меня в жизни полно радостей, – пытаюсь спорить я. – И веселья тоже достаточно. Я вообще человек позитивный.

Тисецкий хмыкает.

– Еще и разных плодов на дерево налепили, – вдохновенно продолжает психолог. – Вы как будто пытаетесь везде успеть, бежите одновременно за тремя зайцами. Бедный ваш ребенок! Нелегко ему приходится с такой мамой.

Я краснею и вжимаюсь в диван.

– А у вас что вышло? – Психолог, к счастью, спешит переключиться на Тисецкого. Тот с гордостью вручает ей нарисованную мною сакуру.

Хм, даже интересно, как она до этого рисунка докопается. Я вся обращаюсь в слух.

Психолог цокает языком и тут же кладет рисунок Тисецкого передо мной.

– Вот, полюбуйтесь! – радостно произносит она. – Рисунок психологически здорового человека. Ствол у дерева гибкий, ветви легкие. А крона какая хорошая! Заметно, что человек не циклится на мелочах, не вырисовывает каждый листик. И явно не достает ребенка мелкими придирками, как вы.

– Я не достаю дочь придирками.

– Вам это только кажется! – возражает психолог. – Близкие явно задыхаются от вашей дотошности. Кстати, а с мужем вы почему развелись?

– Мы не сошлись характерами, – с трудом выдавливаю я.

– А, ну понятно. – Психолог еще больше воодушевляется. – Мужчины плохо переносят женскую дотошность.

– Это точно, – подтверждает Тисецкий с ухмылкой. – Жить с занудой – то еще удовольствие.

Вот он-то куда лезет? Помалкивал бы. Мне мучительно хочется вскочить и раскидать по кабинету карандаши и бумагу. А еще заодно пнуть стол.

– Хорошо, я все поняла, – через силу скрежещу я. – Отныне буду следить за собой, чтобы никого не доставать. Большое спасибо за обратную связь.

Я надеюсь, что психолог теперь отвяжется. Наивная!

– Я вам сейчас дам дневник самонаблюдения, чтобы было легче работать над собой. – Психолог выбирается из кресла, подходит к шкафу. – У меня есть прекрасный. Будете каждый день заполнять, а на следующей консультации покажете мне.

– Это обязательно?

– Разумеется!

Вернувшись к столу, она протягивает мне какой-то журнальчик.

– Там еще на каждой странице небольшая раскраска-антистресс, – хвастает психолог. – Вы получите невероятное удовольствие.

– А ему дневник? – Я киваю на Тисецкого.

– Мне не нужно, – с самовлюбленной улыбкой отказывается он. – Я идеален.

– Да, вам не надо, – соглашается психолог. – Но на следующую консультацию все равно приходите. А так же не забудьте, что в понедельник вас ждет у себя социальный педагог.

– Мы можем идти? – Тисецкий тут же поднимается.

– Вы – да, – психолог подобострастно улыбается, – а вот с мамой Смирновой мы еще немного пообщаемся.

Я с большим трудом удерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Тисецкий смотрит на меня с жалостью, но ничего не говорит. Сцапав с вешалки куртку, быстро выходит.

Психолог снова копается в шкафу.

– У меня есть для вас одна хорошая книга. Надо только вспомнить, куда я ее засунула. Идите сюда, помогите.

Я подхожу.

– Сейчас я приподниму вот эту гору книг, а вы, пожалуйста, вытащите из-под них коробку, – просит психолог. – Только осторожно, чтобы она не развалилась.

– Хорошо.

Психолог подсовывает руки под лежащие хаотично книжки, пробует их поднять, часть книг сыпется на пол. Одна больно тюкает мне по ноге.

– Тяните коробку! – натужно сипит психолог. – Быстрей.

Коробка, про которую она говорит, больше похожа на ящик, обитый бархатом. Я скорей стаскиваю ее с полки. Тяжелая!

– Поставьте на пол, – разрешает психолог, запихивая гору вытащенных книг обратно.

Я подчиняюсь. Психолог присаживается рядом с коробкой, снимает крышку. Коробка под завязку забита старыми открытками.

– Ой, гляньте, какая милота! – взвизгивает психолог, вытащив одну из открыток – с зайцем.

Потом она достает еще несколько открыток, внимательно разглядывает. Я терпеливо дожидаюсь, когда она вспомнит обо мне. Проходит минут пять.

– Вот же раньше открытки делали. С душой. Не то, что сейчас. – Психолог наконец отрывается от коробки, с недоумением смотрит на меня. – Ах, да, книги! – Она снова открывает шкаф, снова там копается.

Я понимаю, что мне представился отличный шанс сбежать. Но, разумеется, не двигаюсь с места. Я с детства излишне добросовестная. В школе я училась на одни пятерки (боялась огорчить родителей и учителей), да и универ окончила с красным дипломом. У меня точно в наличии «синдром отличника», будь он неладен.

– Нашла! – еще минут через пять сообщает психолог и, вынырнув из шкафа, протягивает мне целых две книги.

На одной написано «Не одинокая, а свободная». Другая называется «Он меня бросил: переживаем развод мужественно».