Полет в неизвестность

Глава 9

Как я уже говорил ранее, ни ставший рейхсминистром авиации Геринг, ни Мильх, назначенный статс-секретарем и заместителем министра, так и не смогли (или не захотели) определиться с моим статусом и найти мне место во вновь создаваемых военно-воздушных силах. Целый год и Гитлер не знал, где бы найти пристанище моей должности личного пилота рейхсканцлера Германии и фюрера немецкого народа. Он и слышать не хотел о том, чтобы подчинить меня Герингу. Наконец, в январе тридцать четвертого он принял решение о создании особой авиационной эскадрильи, предназначенной для обслуживания только высшего руководства страны. Специальным указом рейхсканцлера на должность командира этой авиаэскадрильи в звании майора авиации был назначен я.

Между тем юридически иерархия моего подчинения так и не была прояснена. Я ведь не числился в штате возрождаемых люфтваффе, был также уволен из «Люфтганзы», следовательно, не мог получать ни там ни там денежного содержания. Рейхсминистр Ламмерс, управлявший рейхсканцелярией, предложил Гитлеру считать меня на государственной гражданской службе и подчинить мою авиаэскадрилью ему. Гитлер возмутился и заявил в присутствии Ламмерса, Гесса, Гиммлера и меня в том смысле, что Баур – человек военный, старый солдат и заниматься всякой канцелярщиной ему не с руки. Он приказал Гиммлеру зачислить меня в СС, куда на баланс передать и всю технику с личным составом моей эскадрильи. Такой поворот событий устроил многих. Гитлер, таким образом, сохранил надо мной единоличное руководство, оградив меня и моих людей от поползновения Геринга. Гиммлер был удовлетворен тем, что в СС появилась возможность развивать авиацию, не подчиненную Герингу. Да и в целом Гиммлер, побаивавшийся Геринга, был очень доволен, что всесильному рейхсминистру утерли нос и сделал это сам Гитлер. Для меня сохранялась относительная свобода в выборе кадровых и технических решений при единоличном подчинении фюреру.

Конечно, Геринг и Мильх были крайне недовольны. Но это меня интересовало уже в последнюю очередь. Вскоре приказом Гиммлера мне было присвоено специальное звание штурмбаннфюрера СС и майора полиции, а все мои люди зачислялись в СС с соответствующими их должности званиями. Нас переодели в черную форму СС, которой я искренне гордился. Я договорился с Гиммлером о том, чтобы на форменных фуражках и пилотках разместили особые знаки военно-воздушных сил – парящий орел, несущий в когтях свастику.

Финансовые, кадровые и технические вопросы были решены, и я наконец приступил к формированию эскадрильи. Я подписал с концерном Юнкерса контракт о приобретении шести пассажирских Ju-52, надежных и испытанных машин, поставленных уже к лету тридцать четвертого года. Вскоре мы получили шесть самолетов «Шторьх» и два «Зибель», маленьких, но очень прочных машин, предназначенных для доставки спецпочты и курьеров фюрера и правительства, а также для обслуживания высших должностных лиц. В распоряжении Гитлера всегда находились три Ju-52. Личные самолеты указом фюрера предназначались также Герингу и Гессу. Вскоре этот список пополнился рейхсминистром пропаганды Геббельсом, рейхсфюрером СС Гиммлером, генералом Кейтелем и адмиралом Редером.

Интересный разговор по этому поводу как-то произошел между фюрером и Герингом, свидетелем которого по неволе оказался я. Геринг, получив утвержденный фюрером список высших руководителей, немедленно прибыл в рейхсканцелярию. В тот момент Гитлер вместе с Гофманом, Шпеером[16], Борманом и мной пили чай в саду внутреннего дворика. Геринг ворвался ураганом и, в раздражении потрясая списком, заявил:

– Мой фюрер! Почему в этом списке оказался я, министр авиации?! Неужели мне требуется для полетов особое разрешение?! И что, я не волен в выборе марки самолета?! Я, профессиональный пилот?!

– Дорогой Геринг, – примирительным тоном отвечал фюрер, успев, улыбаясь, подмигнуть мне, – не горячитесь так, вам это вредно. Да, отныне и вы будете летать только с моего разрешения и только на той машине, которая пройдет специальное испытание в отряде Баура. Я не могу допускать никаких случайностей и подвергать опасности жизнь и здоровье моего преемника и личного друга. Вы нужны Германии, дорогой Герман, и мне.

От таких слов Геринг растаял и на его лоснящейся от косметических кремов физиономии заиграла самодовольная улыбка.

Вот так, господа! Учитесь у фюрера уважать верных товарищей и друзей.

Надо сказать, с образованием специальной авиаэскадрильи у меня практически не осталось свободного времени. Мне приходилось отбирать лучших пилотов, бортинженеров и техников в «Люфтганзе», по всей Германии отыскивать самый квалифицированный инженерно-технический персонал по наземному обслуживанию и ремонту машин, обучать людей, налаживать график их посменной работы, добиваться создания им комфортных условий жизни и труда, достойной зарплаты.

Попасть к нам в авиаотряд было непросто. Кроме моего личного отбора кандидаты и все их родственники проходили тщательную проверку в полиции, а затем, после образования гестапо, в этом серьезном учреждении. От людей требовались не только профессионализм, дисциплинированность и высокая трудоспособность, но еще и определенные психологические достоинства: уравновешенный и неконфликтный характер, коммуникабельность, способность работать в коллективе, взаимовыручка и доброжелательность. Без ложной скромности скажу, мне за короткий срок удалось собрать практически идеальный коллектив, почти одиннадцать лет проработавший, как один отлаженный механизм.

На всех аэродромах, где базировались или приземлялись машины моей эскадрильи, наладили очень тщательную систему безопасности. Охрану каждого самолета поначалу несли караульные наряды в составе полицейских и эсэсовцев. Но с тридцать восьмого года охрану перепоручили только подразделениям СС со специально натренированными собаками. Ни один человек, включая охранников, не имел доступа ни в один самолет без моего личного письменного разрешения и без командира экипажа. Хотя враг предпринимал подобные попытки. Так, однажды представители абвера донесли о готовящемся акте террора против одного из лидеров рейха в Праге. Злоумышленники пытались установить в самолете взрывное устройство с часовым управлением. Мину обнаружила овчарка. Но диверсанты не знали, что в соответствии с моим приказом каждый самолет моей эскадрильи перед плановым полетом проходил двойную проверку. После завершения предыдущего полета машина проверялась самым тщательным образом экипажем и инженерно-технической службой аэродрома. Такой же проверке она подвергалась накануне нового полета, а затем поднималась в воздух, совершая тестовый полет над аэродромом, длившийся не менее получаса. Такие меры надежно перекрыли все пути проникновения к машинам и предотвращали акты террора.

С 1 сентября тридцать девятого года, со времени начала войны, все полеты с фюрером сопровождались дополнительными мерами безопасности. На борт моего самолета принималась группа специально подготовленных и хорошо вооруженных офицеров СД в составе 4–5 человек. Кроме того, нас сопровождали еще три самолета с отрядом личной охраны фюрера. Одна машина вылетала и садилась раньше нас, и отряд охранников заранее проверял условия безопасности на аэродроме. Затем приземлялись две другие машины. Когда же садились мы, полсотни натренированных охранников уже надежно блокировали все подходы к фюреру.

Вначале всю систему безопасности полетов фюрера разрабатывали мы с Гиммлером. Впоследствии, когда у рейхсфюрера СС значительно прибавилось работы и ответственности, этими проблемами я занимался с Раттенхубером, с которым у меня сложились добрые и самые теплые товарищеские отношения.

Наш второй медовый месяц с Доррит, длившийся почти семь месяцев, завершился так же неожиданно, как и начался. В начале апреля тридцать четвертого после непродолжительного улучшения ее самочувствия начался новый кризис болезни, затяжной и, как оказалось, последний. В известной степени виновником ухудшения, как считала Доррит, был я. Ранее я уже говорил, Доррит ненавидела нацистов, хотя хорошо относилась к фюреру и Герингу лично, дружила с Гофманом и его супругой. Ее раздражала, как она выражалась, «звериная и человеконенавистническая идеология» нацизма, самодовольство, чванство, безграмотность и тупость вождей НСДАП. Особенно отвратительны ей были Розенберг, Гесс, Гиммлер, Шауб.

Она упрашивала меня отказаться от работы с Гитлером, остаться в «Люфтганзе», честно служить интересам Германии, будучи уважаемым и всеми ценимым летчиком гражданской авиации. Никакие доводы о чрезвычайно высокой зарплате и особом социальном статусе нашей семьи при службе с Гитлером в расчет не принимались. Когда же я однажды вернулся домой в новой форме офицера СС, Доррит упала в обморок и двое суток находилась в бессознательном состоянии. День за днем Доррит медленно угасала. Она практически не вставала с постели, никого, кроме дочери, не узнавала. Ее лицо заострилось, а кожа постепенно приобрела пепельный оттенок. Брат Доррит и врачи, приезжавшие с ним из Берлина, утверждали, что ее дни сочтены, коллапс может наступить в любую минуту. Я тяжело переживал увядание супруги, моей любимой женщины, моего самого надежного друга. Дочь замкнулась в себе, часто тихо плакала в своей комнате, подолгу сидела рядом с матерью, гладила ее руки, о чем-то шептала.

Мама, моя добрая и терпеливая мама, все заботы о Доррит и внучке взяла на себя. Встречая меня, изредка наведывавшегося домой из-за загруженности по работе, она кормила меня, приговаривая:

– Доррит, конечно, прекрасная жена, мать и невестка. Но на все воля Божья. Дочь уже большая, ты еще молодой. У тебя вся жизнь впереди. Я уверена, ты еще будешь счастлив, а вместе с тобой и я, твоя искренне любящая мать.

Глава 10

В самом начале работы опергруппы Савельев столкнулся с несколькими, как ему казалось, неразрешимыми проблемами. Во-первых, приказ о сборе материалов, оборудования, машин, инструментов, приборов для вывоза в СССР представлялся ему сродни задаче «иди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что». Он, привыкший к точным цифрам и фактам, поначалу растерялся, не сумев поставить ясную задачу исследователям и инженерам. Первым пришел на выручку майор Снигирев. Савельев как-то поделился с ним своими сомнениями. Снигирев принес в кабинет начальника папку с входящими документами.

– Вот, глядите, Александр Васильевич.

Савельев читал постановления ГКО: от 28 марта 1945 года «О вывозе оборудования мастерской цветного литья в г. Рослау», от 31 мая 1945 года «О вывозе оборудования и металла с немецкого судостроительного завода акционерного общества “Гебрюдер Захсенберг” в г. Рослау на Эльбе на завод № 497 НКСП в г. Севастополь», от 8 июня 1945 года «О вывозе оборудования с различных заводов, расположенных в гг. Рослау, Каменец, Гюстров, Варнемюнде, Рейхенберг, Виттенберг, Ландесгут, Штральзунд на предприятия Наркомсудпрома».

– Думаю, Александр Васильевич, с этого и надо начать. Ведь скоро все равно здесь появятся конкретные исполнители этих документов. Так мы хоть начнем до них.

Окончательно сомнения Савельева рассеялись после его встречи с гражданской частью опергруппы, вернее, с ее исследовательско-инженерным составом. В спешке сборов Барышникову и Савельеву так и не удалось в Москве познакомиться с представителями научно-исследовательских и испытательных институтов, знакомство произошло в Рослау. Перед встречей Савельев тщательно изучил их личные дела, узнав, что большинство сидели по 58-й статье, работали в шарашках[17], у некоторых судимость не была снята. Но на первое совещание он пригласил только старших от институтов, полагая, что проку от собрания четырех десятков специалистов будет мало.

Савельев называл фамилию и должность присутствовавших, поглядывая в их личные дела.

– Кудрявцев Андрей Емельянович, кандидат технических наук, ведущий инженер ЦАГИ, специалист в аэродинамике.

Со стула поднялся высокий тощий человек с большими залысинами и кожей табачного цвета. Глубоко сидевшие карие глаза выражали глубочайшую усталость и душевную боль. На вид ему было далеко за шестьдесят, а на самом деле сорок. Из дворян. По личному указанию Абакумова его полуживого нашли в лагере под Вуктылом в Коми, наскоро подлечили, подкормили и включили в савельевскую опергруппу.

– Зебурх Натан Самуилович, кандидат химических наук, ведущий специалист ВИАМа, известный химик-материаловед.

Известный химик, маленький, кругленький, с улыбкой на полном румяном лице приветствовал присутствовавших легким поклоном кудрявой головы. На нем был дорогой шерстяной костюм темно-синего цвета в рубчик, белая рубашка с модным галстуком и золотыми запонками. Молодой, всего тридцать три. Но тоже сидел, правда, в шарашке, правда, недолго, всего год без малого.

– Хлебников Глеб Сергеевич, ведущий инженер ЦИАМа, специалист по авиамоторам.

«Где-то я его видел. Точно, перед войной, в тридцать восьмом, на научной конференции в Ленинграде. Он там с докладом выступал, раскритиковав авиамоторные предприятия за неудачную компоновку двигателей, которые трудно снимать при ремонте, затрачивая драгоценное время». Видимо, после этого его и взяли. Сидел в Карелии, затем шарашка, условно-досрочное освобождение по ходатайству «Смерша». Мужчина лет сорока пяти, высокий, крепкого телосложения, с крупными чертами лица, волевым подбородком и добрыми, умными глазами.

– Глеб Сергеевич, – осторожно спросил Савельев, – вы, случаем, не выступали в Ленинграде на научной конференции по двигателям в тридцать восьмом?

– В тридцать седьмом, в октябре, гражданин подполковник.

«Гражданином» словно обухом огрело Савельева. Он чуть не вспылил, но сдержался.

– Глеб Сергеевич, мы тут все граждане СССР. И я гражданин не более, чем вы. Давайте договоримся, опергруппа – не лагерь и не тюрьма, будем по имени-отчеству либо по званию, но с «товарищ».

– Я-то, Александр Васильевич, – слегка раскрепостившись, ответил Хлебников, – знаю вас и уважаю вашу позицию. Боюсь, не получится у нас, нам ведь тут каждый день обратное твердят.

– Кто и что твердит?

– Ваш заместитель, майор Бурляев. Он напоминает нам регулярно, кто мы: временно отпущенные зэки, но все равно враги.

– Разберемся, – недовольно буркнул Савельев. – Годенков Алексей Никитич, инженер ЛИИ.

Пожилой, невысокого роста, плотный, умное, интеллигентное лицо. Не сидел. Работал с Чкаловым.

– Лобов Сергей Васильевич, майор технической службы, инженер-испытатель НИИ ВВС.

Лобов в НИИ считался доводчиком, специалистом по сбору, систематизации, грамотному оформлению замечаний летчиков-испытателей на новую машину и доведению рекламаций до конструкторов и заводских изготовителей. Его не любили конструкторы и заводчане, но высоко ценили летчики, многим из которых он спас жизнь. Военная форма сидела на нем, человеке по духу сугубо штатском и уже немолодом для майорского звания, мешковато. Но два ряда орденских планок говорили о многом.

– Кутяйкин Михаил Петрович, майор, летчик-испытатель НИИ ВВС.

Молодой, красивый, горячий. Грудь в орденах. Бывший командир истребительного полка, воевал на МиГах, ЛаГГах, американских «Аэрокобрах». Одним словом – герой.

– Товарищ подполковник, разрешите вопрос?

– Разрешаю. – Савельев невольно улыбнулся грозному виду Кутяйкина.

– Почему меня, боевого офицера, направили сюда, на тыловую, так сказать, работу, а не на Восток, где мои товарищи готовятся громить японцев? Это несправедливо!

– Руководство, товарищ майор, хорошо знает, кто лучший летчик, чей опыт нужен в деле изучения техники противника и создания современных машин. Полагаю, вам оказана большая честь участвовать в этой очень важной государственной работе. Думаю также, вас готовят к учебе в Академии ВВС.

Кутяйкин от смущения и гордости покраснел.

– Спасибо, товарищ подполковник. Можете полностью положиться на меня.

После совещания Савельев вышел покурить и увидел одиноко сидящего на лавочке с папиросой Хлебникова.

– Позволите присесть рядом, Глеб Сергеевич?

– Сочту за честь, Александр Васильевич. – Хлебников слегка подвинулся.

– Глеб Сергеевич, вы единственный здесь человек, с которым я хоть и шапочно, но знаком. Мне нужен дельный совет.

– Буду рад помочь, если смогу, конечно.

– С чего вы посоветуете начать поисковую работу?

– А, вот вы о чем. Думаю, надо начинать с поиска конструкторов, инженеров, одним словом, специалистов фирмы Юнкерса. И документации, конечно. А во-вторых, искать самый последний форсированный двигатель Jumo-004F и более мощный Jumo-0012. Знаю точно, один двигатель попал к американцам. Но немцы всегда изготовляли несколько штук. Уверен, он точно в Дессау, ну, или где-то рядом.

– А почему именно эти двигатели?

– Потому, Александр Васильевич, что Arado-234B2 – единственный реактивный бомбардировщик в мире с двигателем Jumo-004F, который немцы сумели изготавливать серийно.

– И что, настолько хороша машина?

– Да как вам сказать? Дело в том, что все немецкие серийно выпускавшиеся реактивные самолеты, в том числе истребители Me-163, Me-262, He-162, бомбардировщик Arado-234B2, конструировались и изготавливались по методу проб и ошибок, в спешке, зачастую неверно определяя типологию машин. Например, Arado прекрасно зарекомендовал себя в качестве разведчика, но бомбардировщиком оказался никаким. Малый объем фюзеляжа не позволил создать в машине бомбоотсек, бомбы пришлось размещать на внешних подвесках, что снизило ее скоростные качества. В экипаже не было штурмана-оператора бомбогруза, а это ухудшило возможности прицельного бомбометания. Более того, самолет вообще не имел никакого оборонительного вооружения, и практика показала, что скорость не гарантирует неуязвимость от неприятельских истребителей с поршневым двигателем. И наши МиГи, Яки, ЛаГГи, и «Спитфайеры», и «Аэрокобры» успешно сбивали эти реактивные машины. Немцы, правда, к концу войны изготовили варианты этой машины с четырьмя двигателями и пушечным вооружением, но было уже поздно.

– Ну а что двигатель?

– А форсированный двигатель Jumo-004F, должен вам сказать, взаправду очень хорош. Экономичен, безопасен, надежен. У нас ведь боятся правду-матку. Не признают немецкого превосходства в авиации, и особенно в авиамоторостроении, не желают учиться у немцев. Ох, что-то меня опять понесло по 58-й. Ну, как пить дать, припаяют новый срок!

– Да хватит вам, Глеб Сергеевич, ерничать. Сами знаете, сам Абакумов за вас хлопотал. Кто припаяет?

– Ну так вот. Ежели мы найдем этот двигатель или конструкторскую документацию на него, будьте уверены, на его основе мы создадим целую линейку более совершенных турбореактивных двигателей для всех типов самолетов, от истребителя и штурмовика до бомбардировщика, разведчика и транспортника. И сэкономим при этом десятки миллионов народных рублей.

– Спасибо, Глеб Сергеевич. Вот вы с майором Снигиревым и займетесь поисками двигателя, а заодно и документацией. Спасибо за помощь.

Глава 11

Послеоперационный период проходил тяжело. Рана кровоточила и гноилась. Держалась самая отвратительная температура – 37,2. Баур, терпеливо переносивший фантомные боли в ноге, периодически впадал в забытье. Но многолетнее занятие спортом, здоровый образ жизни без табака и алкоголя (хотя он любил выпить по праздникам с близкими родственниками и друзьями), железная воля, упорство и неукротимое желание выжить во что бы то ни стало делали свое дело. Его здоровое сердце и крепкий организм упрямо боролись с недугом. Безусловно, ему помогал медперсонал лагерного госпиталя. Ежедневные инъекции антибиотиков и новокаина, чистка раны растворами и перевязки, усиленное питание – можно ли было все это представить в гитлеровских лагерях в отношении советских солдат и офицеров? Но Баур об этом и не думал, полагая, что русские медики должны были считать за высокую честь лечить и обслуживать его, личного пилота Гитлера, одного из лучших пилотов Германии, группенфюрера СС и генерал-лейтенанта полиции.

Он ни минуты не сомневался в истинности гитлеровского похода на Восток, в правомерности уничтожения русских городов и сел, гибели и порабощении миллионов советских граждан. Он, еще полуживой, медленно осознававший неволю военнопленного, продолжал оставаться убежденным нацистом, готовым, если это станет возможным, вновь встать в ряды великой армии германского народа и сокрушать всех ее врагов во имя бессмертной идеи фюрера об избранности арийской нации, о созидании могучего и несокрушимого рейха с лучшими в мире культурой, наукой и техникой. Он был убежден в возрождении своей страны, в скором развале союзнической коалиции. И эти вера, убежденность и надежда придавали ему дополнительные силы.

До середины июня Баур написал восемь писем: три жене, два матери, по одному сестре, зятю и своему мюнхенскому адвокату Бюхнеру, которого просил осуществлять юридический надзор за недвижимой собственностью его семьи и иметь отношения с американскими оккупационными властями. Супруге и матери он дал наказ в случае форс-мажорных обстоятельств перебраться в их новый дом в Ампфинге, приобретенный в сорок втором году. А если и там возникнут проблемы, переехать в Кемтен, в Австрийских Альпах, где незадолго до начала войны, летом тридцать девятого, ему бесплатно досталось шале, ранее принадлежавшее одному богатому еврею, погибшему в Аушвице. Это был личный подарок Гиммлера. Ни на одно из писем он не получил ответа и однажды, во время очередного прихода к нему капитана НКВД с каким-то новым опросным листом, спросил:

– Господин капитан, почему я не получаю ответов на мои письма родственникам? За месяц я их отправил восемь. Неужели так плохо работает почта союзников?

Капитан, бросив мрачный взгляд на Баура, нехотя ответил: