Всё о моем паспорте. Внутренние рецензии истинных шедевров

ПРЕДИСЛОВИЕ

Многие, узнав, откуда я, спрашивают, какой у меня паспорт. Почти каждый жаждет увидеть документ. Наверное, чтобы убедиться, только в чем? Думаю, важен статус. И ведь тебя надолго не хватит отбиваться.

Кажется, если расскажешь, кто ты, что ты и откуда, пропадет обаяние загадочности. Не раз вертели пальцем у виска, когда я говорил о себе правду. Имя, одежда, имидж, знакомства, регалии, достижения, связи, словно определяют твое существование. И ведь нет единого ответа. К сожалению, не все это понимают, потому что решают подстроить, если не мир, то людей под себя. Как будто это не одно и то же.

Каталогизация же в большей степени может или должна раздражать думающего человека. Я так считаю, потому что, если тебя определили, значит, ты не совсем свободный человек. Это даже не твое второе «Я», а навязанное «Я», придуманное за тебя помимо тебя. В общем, подобной литературы полно. Тебе даже незачем знать, к какому типу людей ты относишься. Зачем? Просто живи. Если бы еще понять, как это просто, и как жить, правда? На тебя вешают ярлык, знак качества-некачества – и он прилипает. Лев Толстой всегда неудомевал на предмет того, что критики знают о нем больше, чем он сам о себе. Возможно, ни он, ни я не исключение.

Как признать, что ты относишься к определенному психотипу, что ты представляешь какую-то социальную группу, определенный уровень развития? И ведь ты знаешь, что эти составляющие и делают тебя уникальным. Или наоборот? Действительно? Ты уникален? Неужели придется разъяснять?

Некоторые даже не подозревают, что у моей страны раньше был выход к морю. Что история, что география, что мышление, что источник наших знаний оказываются всего лишь частью игры воображения. В это можно верить. Это можно представить.

О чем это я? Такие обходные маневры. Безусловно. Мне сложно воспринимать буквально многие слова, которые якобы доказывают конкретность. Я всегда слышу искажение, искривление, излом. Вот человек, который сидит на кассе. Разве он мечтал об этом? Хорошо, если учится и у него есть мечта вырваться из этой лавки. А если нет? А если он в возрасте? Ты поверишь, что он студент?

Снова ушел в дебри. Превосходно. В энциклопедических и прочих словарях многое не совсем точно. О достоверности говорить не приходится. И тут такое, почти экзотическое, как любовь одного из героев Леонида Андреева к негритянкам.

Я, наверное, не верю в достоверность слов. Когда начинают цитировать, что «вначале было слово», сразу же хочется уточнить, где, откуда, почему. И ведь есть защитная дверь, за которую запрещено заходить даже мысленно.

И таких вещей-дверей полно. Мы не знаем источник. Слово ли было первым? Или образ? Вы, когда о ком-то говорите, думаете словами или образами? Вот-вот. Во сне вам говорят словами? Или вы во сне говорите членораздельно? Часто ли вы просыпались и хотели записать мысль? Нет, дело не в словарном запасе. Попробовали? И как?.. Так что было вначале? Я тоже верил в эти сказки. И выражение, что «неописуемо», что «нет слов», о чем-то говорит? Снова нужно читать, да? Или восторгаться хорошей сюжетной литературой, да? Где она? Есть книги, принудительным чтением которых я заменял бы смертную казнь. Выбирайте – «Улисс» или «Очарованная душа»?

Как же я его получил, мой паспорт? Кроме стыдливо улыбающегося лица на фотографии ничего нет. Ни адреса. Ни группы крови. Ни семьи. Чистый, стерильный документ. Наверное, он то, что я решил о себе сказать. Может быть, рукопись и является моим паспортом. Разве я принадлежу к чему-то конкретному: стране, народу, человечеству, профессии, себе? А ведь кому-то в его воображении, в его понимании принадлежу, независимо от меня.

Я не могу утверждать ничего подобного, потому что ключ к жизни, доказательство жизни, документ, протокол моего существования – это текст. Только текст. Ничего, кроме текста. И ведь никакого секрета нет.

Токсичные рецензии Гумбера Окэ

Их стыдно было бы публиковать, загляни только в конец рукописи: «Марград-Дарбург-Метрональдс – 2023, 2037». Выйди они из-под моего пера или вернее руки, тоже. Но краснеть не мне. А месть убедительна.

Сейчас слово «перо», наверное, даже для заключенных считается анахронизмом арго холодного оружия, или его призрака. Но сладость и зависть не так далеки друг от друга. Поэтому, когда я наткнулся на заметки старого лектора, меня охватил ужас, потому что в темных углах наших комнат мы смелы и порочны. На свету же приличны и опрятны. Лектор Гумбер Окэ на деле был не столько робким и трусливым, сколько издерганным рецензентом книг дурного поклея, как замечала наша общая любовница Влада Владьевна.

С нею мы познакомились на Сочинительских курсах им. Короленко-Мемлаева. Может, что и путаю. Мастера-аптекари были малоизвестны, хоть и обещали предоставить рецепт создания бестселлера. У каждого из них числилось по дюжине книг и не меньшее количество регалий. Я читал мою развратную поэму «Лжец и подлец», где два героя противостоят друг другу в науке зла. Первая глава была посвящена их знакомству. Позже они спорят друг с другом, рассказывая о своих подвигах. Завершается тем, что они заключают пари.

Моих цеховых коллег воротило от моего сочинения. Подруга не могла понять, как можно писать так гадко и мерзко, сгущая краски, хотя я старался выражаться намеками. Нет более убедительной прозы, когда ты не точен, когда ты не выговорен. Мой страх заключался в том, что поэму нужно было закончить классическим финалом, например, герои влюбляются в своих жертв и становятся на путь исправления.

Был у меня и модный ход, когда оба персонажа осознают, что они неравнодушны друг к другу. Такое было приемлемо. И такое даже покупали. Было предложено переделать поэму в пьесу. Но я не хотел, чтобы мой Дориан и мой Домиан стали лучше в нравственном или моральном плане. Я каждого оставил перед бездной того зла, которое они могут причинить людям.

Я читал поэму. И вечером меня пригласили в гости, где и оказалась Влада. Как выяснилось, она давно ко мне присматривалась. И сразу заявила, что я не похож на моего лжеца и подлеца. В ней было нечто предельно простое и в тоже время притягательное. Мы вышли в коридор, где она от обсуждения отрывка моей поэмы перешла к откровенному разговору, в котором и призналась, какие строки ее завели. Она попросила их повторить вслух, и пока я вспоминал и повторял, она опустилась на колени и справилась с моим ремнем, от чего мне пришлось удивиться, потому что моя девушка даже через три месяца наших отношений не разобралась в механизме. Поэтому заставляла раздеваться самостоятельно. От таких установок пропадала интимность. И желание уже было не то.

Влада снесла несколько барьеров сразу: быстрое знакомство, флирт, томные взгляды, робкий поцелуй, долгие лобзания и бляха моего ремня. Могу и исказить. Вдруг ничего подобного в реальности и не было.

Когда мы вернулись в комнату, я уже не думал о поэме.

Проснулся у Влады, когда она разговаривала с мужем по телефону. Меня это вначале напугало. Потом я насторожился. При этом Влада описывала, как я выгляжу, чем хорош и как мы провели эту ночь: досконально, выверено, точно. Выражалась она лестно, но вульгарно. Рука ее шарила под одеялом. Потом, когда надоело держать телефон, она поменяла руку.

По ее тону выходило так, что такие разговоры с мужем у них не новы. Но я увлекся.

У Влады Владьевны с мужем все давно было обговорено. Их чувства на словах не остыли, а на деле они устали друг от друга. По уровню откровенности они превысили действительное число постоянных любовников. Каждый знал их адреса и телефоны. Своеобразная социальная сеть для полусвингеров.

Так в доме Влады появился Гумбер Окэ, как давний приятель их семьи. Влада рассказывала, что он еще до свободных отношений с мужем к ней приставал, но она старалась избегать его внимания. Тут она решилась. К сожалению, Гумбер и по возрасту недалеко ушел от мужа Влады (разница с мужем в тридцать лет), и по пристрастиям. Гумбер заводился только на публике и в людных местах. Опасность, что их поймают с поличным, его вдохновляла. И к тому же он был ярым содомитом. Владу заставлял носить прозрачные широкие платья, после чего приглашал на прогулку в парк или на аллею, где уже облюбовал удобное дерево или куст. Влада признавалась, что это было единственное, что ей нравилось в нем.

Вскоре Гумбер ушел в свои лекции, чему посвящал свободное время, буквально став одержимым. Мыслил он и совращал извращенную Владу, одновременно обдумывая текст. И с тех пор словно запрограммировал Владу на чтение текстов. Ни ругательства, ни грубые выражения ей уже не приносили удовольствие. А вот чтение стихов, отрывков, цитирование стало ее болезнью. Стоит признаться, что я, будучи ненавистником чтения собственных строк, вынужденно заучил «Лжеца и подлеца» наизусть.

Высшим пилотажем считалось, если я успевал прочесть три главы из поэмы, к которой я окончательно охладел, как только Влада подымала голову, расплываясь в улыбке. Моих текстов не хватало. При всем желании писать много, я был истощен и морально, и физически. Как только Влада возвращалась к мужу, я закрывался у себя в квартире на трое суток. Меня тошнило от людей, от общения с ним, от женщин, от творчества. Я хотел только спать.

В одно лето, когда я был близок к помешательству, о котором, наверное, грезят многие поэты, чего мне на самом деле никогда не хотелось, мне было тяжело сосредоточиться даже на одной мысли, чтобы я не чувствовал или дрожь, или страх, или тревогу, поэтому когда Влада пригласила к себе, я ухватился за эту идею, как за возможность изменить обстановку. Влада только купила квартиру, и кругом были разбросаны вещи, но одну комнату она обставила. Вкус ее оставлял желать лучшего. Влада по привычке потянулась ко мне, но я заявил, что мне не хотелось бы читать ничего из своего. Влада нашла сборник поэтки за восемьдесят, которую, допустим, звали Адлерберг, а она ее ласкательно величала Ани-Ади, как малолетнюю, потому что той так нравилось. Тщательное описание менструального цикла, точнее, его завершение, как если бы человек писал об отрубленной ноге, произвели самое бурное впечатление. Но секс в тот вечер с Владой был ужасным. Кровавые строки Ани-Ади никак не вылетали из головы.

Чтобы отвлечься, прижавшись к пульсирующей вене на мягкой шейке Влады, самом трогательном месте, я заговорил вначале о посторонних, а потом о знакомых людях. Влада, словно в отместку за испорченный вечер, вспомнила своих любовников, признавшись, что от всех отвязалась и отказалась, кроме меня и Гумбера.

Они теперь читают, перечитывают и редактирую его рецензии, которые, может быть, как говорила Влада, он опубликует под заголовком… Но она запуталась, или я пропустил мимо ушей, уловив в тот момент, как выражается Набоков, странную пульсацию. Это было сродни сокровению, когда ты убеждаешься, нет, не так, когда ты уверен, что чтение и творчество теперь неразрывно связаны с эротическим подтекстом. И этому озарению предшествовало нечто, нечто уже свершенное ранее, что я упустил…

Пока же, поглаживая нежную ткань руки Влады, из-за своей отвлеченности я согласился прочесть с нею несколько отрывков из солярных текстов старого лектора.

До чего же грязно и хвастливо выражался этот старый профессор Гумбер Окэ. Сколько самолюбования. Сколько пошлости. У меня сложилось впечатление, что он писал не о книгах, а о себе. И я словно заразился этой болезнью. Влада читала эти жуткие рецензии, а я овладевал ею. И не мог понять, в каком мире жил этот сумасшедший рецензент? И как ему удавалось скрывать своих несуществующих жен от Влады? А как она не заметила груду несостыковок в его текстах, порой насыщенных абсурдом?

Наверное, стоит обратить внимание на то, что Кулакович Влада Владьевна успела мне объяснить. Дориана Кроленко – это не что иное, как псевдоним первой и единственной супружницы Гумбера – Дорины Дарьевны Куликович. Города, представленные в текстах, такие как Дарбург, Марград и Метрональдс, по-видимому, аналогия со шкловским Гамбургом, пастернаковским Марбургом и, соответственно, старопрестольной Москвой. Другие сопоставления, встречающиеся в рецензиях, мне обнаружить не удалось.

Что касается стран, языков и наций, то здесь сложнее. Тантрия, Евгетия, Тринния, Астрания, Триммория, Евдария и Тристия. – своеобразное подмигивание рецензента, мол, встреча и разговор происходят тет-а-тет.

Также часто упоминаются фамилии неизвестных авторов, например, Артур Гауэр, Борис Белкин-Борхес и Дмитрий Даль. В фантастической природе их рождения, в их мистификации существования сомневаться не приходится.

Влада не раз обращала внимание на то, что Гумбер смешивал некое пойло «Табуретовка» с сигаретами «Графиня де Монте-Кристо» и наркотиками «Иф», «Геронал» и «Словарин». Последние три элемента в жизни старого лектора представляются сомнительными. В первом же случае, возможно профессор пристрастился к тому, чтобы у себя на даче в д. Пьемонтьево гнать приличный конфетный самогон.

Уже через неделю, когда мне осточертело слушать уничижительные сравнения в свой адрес по отношению с Гумбером Окэ, я избавил Владу Кулакович от этих токсичных рецензий. Целая папка самых дерзких и откровенных писем, среди которых были обнаружены «Черновые лекции» и «Оборотный дневник», благодаря которым в каком-то смысле удалось разобрать мутные опусы его рецензий, представ перед моим взором, находились в моих владениях, в моих руках. Мое любопытство не знало пределов. Что же там такого сокровенного, что она не умолкала? Мне, если я не болен, нужно знать. Надеюсь, никто больше не заразится.

Но в тайне тантрического алфавита, представленного в «Кинотекстаре», я так и не разобрался.

ЭПИТАФИЯ СМЕРТИ

Рассказы-антиутопии

О, Услада моих нищебродских желез. Через такие дебри смыслов и ассоциаций не пройдет и святой. Какое уж тут дело чёрту? Пожалел бы читателя, может быть, на что сборник и сгодился.

Привязаться можно к названию сборника – «Эпитафия смерти». Что это такое? Эпитафию ли пишет Смерть, или над Смертью возносится эпитафия? Такие мысли посещают при ознакомлении. В первом случае еще можно понять, будто сама Смерть настрочила эпитафию, но кому, для кого, зачем? Во втором стихийный парадокс: кто может поставить на Смерти точку, если Смерть сама, как явление, таковой оказывается? Речи о том, что Смерть – это затяжной сон, всего лишь фигура речи. Любое утверждение может восприниматься, как галлюцинация или фантастический вымысел. И как Смерть может умереть? Это же чистейшей воды абсурд.

О, Услада, как ты могла связаться с этим недомерком? Ни воли, ни характера. Как ты говоришь – «мальчик», «мой малыш». Для меня это слишком. Может, тебя и радует такое. Но пусть.

В сборнике (эм, неизвестного) «Эпитафия смерти» всего восемь рассказов: «Цезарева клятва», одноименный текст названия, «Таблетовка счастья», «Исповедь Герострата» (часть всего сборника основана на именах, которые нас к чему бы то ни было отсылают – бред), «Усопшие во тьме», «Маска Морфелиуса» (он, к слову, появится еще в одном сборнике, видимо, приятели знатного свойства), «Сквозная речь» и «Тлетворные дети».

Расположение рассказов само по себе вызывает вопрос, что говорить о содержании. Открывает сборник «Маска Морфелиуса», она же «Смерть учителя», где все вертится и трется вокруг клятых снов и утопического будущего. Герой совершенно неправдоподобен, нереален: многое знает, но при этом хуже школьника. Его речи полны общеизвестных мест, ничего, по-своему, не значащих. За жизнь, большую века, как мне кажется, мудрость волей-неволей проявляется. Те же вопросы к вампирским фильмам: сценаристы пишут на коленке. Таких героев, как в «Маске Морфелиуса», не бывает, чтобы были настолько инфантильными, что со всех сторон их пинают.

Кому-то они все равно дают сдачи. «Цезареву клятву» я даже не осилил. «Эпитафия смерти» – но никто не умер. «Усопшие во тьме» – мы все такие.

В печати отказать. Пусть шлет на альтернативные ресурсы. Советую премию «Словоед» и платформу «Раддар».

ВЫБОР СНОВ

Рассказы-утопии

Ох, Услада, как тяжко приходится вычитывать всякое барахло. Хочу уткнуться в твое непечатное место и забыться. Но такое не читай. Советовал бы другую книгу. Пусть твой аромат запечатлеет мое обоняние, а слух разнежит твой голос, чтение которого высшее, что может быть хвалой для мужчины. Если ты добавишь несколько грязных слов, то мне будет утешением за такое мучение.

Проще бы назвать сборник «Версией снов», хотя тут не столько речь о самих снах, сколько о докторе Снов, точнее Морфине, который находит «путешественников», знала бы где, – во сне. Они перепрыгивают из одного больного тела, готового вот-вот умереть, в другое. Иногда вселяются в тех, кто, как говорится, не жилец… И существуют они в тех мирах, о которых им ничего не известно. Прикидываются, будто память не та и прочее. В целом, задумка неплоха. Но нет концепции, нет строгой схемы. Нет тайны, нет проводника, нет наставника. Мир снов не выстроен, не упорядочен.

Странное искажение мысли. Странно здесь все: я не нашел опоры, почвы, источника. Скользят эти «скольженцы» почти бесцельно, подстраиваются под обстоятельства. Мотивация настолько же туманна, насколько можно вспомнить сон от начала и до конца. Порой и прошлое видится угрожающе недостоверным.

Так героиня в одном из рассказов просыпается из комы в инцестуальном семействе, где только и требуется, что соблюдать «приличия». Такое отношение утверждено на законодательном уровне. И ей, в силу своих возможностей, приходится терпеть пытки и насилие, что также является нормой. Только и спасает, что ее сознание помнить: нет биологической связи с ее родственниками.

Такое чтиво не по мне. Но нюансы, к чести автора, опускаются, и мы сталкиваемся только с тем, что героиня осознает, что ее тело подвержено исключительным позывам. Как будто солгал, потому что есть один неизменный закон по доктору Снов: после пробуждения Скольженец испытывают непреодолимую страсть, проще называемое «зудом пошлости», так что он попросту себя не контролирует.

В других эпизодах автор более сдержан, и события разворачиваются в ином ключе. Стандартный постапокалиптический сюжет: холод или голод, жар или еще какая дребедень.

В целом, автор варится в собственном соку фантазий и эротомании. Откуда взялся этот доктор Снов, в чем его загадка? Только и слов, что «таинственный», «молчаливый», «загадочный». От такого ничего подобного не испытываешь. Хотя, может быть, снова вру. В любом случае, нужно бы выстроить систему.

Есть замечательный эпизод, когда один из Скольженцев готов отказаться от своего дара, и не стремится входить в «коридор» к следующей жертве, но его выбрасывает, скажем, так, на другой этаж, и он просыпается с осознанием, что не может умереть. Тут, конечно, тоже парадокс, потому что многие Скольженцы не выявляют пути эфирного сна, почему и гибнут. А тут словно писательская броня, при которой, как всегда, любимчики не в силах или не в состоянии двинуть кони. Попросту из-за того, что хорошо прописаны, есть характер, есть история. Но, пожалуй, между доктором Морфенитом и героями, которых он ведет, существует еще прослойка, а может кто и над пресловутым учителем.

Вообще, складывается ощущение, что Морфелан ставит некий эксперимент, чтобы действовать в будущем наверняка, а остальные – не более подопытных кроликов.

Конечно, миры скольженцев можно бы и разделить. Пусть в первом останется мрачный колорит, с его мистикой и хоррором. Во втором найти нечто среднее между мелодрамой и драмой. Третье – нечто светлое, что подходило бы для детского и подросткового чтения. Но я не сочинитель, так что «Выбор снов» по-прежнему на творческих плечах автора.

Если говорить, если верить, что, как в случае с выражением «мысля приходит опосля», то здесь восприятие близится к принятию. Какой-то шорох вроде бы есть, но не настолько, чтобы давать зеленый свет.

В печать к соседу, «Чтиво для аперитива». Плохой каламбур. Может, «Еженедельный Чтец»?

Встретимся в парке Бержерака? Заодно и сошлем эту паскудную вещицу в бульварку.

ЛЕГЕНДА О ВЕЛИКОМ СКРИПТОРЕ

Другое название: «Хроники мужчин»

Лакомка, тут нечто сверх… Какое бы приписать слово? Словцо? Ты не могла бы на будущее надевать платье просторнее, да и нижнее белье слишком наворочено. Меня комары искусали. Крем не помогает.

Женоненавистник? Мужененавистник? До чего измельчали мы, мужчины. Каждый закрылся в свою нору… Нет, замуровался. Да, как будто и не каждый. Скольких людей мы за жизнь встречаем? Я к тому, что мир «ЛОВСа» совершенно мужской. Женщины, о, прости, девушки мелькают где-то на периферии. А куда же нам без вас? Без любви? Звучит пустобрёхством.

Текст, конечно, меня озадачил. Я почувствовал интеллект, силу, волю. Такие вещи – редкость. Сложно описать, насколько текст нетрадиционен и неравнозначен. Ни сюжета, ни определенной концепции выявить нельзя. Однако пробивает насквозь. Безусловная деградация, деградация и еще раз словесная кастрация, как будто убеждают нас в никчемности мира и мира мужчин в отдельности. Но что-то такое теплится.

Мужчина умер. Но оставил такой след, такое наследие, что два великих художника и два великих ученых всю жизнь (всю жизнь!) посвящают его творчеству, его философии, его сюжетам. Роются в архивах и черновиках, пишут эссе и статьи, участвуют в форумах и конференциях. Всю жизнь на плаху одного скриптора. Это странно. Очень странно.

Двое писателей черпают вдохновение из его книг и тоже как будто не могут выговориться. А ученые совершенно растерялись в тех направлениях, зачатки которых увидели в каждом из произведений умершего. Ушедшего? Усопшего?

Буду рекомендовать, но куда? Такие вещи сразу нужно помещать в музей.

Ласточка, Усладочка, приди! Твой утёнок жаждет откровения.

ДЕТИ РАЗВРАТА

Услада, свет ночей моих! Я все время жалуюсь, а ведь это моя работа. День за днем читаю и вычитываю, правда, чувствую себя моложе, гнусь.

Как такое людям в голову приходит? Откуда у них такое? У меня есть подозрение, что мы живем в разных мирах, что мы, действительно, как пишут ученые и псевдоученые, принадлежим не только разным расам и разным культурам, но и разным вселенным. Я уж не говорю о социальном статусе, о классовом различии. Вот вчера, ты уж прости мою откровенность, общался с молоденькой (как с молоденькой, со старлеткой, то есть, в общем, ты понимаешь), так она ничего не знает о бедности. Я полчаса слушал нытье о том, как выбрать номер к автомобилю. А следующий час все разговоры сошлись о шмотках: то ли серьги не к лицу, то ли сумочка.

«Дети разврата» – это, можно сказать, кладезь новой темы, которую ни за что не пропустит ни цензура, ни общепринятые моральные ценности. «Дети» – это, как и следовало ожидать, взрослые, которых совратили взрослые, которые теперь, в свою очередь, развращают взрослые. Разврат развратом погоняет. Чудовищная вещь.

Два плана повествования: героиня и герой. Оба с замысловатым прошлым, которое окажется незавидным для каждого чтеца, для любого чтеца. Мы только угадываем, что произошло с этими персонажами. Они как бы на разных уровнях: первая еще только на подступах к принятию ужаса, второй в нем. Он, как персонаж «Парфюмера», не может постичь ни добра, ни зла. Он взращивает новое поколение, смутно оговариваясь, что покровители его жаждут чего-то необычного. Читатель может только угадывать пристрастия сильных мира… Даже не буду перечислять.

Твой образ меня уводит в иную плоскость воображения. Я готов на многое. Сегодня, завтра, – только ответь. Я невольный зараженный…

Все перечисленное в «ДР» кажется фабричным продуктом «Коллекционера» Фаулза, только в масштабе. Производство детей, приспособленных для утех, поставлено на конвейр.