Фантазии Дарио. Тру-крайм с поразительной развязкой

1

Для меня эта история началась в Монровии, столице Либерии. Я приехал туда в октябре 2014 года, чтобы снять для итальянского телеканала документальный фильм про лихорадку Эбола: эпидемия опустошала и без того малообеспеченный и бедный край Западной Африки. Несмотря на все усилия местных и международных гуманитарных организаций, которые изо всех сил старались остановить распространение болезни, за несколько месяцев вирус унес жизни тысяч людей. Вдоль дорог были развешаны плакаты, призывающие жителей избегать любых физических контактов, а в горячем влажном воздухе витал запах дезинфицирующих средств на основе эвхлорина.

Я следовал за машиной скорой помощи, что петляла между глинобитными и жестяными лачугами беднейших кварталов и останавливалась лишь для того, чтобы быстро забрать тела, – хоронить близких было строго запрещено. Накануне вечером мусульманская семья из прибрежного района позвонила по номеру экстренной помощи, сообщив о смерти одного из членов семьи. Когда я приехал, медики уже принялись за дело. В мешке на траве лежало тело восьмимесячного ребенка, что был мертв уже несколько часов. По белому пластику барабанил дождь. Атмосфера была ужасающей.

Соседи, наблюдавшие за тем, как медики выносят тело из спальни и грузят его в машину, собрались под деревом неподалеку. Врачи были одеты в белые защитные костюмы, маски, защитные очки и желтые перчатки и постоянно поливали себя дезинфицирующим средством. Один из них подошел к дедушке покойного и сказал: «Как только мы закончим, пожалуйста, сожгите матрас, на котором спал мальчик».

Мужчина кивнул.

Маленькое тело унесли под отчаянные крики его матери. Я снял эту сцену, а затем повернулся к Франческе, одной из членов нашей съемочной команды, и с улыбкой подмигнул ей: «Идеально. Прекрасный кадр. Ну что, обедать?»

Тем же вечером, вернувшись в свой номер, я понял, что что-то не так. Вспоминая представшую взору душераздирающую сцену, я ничего не чувствовал – лишь безразличие с налетом цинизма. И так было не впервые. Плачущая мать и мертвый мальчик казались мне нереальными, словно второстепенными персонажами в фильме, где я играл главную роль. Их трагедия ничуть меня не трогала.

После возвращения домой я не переставал об этом думать. Кем же я стал? Мне было всего тридцать семь лет, но каким-то образом я умудрился забыть о том, кем был. Забыл того двадцатилетнего парнишку с горящими глазами, который хотел стать журналистом, потому что его волновали судьбы людей. Мне надо было снова стать им, найти историю, в которую я смог бы погрузиться, которая увлекла бы меня, ту, что снова придала бы моей жизни смысл.

Однажды вечером я сидел со своим другом Лукой, продюсером радиопередач. «Взгляни на это», – сказал он, показав мне статью, которую читал. В ней рассказывалась история Лорены Морселли, воспитателя детского сада из Масса-Финалезе, небольшого городка около Модены. Ее жизнь разрушил затяжной судебный процесс, в котором она обвинялась в проведении сатанинских ритуалов и сексуальном насилии в отношении своих четырех детей, которых она не видела уже много лет, – с самого начала следствия.

Эта история была поистине пугающей. На рассвете 12 ноября 1998 года полиция постучалась к Лорене в двери с постановлением болонского суда по делам несовершеннолетних об изъятии детей. Восьмилетняя племянница Лорены рассказала социальным службам, что та, как и ее муж Дельфино Ковецци, была членом культа. По словам девочки, этот культ водил детей Массы на местные кладбища, где продавал их группе педофилов, позволял насиловать и приносил в жертву Сатане. Невероятная история ужасов для тихого места, в котором, казалось бы, не может случиться ничего подобного.

Из-за рассказанной девочкой истории психологи и социальные работники из Мирандолы, соседнего города, обратились в полицию с просьбой спасти детей Лорены и Дельфино. Веронику (11 лет), Пьетро (9 лет), Федерико (7 лет) и Аврору (3 года) забрали из их постелей, а затем они испарились. На тот момент Лорена была беременна пятым ребенком. Чтобы власти не забрали и его, она сбежала в небольшой городок в Провансе, Франция, где и прошли тайные роды. Когда я с ней связался, Лорена все еще жила там.

Она говорила с сильным басса-моденским акцентом. Когда Лорена увлекалась, в ее речи проскальзывали французские слова: oui, voilà, bon, donc, attendez, alors, d’accord, mais non! История, что она рассказывала, не всегда была последовательной – словно полет бабочки, стремительный и непостоянный. Иногда Лорена перескакивала с описания одной ситуации к той, о которой только что вспомнила, и отвлекалась на детали, которых, впрочем, все равно было недостаточно для составления полной картины. Кроме того, она часто сбивалась с мысли, нервно смеялась и возвращалась к истории со словами: «Donc, о чем это мы?» Рассказывая о своих детях, Лорена часто не заканчивала предложения из-за подавляемых рыданий.

Трое ее старших детей подтвердили свидетельство двоюродной сестры, обвинив Лорену в психологическом и сексуальном насилии, похищениях и визитах на кладбища, где они с мужем заставляли детей наблюдать за разнообразными преступлениями – в том числе убийствами – и принимать в них активное участие.

Дети начали новую жизнь в приемных семьях. Взрослея, они сходились во мнении, что их родители должны отправиться в тюрьму и понести наказание за содеянное. С момента их спасения тем утром 1998 года они не хотели иметь ничего общего ни с матерью, ни с отцом.

Изначально Лорену и Дельфино приговорили к двенадцати годам судебного заключения, но оправдали в 2014 году после длительного процесса апелляций. Впрочем, Дельфино так и не дождался окончания судебного процесса: он умер от сердечного приступа годом ранее.

У Лорены остался лишь ее пятый ребенок – Стефано. Годами она давала интервью всевозможным изданиям, рассказывая, как социальные службы Мирандолы разрушили ее жизнь, заставив бросить работу, церковь и семью, а также сбежать в соседнюю страну словно преступницу. За эти 16 лет она потеряла все, кроме последнего ребенка, – это чудо с темными волосами и голубыми глазами было единственным, благодаря чему она не сошла с ума. Если не считать, как она утверждала, непоколебимой веры в Христа.

Я не знал, верить ли ей. В ее истории была масса несостыковок, а у меня с каждой секундой возникало лишь больше вопросов. Почему дети говорили о своих родителях такие ужасные вещи? Как журналист и как отец я был в смятении. Лорена уверяла, что психологи намеренно настроили детей против нее и Дельфино, внушив им те небылицы. Но неужели психолог и правда способен создать такую ужасную историю и убедить маленьких детей в ее правдивости? Ради чего? Что, если за этой ложью Лорена и правда пыталась скрыть свою темную сторону?

– Детей забрали не только у меня, – сказала она мне однажды. – В 1997–1998 годах в Масса-Финалезе и Мирандоле социальные службы забрали из семей четырнадцать… нет, подождите-ка, пятнадцать… а, нет, даже шестнадцать детей. И всех родителей обвинили в том же, в чем и нас.

Лорена перечисляла имена, места, вердикты и даты с присущей ей неловкостью, и я чувствовал, как черная дыра этой истории начинает меня затягивать. Мне было некомфортно, страшно, я чувствовал себя потерянным и обескураженным, как никогда ранее. Это было до безумия интересно. Мне хотелось знать больше. Кем были другие дети? В чем конкретно обвиняли их родителей? Как в это втянули семью Лорены? Эти вопросы должны были помочь мне собрать эту покрытую пылью мозаику, захватившую меня с первого взгляда на показанную Лукой статью.

Я начал собирать все доступные материалы о деле педофилов в Басса-Моденезе[1]. В интернете мне удалось найти только несколько старых статей, вкратце описывающих события, но там не хватало деталей. Если я хотел собрать полную картину, мне были необходимы документы: судебные решения, записи судебных заседаний, отчеты социальных служб и материалы инспекций по делам несовершеннолетних. Запрашивать доступ к документации было бесполезно – слишком медленно, слишком много бумаг. Я начал обзванивать адвокатов некоторых из семей, спрашивая, сохранилась ли у них документация по делу, но ничего не сумел достать. Неудивительно, ведь я просил копии документов многолетней давности. Один из адвокатов выкинул их, другой потерял при переезде, у третьего они пропали при землетрясении 2012 года[2], разрушившем огромное количество домов. К тому же большинство тех, кто работал над этим делом, не скрывали настороженности, услышав мою просьбу, ведь я журналист и чужак, и задавались вопросом, почему я вообще вспомнил о нем спустя столько лет.

Когда мне все же удавалось побеседовать с причастными к делу, складывалось впечатление, что никто попросту не хотел вспоминать эту историю. Ее похоронили, закопав поглубже, чтобы как можно скорее забыть. Я снова и снова спрашивал: «Может быть, в историях детей была доля истины?» Чаще всего мне отвечали: «Возможно, но мой подопечный не имел к этому отношения» или «Уже слишком поздно искать правду».

Никто не мог точно вспомнить, сколько детей было втянуто в эту историю и как их звали, кем были их родители, скольким из них вынесли обвинительный приговор, а скольким – оправдательный. Никто не хотел сыграть для меня роль Вергилия[3] в этом путешествии в прошлое. Что ж, я мог их понять: это была тяжелая и неприятная работа, на которую ни у кого не было времени.

Однако вести столь масштабное расследование в одиночку было бы слишком тяжело, а потому я обратился к одной из своих талантливых коллег, Алессии Рафанелли, молодой журналистке с отличным чутьем. И следующие 4 года мы провели, будучи одержимыми этой историей.

Однажды – это было весной 2015 года – я рано утром сел в машину и отправился из Милана в Масса-Финалезе. Знакомых у меня там не было, как и каких-либо конкретных целей – лишь нескольких туманных наводок. По пути в Массу я остановился на площади в Мирандоле, чтобы поспрашивать о произошедшем у местных жителей. Выбирал прохожих, которым на вид было больше 35 лет, и спрашивал, не помнили ли они что-то об этом деле и не были ли знакомы с кем-то из участников. Педофилы. Кладбищенские ритуалы. Громкие обвинения. Я был абсолютно уверен, что в таком крошечном городе, где все со всеми знакомы, будет легко найти адреса и телефонные номера людей, как-то связанных с этим делом. Однако пожилые мужчины, которые сидели на скамейках у Caffè del Teatro, лишь нахмурились, озадаченные моим вопросом. «Нет, что-то не припоминаю. Вы уверены, что это произошло тут? В Мирандоле? – переспрашивали они. – А-а-а, точно, что-то припоминаю. Хотя это было давно. И вообще, это было в Бассе, а не в Мирандоле!» Я поговорил со многими, кто жил там на протяжении долгих лет, но, казалось, никто не помнил об этой истории. Неделями сообщения о деле Лорены появлялись на первых страницах газет, но теперь это стало лишь смутными воспоминаниями о чем-то, что случилось «где-то там», в краю бескрайних лугов и небольших городков, куда жители Модены и Мирандолы стараются не заглядывать, если не находятся в поисках неплохой остерии[4].

Позже выяснилось, что амнезия захватила и Масса-Финалезе, небольшой городок рядом с Финале-Эмилией, который также поглотила волна судебных дел. Я въехал туда с юго-запада по обрамленной деревьями двухполосной улице, которая шла вдоль канала и полей. Сразу после приветственного знака справа от дороги находилось внушительное заброшенное здание высотой в три этажа и длиной с футбольное поле. Дальше на фоне домов и деревьев выделялся экстравагантный замок с башнями и зубцами в неоготическом стиле начала 1900-х годов. На этом все – больше ничего примечательного. Площадь Кадути пер ла Либерта, расположенная в центре деревни, больше походила на трехсторонний перекресток. В центре возвышалась статуя из белого мрамора: неизвестный солдат, прижавший левую руку к сердцу и устремивший взгляд на горизонт за крышами. «В память об их жертве Масса отдает дань уважения павшим».

Отыскать главные места для встреч было нетрудно, так все они находились в считаных метрах друг от друга. Бар у статуи, которым заправляла китаянка и в котором встречались за аперитивом в шесть вечера. Стильная Pasticceria Ratti напротив. Пицца-пиво-закуски-кафе-бар Speedy за банком, где собирались люди постарше. И бар Pesa в западной части площади, ближе к аллее, ведущей к кладбищу.

Люди отвечали мне так же, как и в Мирандоле: задумчиво щурились, словно стараясь вспомнить прошлое, однако в их памяти остались лишь обрывки этой истории. Казалось, что я знал о деле больше них. Все слышали о семье Ковецци, а некоторые помнили, что там был как-то замешан местный священник, некий дон Джорджио – и на этом все. Я не мог поверить, что столь масштабную историю, особенно в городке с населением всего 4000 человек, так легко забыть. Неужели все и правда не считали произошедшее чем-то выдающимся? Или же они притворялись, не желая говорить об этом?

2

В конце 1970-х, когда Романо Гальера приехал в Масса-Финалезе, это была небольшая, но быстро развивающаяся деревня. Фабрики рядом с Моденой росли, и им были нужны работники. На мясокомбинате Беллентани на окраине города было полно рабочих, но всем нуждающимся в работе могло найтись место.

Романо был человеком с крупным носом и пронзительными голубыми глазами, невысоким и худым, отчего его широкие и грубые руки казались взятыми с чужого тела. Из-за того, что в детстве у него был сколиоз, который не лечили, у него остался горб. Он родился в 1937 году, на ферме недалеко от Массы в Пилястры-ди-Бондено – несколько домов в полях на границе между Эмилия-Романья и Ломбардией, – и рос в небогатой семье, деля дом с матерью и двумя сестрами.

Он был тихим мужчиной, даже редко сквернословил и совсем не пил, но без вредных привычек все же не обошлось – курил сигареты без фильтра одну за другой. Вся его жизнь была словно одна большая сигарета, которую он курил взатяжку, не оставляя ничего на потом. Романо не хотел стабильности и постоянной работы, ничего не планировал и не откладывал. Все деньги он тратил сразу же или проигрывал в карты в траттории. Когда деньги заканчивались, Романо занимал их или находил временную работу, а иногда даже объединялся с сомнительными бездельниками или мелкими жуликами для грязной работенки. Затем он возвращался в тратторию, брал карты в руки – и все по новой. В городе он был печально известен как тот еще бездельник, так что его начали называть «set etto» (достаточно грубое диалектное слово, которое переводится как «семь гектограмм»). Это был намек на то, что его мозгам не хватало содержимого, и он доказывал это тягой к легким деньгам и азартным играм. Именно по этой причине, как считали его знакомые, он не мог задержаться ни на одной должности дольше нескольких недель.

Романо объехал Феррару, Модену, Мантую и Ровиго и везде искал – неважно, честные или сомнительные, – способы подзаработать. Этот район, который местные называют Басса, представляет собой плоскую, богатую глиной часть Паданской низменности, простирающуюся от пиков Реджо Аппенинских гор до лагун Валли-ди-Комаккьо Адриатического побережья. Это равнины, поля и болота, пронизанные притоками реки По и усыпанные фермами, регион, который сверху выглядит как гобелен из тысяч и тысяч разнообразных нитей.

Однажды, прогуливаясь по Бассе, Романо заметил Адриану Понцетто. Девушка родом с севера Фриули была на пятнадцать лет моложе Романо. Ее лицо обрамляли светло-каштановые волосы, а большие глаза и слегка смещенная челюсть, из-за чего ее рот был немного искривлен влево, выделяли ее на фоне других. Романо узнал, что Адриана с матерью любили ездить на танцы, так что однажды он подождал их у дома и незаметно проследил за ними до танцевального зала в Череа. Когда они зашли внутрь, Романо подправил предохранители в их машине, после чего снова подождал их на парковке и незаметно проследовал за ними. Когда машина Понцетто встала посреди дороги, он «совершенно случайно» оказался рядом, чтобы предложить помощь. Так началась их история.

В 1975 году родился Игорь, тихий и худой ребенок, напоминающий мать. Через 2 года родилась Барбара – точная копия отца. Рождение детей никак не изменило Романо: он все еще практически не работал, обходясь той мелочью, которую мог заработать не напрягаясь. Семья Гальера ютилась в одной комнате небольшой квартирки дома номер 133 на дороге, которая вела от Масса-Финалезе к Финале-Эмилия и Модене.

Их семья балансировала на грани между финансовыми трудностями и настоящим голодом. Адриане не раз приходилось тайно обращаться к соседям, ведь у них в шкафу не было даже пасты – самого базового элемента итальянской кухни. Тем же соседям постоянно приходилось выслушивать, как Романо нападал на жену, когда дома было нечего есть: его крики доносились через окно, ведущее в общий двор.

Однажды перед Романо открылась потенциальная возможность: местной строительной компании были нужны работники для ряда контрактов в Саудовской Аравии и Юго-Западной Азии. Казалось, что пустыня ломилась от денег: благодаря нефтяному буму конца семидесятых появилась потребность в дорогах и мостах, а значит, и строителях. Романо собирался стать одним из них, тем более что платили 3000 долларов в месяц – целое состояние по тем временам. Когда он отправился в Джедду, все думали, что голод станет для них лишь неприятным воспоминанием, однако заработки Романо никак не помогли его семье с финансами. Загадочным образом ему вечно не хватало денег. Адриана месяцами жила, не получая даже сотни тысяч лир (50 долларов) из мест, где работал ее муж: Саудовской Аравии, Ирана или Пакистана.

Счастье и благополучие перестали казаться Адриане возможными. Дети Гальера вечно выглядели как изможденные оборванцы. Как-то раз Адриана в слезах пришла к соседям, после того как Игорь в припадке истерики от голода открыл шкафчик и перебил все тарелки. Одно лето они и вовсе провели без еды и электричества, которое отключили за неуплату. Терпеть это больше не было сил, и Адриане пришлось погрузить детей на велосипед и проехать около 40 километров, чтобы остановиться у родственников.

Адриана не хотела даже спрашивать у мужа, куда пропадают деньги: ей было страшно. У Романо был скверный характер и тяжелая рука, что часто выливалось в побои и психологическое насилие. Она знала, что, как только он вернется в Италию, все заработанные деньги за несколько часов уйдут в руки какого-нибудь крупье в одном из казино Венеции – именно туда Романо отправлялся, стоило ему получить сравнительно крупную сумму. Однако Адриана не осмеливалась возражать. Она знала, что заслуживала лучшего, но, даже ненавидя образ жизни, который ей приходилось вести из-за мужа, Адриана все равно любила этого угрюмого мужчину из Бондено, такого же бедного – in buleta, – каким он был, когда она вышла за него замуж.

К концу 1980-х, когда золотые годы Ближнего Востока были окончены, Романо умудрился все потратить. Он практически перестал работать. Адриана тратила все силы, стараясь заработать хоть пару монет сбором груш в поле, однако положение семьи все ухудшалось. Игорь и Барбара всегда были голодны и плохо одеты. Мальчик был более мрачным и хрупким, чем сестра, худым и бледным, почти не говорил и до дрожи боялся отца. Сверстники дразнили Игоря, смеялись над ним и избивали его, внушая ему все большую неуверенность в себе. Барбара же каким-то чудом оставалась жизнерадостным, беспечным и стойким ребенком.