- -
- 100%
- +
Как только представился случай, он дал знать Тому, и они выскользнули из кухни, где спор все разгорался, подозрения все росли и страшные слова готовы были вот-вот сорваться с языка. Они вбежали по лестнице в свою маленькую комнатку под островерхой крышей, где прожили все эти недели. Зажгли свечу и, усевшись на корточки, стали обсуждать положение.
– Давай разберемся, – предложил Оуэн. – Кто-то узнал, что Пью собирается в Крикхауэлл. Мало того: чтобы вовремя предупредить полицию, этот человек должен был или сам отправиться в долину…,
– Или отослать письмо!
– Верно. И отослать его, возможно, через своего сообщника. И тогда, значит, мы уже имеем дело не с одним предателем, а с двумя. Впрочем, посыльный мог и не знать, что в письме.
– Если только вообще было какое-нибудь письмо. – сказал Том, почесывая в затылке. – Столько есть других возможностей.
– Запиши все на бумажку. Как это делал Пью. Нет, ты запиши, ты ученее меня.
Том разыскал карандаш, кусок бумаги, и они взялись за дело.
– Давай-ка вспомним, – продолжал Оуэн, – кто был на ферме, когда Пью седлал лошадь, и сразу после того, как он уехал. Кто знал, куда он едет?
– Прежде всего мы сами.
– Нас можно не записывать. Во-первых, мы всегда вместе – ты при мне, а я при тебе. Во-вторых, я точно знаю, что ты честный человек, и, в-третьих, на меня тоже можно положиться.
– Беньовский все ходил вокруг конюшни как раз перед тем, как Пью отозвал нас в сторонку.
– Запиши его.
Когда они закончили свой список, он выглядел следующим образом:
Беньовский.Доктор Таппер.Норрис.Гонт.Вудсон.Бродяга.Бродяга, имени которого они не знали, но чье лицо показалось им чуть-чуть знакомым, забрел на ферму как раз в полдень. Его накормили, и он ушел – ни Оуэн, ни Том не заметили когда. За едой он упомянул, что направляется дальше на Север, то есть никак не в Крикхауэлл, лежавший южнее, хотя, с другой стороны, нельзя было поручиться за правдивость его слов – выйдя с фермы, он мог повернуть назад. Тот факт, что ребята как будто встречали его раньше, вряд ли имел существенное значение – за время странствий с доктором они свели шапочное знакомство с сотнями бродяг вроде этого. Он мог оказаться шпионом, но мог быть и просто бродягой.
– А теперь, – продолжал Оуэн деловым тоном, – рассмотрим, кто из попавших в список отлучался с фермы.
– Большинство из них – в разное время. Но… – Том на секунду задумался. – Но если Пью арестовали через два часа после того, как он прибыл в Крикхауэлл, значит, тот, кто предупредил полицию, должен был выйти отсюда не позже чем через два часа после Пью.
– Не позже чем через один час: час клади на то, чтобы вызвать полицейских из Абергавенни, не правда ли?
– Правильно. Значит, один час. Итак, кто уходил с фермы в течение часа после Пью?
Том, нахмурившись, изучал список:
– Беньовский учил нас стрелять, так?
– Только в течение получаса, – упрямо проговорил Оуэн.
– А потом мы его не видели до самого ужина.
– Это так, но я не думаю…
– Думать не приходится. Нужны факты. Отметь его крестиком. Может быть, это он.
– Доктор, Саймон и мистер Норрис весь день сидели в кухне и сочиняли обращение к жителям Монмута. Готов поклясться чем угодно – ни один из них не уезжал.
– Кто еще?
– Вудсон и бродяга.
– Вудсон чинил крышу амбара. Весь день стучал молотком, разве ты не слышал?
– Значит, – произнес Том отчетливо, – это или бродяга, или Беньовский.
Они с минуту молчали, раздумывая, кто же из этих двоих.
Потрескивало пламя свечи, в ее неверном свете плясали на неоклеенной стене их тени, порою забавные, порою жуткие. Снизу, из кухни, доносились тяжелые шаги мужчин, потом послышался звон засова, задвигаемого на ночь.
Том еще раз бросил взгляд на список:
– Постой-ка! Кто бы ни был предатель, но он один из тех, кто часто бывает на ферме. Ведь он предал Томаса, а после и еще двоих. Даже если мы и встретили этого бродягу, то, во всяком случае, не на ферме и не около нее, спорю на что хочешь.
– Ты прав! – в волнении воскликнул Оуэн. – Вычеркни его. Он мог пронюхать насчет Пью, но все провалы – дело не его рук. Подозревать бродягу – значит зайти в тупик. Остается Беньовский.
– Похоже, что так, – вынужден был согласиться Том.
Оба не хотели верить в подлость своего блестящего друга.
А когда он купался вместе с нами, то мог и вытащить конверт из моих штанов.
– Все сходится.
– Но неужели!..
В глазах Оуэна стояли слезы… Неужели! Неужели у Беньовского такая гнусная изнанка? Сжимая и разжимая кулаки, мальчик шагал взад-вперед.
Сядь! – скомандовал Том. – Ты всех разбудишь. И потом, мне пришло в голову…
Оуэн растянулся на постели и поглядел на друга с сомнением:
– Ну? Что ты придумал?
Мы забыли ведь, еще один человек был сегодня на ферме и ушел после полудня,
– Забыли? Кого? – Оуэн схватил список и вновь пробежал его взглядом. – Здесь записаны все, Мы же решили, никто, кроме них, не мог…
– Был еще мальчик с фермы Понт, – торжествующе начал Том, – Мы его не внесли в список, потому что Пью уже не было, когда он приехал. Но он принес письма и ушел именно в тот час.
Он мог доставить сообщение в полицию! Точно. А отослать его мог кто угодно, даже наш доктор, только не Беньовский, Ему не нужно посылать писем: он единственный уходит с фермы когда хочет, не говоря никому ни слова.
Оуэн кивнул с надеждой. Нашлась лазейка, нашлась возможность не подозревать их взрослого друга. Но это значит, что своих поисках они не подвинулись ни на шаг, что предателем может оказаться любой из живущих на ферме.
Оуэн встал с постели и взглянул на Тома.
– Есть всего лишь один способ выяснить дело. Я сейчас спущусь к ферме Понт, разбужу Риса и узнаю, возил ли он сегодня какое-нибудь письмо в Абергавенни, кому и от кого.
– Я пойду с тобой, – предложил Том, тоже вскакивая.
– Нет. Один я доберусь быстрее. И потом, кому-то нужно остаться здесь – шпион может попытаться удрать.
– Понятно. Я спрячусь возле конюшни, и, если он попробует улизнуть, я его остановлю вот этим, – и со зловещей улыбкой Том опустил в карман свой пистолет.
Оуэн сделал то же самое.
Они задули свечу и тихо спустились вниз. Весь дом уже спал, но полная луна, светившая в окно кухни, помогла им пройти к двери, не задевая стульев. Хорошо смазанные засовы не звякнули, и, бесшумно отодвинув их, ребята выскользнули наружу. Шепотом простились и разошлись.
Том расположился возле стены конюшни и стал ждать. Время тянулось медленно. Казалось, что прошло много часов, когда он вдруг услышал крадущиеся шаги. Том сжал пистолет, положил палец на курок. Нет, это не Оуэн – ему, пожалуй, еще рано вернуться. Это шпион!
Шаги приближались, но угол конюшни не позволял пока видеть, кто идет. Внезапно – раньше, чем он ожидал – тень промелькнула перед ним и нырнула в черные двери конюшни. Все случилось так мгновенно, что Том не успел поднять пистолет, не успел даже разглядеть, кто это был.
Но не беда! Предатель сейчас в конюшне, значит, ему придется еще раз пройти мимо засады. На этот раз Том не оплошает.
Минута… другая… Изнутри доносились тихие шорохи, звяканье уздечки: неизвестный седлал лошадь. Значит, это действительно предатель. И он собирается удрать! Как хорошо, что он, Том, не пошел вместе с Оуэном!..
А вот неизвестный выходит из темной конюшни. Вот он вывел лошадь…
Том поднял пистолет:
– Стой! Или буду стрелять!
А в следующую секунду он чуть не выронил пистолет от удивления, от горького удивления: в свете луны он узнал Беньовского.
Поляк тоже был ошеломлен, но первым пришел в себя.
– Не шуми, только не шуми, – проговорил он добродушно, будто уговаривая, и улыбаясь при этом своей знакомой беззаботной улыбкой. – Ты можешь разбудить весь народ.
– А именно этого ты боишься, – отпарировал Том. – Но я и один с тобой управлюсь. Ты сам научил меня стрелять. Спасибо тебе, но, если ты пошевелишься…
Беньовский пожал плечами и облокотился спиной о дверь конюшни.
– Почему вдруг такие игры, друг мой Том?
– Потому что ты шпион и предатель. У нас есть доказательства.
Пленник беззвучно рассмеялся: вся эта история, по-видимому, его забавляла, не больше.
– Очень ошибаешься, мой мальчик. Ведь я тоже подстерегаю шпиона.
Теперь смешно стало Тому:
– Похоже на правду. Только зачем седлать для этого лошадь?
Беньовский с любовью потрепал по шее своего скакуна.
– Нам с Соболем уже не раз приходилось трудиться по ночам, – ответил он галантно. – Я кавалерист, без моего друга я беспомощен. А кроме того, шпион может попытаться удрать.
– Он попытался, – поправил Том с иронией, – но…
– Брось пистолет, дурачина! – послышался сзади голос,
Том резко повернулся, забыв на секунду о своем пленнике. К счастью, это был Оуэн.
Глаза Оуэна возбужденно блестели, он задыхался от быстрого бега и волнения.
– Это не Беньовский. Это Саймон Гонт. Он отослал сегодня с мальчишкой записку хозяину гостиницы в Лланвихангеле, а всем известно, какой это человек: всегда был против чартистов и заодно с полицией. Легко догадаться, что написано в записке.
– Правильно! – воскликнул Беньовский, хлопнув себя по бедру. – Ловко сработано, Оуэн, мой мальчик! Это последнее звено в цепочке доказательств. Последнее, его-то как раз и недоставало. Я так и думал, что это Гонт, только не был уверен. А уж сейчас мы с ним потолкуем.
– Сейчас?
– Сию минуту. Пека он не натворил новых подлостей. Идите следом за мной.
Бесшумно, как тени, они прокрались в дом, потом – по лестнице, потом – по коридору, заставленному вещами, – не задеть бы чего-нибудь. У дверей торчали вешалки – не зацепиться бы! Но вот и дверь его комнаты. Беньовский стал тихо приотворять ее, сантиметр за сантиметром, затем прыгнул внутрь, как пантера.
Кровать пуста. Комната – тоже. Луна освещала застланную постель. Не видно было ни шляпы Гонта, ни его куртки.
Беньовский подошел к окну и распахнул его. Мальчишки тоже высунули головы наружу, но на дороге, светившейся под луной, как шелковая лента, – ни души.
– Посмотрите!
Оуэн схватил Беньовского за руку и указал вправо; на серой стене дома едва различимо светилось окно.
– Чья это комната? – прошептал поляк.
– Доктора.
– Идемте.
Так же бесшумно они опять прошли по черному коридору. Быстрым движением Беньовский распахнул дверь, и все трое ворвались в комнату.
На сундуке стоял фонарь, и при его свете они увидели в постели маленького аптекаря, связанного по рукам и ногам, с кляпом во рту; только отчаянные его глаза говорили, что он жив и в сознании. Возле доктора, отделенный от них кроватью, стоял человек и поспешно засовывал в сумку какие-то бумаги.
– Попался! – прорычал Беньовский, бросаясь вперед и огибая кровать.
Мужчина выпрямился, и они увидали лицо Гонта, желтое в лучах фонаря, желтое от страха. Мгновенным движением Гонт сунул бумаги в карман, подбежал к открытому окну и выскочил наружу. Они слышали, как загремела черепица на крыше амбара под окном, потом раздался мягкий удар о землю.
Остановите его! – проговорил Таппер, когда они вынули кляп из его рта. – У него полный список руководителей мятежа! Он все доложит правительству,
Глава шестнадцатая
Мщение мчится по горам
Перезвон копыт, черная тень в лунном свете.
Пистолет Тома прогремел в ночной тиши, и они слышали, как пуля ударилась в стену.
– Лошадей! – закричал Беньовский. – Будь он проклят, он взял моего Соболя! Но мы его…
Конца фразы никто уже не слышал. Поляк ринулся в коридор, шаги его загромыхали вниз по лестнице. Оба мальчика последовали за ним мимо заспанных мужчин, отворявших двери, чтобы узнать, в чем дело.
Лошади не спали; они переминались с ноги на ногу в своих стойлах. Беньовский проворно оседлал одну из них. Оуэн отстал от него на минуту, не более, но Том, непривычный к сельской работе, провозился долго. Когда он наконец выехал на дорогу, беглец и преследователи уже скрылись.
Гонт гнал коня на юг. Он рассчитывал, что время, которое он выиграл на старте, и превосходный конь дадут ему возможность оторваться от погони и достичь Абергавенни, а там он в безопасности.
Беньовский понимал это и проклинал свою беззаботность: как он мог оставить в конюшне лучшую лошадь, да еще оседланную, словно специально, чтобы негодяю не составило никакого труда украсть ее! Оставалась только одна надежда: как и все моряки, Гонт был плохим наездником.
Даже на Соболе он ехал не быстрее, чем Беньовский, который погонял своего коня то лаской, то шпорой, то словом и не давал предателю увеличить разрыв.
Они мчались галопом вдоль спящей долины. Далеко впереди – Гонт, пригнувшись к шее скакуна, а следом, один за другим, – трое преследователей. Высокие скалы обступали с обеих сторон дорогу, сверкающую реку и узкую полоску берега.
Оуэн сидел в седле, подобравшись, как жокей. Крупный гнедой жеребец, на котором обычно ездил Гонт, казалось, не чувствовал маленького всадника и мчался во весь опор. Вскоре Оуэн нагнал поляка, и теперь они мчались рядом, молча, не спуская глаз с мелькающего впереди пятнышка.
Беньовский вынул пистолет, прицелился с таким спокойствием и тщательностью, как будто бил по мишени, и спустил курок.
Промах! Они слышали злорадный вопль беглеца. Видно было, как он повернулся в седле, сверкнуло пламя выстрела, и пуля просвистела где-то рядом.
– Если б только заставить его свернуть! – пробормотал сквозь зубы поляк. – Так он доведет нас до самого города.
– Пожалуй, я знаю, что надо делать. Видите тропинку, вон ту? Она идет через гору, и если б я мог по ней пробраться, то пришел бы в Крукорни раньше его.
Беньовский поглядел с недоверием:
– На этой тропинке сломаешь шею. И, прежде чем на нее попадешь» надо еще переплыть реку…
– Мы должны его остановить! – Лицо Оуэна было бледным и решительным. – А вы пока скачите за Гонтом по дороге, но не очень на него наседайте – может быть, он сбавит скорость, и я поспею. Во всяком случае, постараюсь.
– Желаю удачи!
Оуэн свернул с дороги. Горный поток кипел и пенился у ног. Лошадь упиралась и не хотела идти, но он заставил ее сползти вниз, и вот они с плеском, вздымая брызги, окунулись в темный водоворот.
Пенная волна накрыла и лошадь и всадника – это было последнее, что видел Беньовский. Он проехал мимо, он должен был проехать мимо, даже если бы мальчишка тонул у него на глазах.
Но Оуэн выплыл. Только на мгновение – когда вода сомкнулась над ним – он испытал страх и потерял стремена, но уже в следующую секунду пришел в себя. И лошадь, чувствуя, что колени всадника крепко держат ее, круп, что его рука правит и ведет ее, доверилась ему, рванулась вперед и вынесла на берег. Еще минута, и они уже вскарабкались на противоположный склон.
А вот и горная тропинка!
Ни один наездник в здравом уме и рассудке не рискнул бы взбираться по этой дорожке, да еще ночью. Впрочем, Оуэн едва ли был в ту минуту в здравом рассудке. Но он знал горы, а горы знали его…
Если б только он смог обогнуть эти скалы, срезать путь и выбраться на дорогу раньше Гонта… Предателю пришлось бы свернуть на горные тропки. И вот тогда они прижали бы его к стене.
Своим певучим валлийским говорком Оуэн шептал ласковые слова в ухо гнедого, понукал его, помогал ему. И они прошли. Только раз чуть не сорвались – в том месте, где тропа почти упиралась в обросшую вереском отвесную стену. Один только неверный шаг… Но гнедой не сделал ни одного неверного шага.
Все выше, выше. Ночной ветер свистит в ушах, лошадь с трудом карабкается вверх. А далеко внизу две светлые ленты – река и дорога, и едва различимые точки на дороге – беглец и преследователи. Но Оуэн предпочитал не глядеть вниз. И он обрадовался, когда выступ скалы скрыл от него долину. Теперь тропа была уже не опасна, и он мог пришпорить коня.
Итак, Гонт оказался предателем. И из всех платных шпионов правительства-самым удачливым. Сколько, однако, нужно выдержки, изворотливости, чтобы стать не просто участником движения, а одним из его руководителей, причастным к самым сокровенным его тайнам!
Вот уже многие месяцы он мог в любую минуту выдать властям «Вольную ферму» и ее обитателей. Но выгоднее было как можно дольше оставаться среди мятежников и посылать властям еженедельные доносы, чтобы они знали каждое движение чартистов.
Оуэн оглядел свои пистолеты. Кажется, переправа не вывела их из строя. Продырявить человека – дело не из приятных. Но он пойдет и на это, чтобы спасти великое дело чартизма. Копыта стучали, мелькали придорожные скалы, а в мозгу Оуэна проносились одна за другой страшные картины: женщины и дети голодают по городам и деревням, мужчины погибают в шахтах под глыбами породы, рабочие падают возле жарких печей… Это и есть подлинное убийство.
Тропа побежала под гору. Снова он увидел сверкающую в лунном свете реку и дорогу, повторяющую изгибы берега. Одинокий всадник скакал по дороге – и за ним только шлейф пыли, а Беньовского и Тома не видно!
Оуэн быстро сравнил расстояние. Он опередил Гонта, но тот быстро нагонял его. И притом Оуэну предстояло еще обогнуть подошву горы. Значит, он выедет на дорогу минутой позже, чем предатель. Значит, предатель, миновав самый опасный участок, может мчаться дальше до Абергавенни, хоть до Лондона – путь для него будет открыт.
Оуэн стиснул зубы. Есть еще одна возможность, последняя: спуститься вниз по склону, без дороги. Страшно, очень страшно, но…
Вот как раз здесь высохший ручеек прорыл глубокий овраг до самой дороги. Дно заросло травой, и острых обломков скал не так уж много. Он резко повернул коня, и вместе они рухнули вниз.
Камни, песок, комья земли.
В первую же секунду гнедой стронул копытами глыбу сланца, она покатилась вниз, увлекая за собой в пыльной лавине коня и всадника. Конь ржал, съезжая на задних ногах, а Оуэн, не помня себя от страха, прильнул к его шее.
Вниз, вниз! Все ближе поблескивает дорога. Чуть выше она пересекла реку, и теперь они попадут прямо на нее; значит, не будет еще одного страшного купания!
Гонт увидел их, падающих вниз по отвесному склону, как горная лавина. Он сперва замер, а затем, пригнувшись к шее Соболя, погнал его что было силы. Но он опоздал.
Оуэн приземлился в маленькой лощинке, отгороженной от дороги грядой упавших камней. Он потрепал по шее коня, шепнул словечко ему на ухо, и конь поднялся – величественно, словно гордясь собой. Подняв пистолет, мальчик выехал на дорогу и загородил ее.
Моряк тоже был вооружен. Пламя вырвалось из дула его пистолета, но пуля прошла далеко. Оуэн, не дрогнув, стоял на месте. Он спокойно ждал, когда можно будет разрядить оружие в упор, наверняка.
А сзади уже топот копыт: погоня!
Гонт задохнулся от ужаса. Нет, он не смел лицом к лицу встретить мужчин, гнавшихся за ним по пятам.
Нет, нет, он не смел пойти прямо на этот поднятый пистолет. Оставалось только свернуть. С одной стороны – река. С другой – горный склон. Гонт повернул в горы, Перемахнув через гряду камней, он погнал коня по склону. Через минуту он оставил седло и стал карабкаться вверх, ведя Соболя в поводу.
Беньовский и Том подоспели вовремя, чтобы вместе с Оуэном дать залп по беглецу. Но всё мимо. Беньовский готов был последовать за Гонтом, но Оуэн скомандовал:
– Нет! Лучше перехватить его на дороге. Том останется здесь, а мы с вами поскачем вокруг горы. Ему некуда деться.
Хотя поляк и был разгорячен погоней, он все же понял, что лучше им проехать по мощеной дороге, чем гнать лошадей по такой круче. И расчет Оуэна оказался правильным. Они заняли перевал за две минуты до того, как показался Гонт на взмыленном Соболе.
Светало. Но в неверном свете еще не наступившего утра становилось все труднее следить за беглецом, который пытался скрыться среди скал и вереска.
Однако дорога на Абергавенни была для него закрыта. Он мог еще ускользнуть боковыми тропками и поэтому гнал коня что есть мочи.
Лошадь Оуэна уже немного отдышалась, а конь Беньовского и подавно. Они скакали вперед по дороге спокойные: каждый шаг приближал их к Гонту, деться ему было некуда.
Внезапно Оуэн вскрикнул в ужасе:
– Он повернул к Дэрену!
– Ну и что?
– Там обрыв. Настоящая пропасть – футов сто глубиной, не меньше.
– Остановись! – закричал Беньовский.
Они оба кричали ему изо всех сил, но голоса терялись среди скал, да и не мог Гонт понять смысла их слов. Он обернулся, погрозил им кулаком и еще раз дал шпоры своему коню.
Преследователи тоже пришпорили лошадей – может быть, они еще нагонят измученного Соболя. Но тот в последнем усилии рванулся вперед, будто только что из конюшни.
– Все пропало! – прошептал Оуэн. – Еще минута, и они полетят вниз.
– Ах, если бы только он услышал мой свист… И, не объясняя этой странной фразы, поляк вложил в рот два пальца и свистнул пронзительным, долгим посвистом.
Соболь услышал.
Он вдруг остановился на всем скаку – как раз перед зияющей пропастью у его ног. А предатель? Не предвидя, что конь замрет так внезапно, он не удержался в седле и через голову скакуна полетел, как большая гиря, вниз, на дно пропасти, где острия утесов уже поджидали его.
– Я не желал ему такой смерти, – проговорил, поеживаясь, Беньовский, когда минутой позже они подъехали к обрыву и глянули вниз. – Но, может, это и к лучшему. Так погибнут все враги народа!
Глава семнадцатая
Народное собрание
Весь остаток дня «Вольная ферма» бурлила, как котелок на огне. Власти, не получая донесений от своего шпиона, могли нагрянуть в любую минуту. Значит, все оружие и боеприпасы должны быть вывезены или надежно припрятаны, все бумаги сожжены. Среди беготни и стука молотков Таппер невозмутимо сидел за своим столом и строчил письма на север, на юг, на запад, на восток: надо сообщить во все центры о раскрытом предательстве, отменить прежние распоряжения и отдать новые, условиться о новых шифрах, установить новый пароль – словом, вновь построить сложное здание заговора, разрушенное шпионом.
Итак, правительство уже занесло кулак, готово задавить в зародыше приближающийся мятеж. Оно уже собиралось начать массовые аресты по всей стране, но удар пришелся в пустоту.
Когда явились ловцы, птички давно улетели.
Отряд ирландских драгун примчался из долины на «Вольную ферму». Но драгуны нашли там только старика Вудсона, занятого обычными фермерскими делами, Ни одной пики, ни одной прокламации, ни малейшего признака крамолы! Тень последнего чартиста ускользнула с фермы добрые сутки назад.
И так повсюду.
Таппер, а с ним Оуэн и Том обосновались в Коул-бруквеле – черной шахтерской деревушке близ Брин-мавра. Хозяин гостиницы, где они нашли приют, Зефания Уильямс, оказался ярым чартистом; его дом стал новым штабом движения. Отсюда было даже удобнее, чем из горной фермы, поддерживать связь с Ньюпортом и готовиться к восстанию.
Беньовский скрывался где-то в горах. Доходили слухи, что он по-прежнему очень успешно муштрует рабочие роты и разрабатывает планы. Мальчишки, конечно, скучали по веселому своему другу, хотя теперь уже не оставалось времени для стрельбы из пистолета, Купаний, верховых прогулок.
Октябрь подходил к концу. Все громче разносился над долинами Англии знакомый ропот:
В БРИТАНИИ НЕ БУДЕТ РАБОВ ПОСЛЕ ПЯТОГО НОЯБРЯ!В один из вечеров в Роял Оке собрались местные чартисты. Том и Оуэн впервые увидели тех, кому предстояло делать революцию. Они не походили на тихих конспираторов. Нет, здесь собрались люди, пусть бледные и осунувшиеся после тяжкого дня работы под землей, но мускулистые и с открытым взглядом. Такие сумеют постоять за свои права на своей собственной земле. Все они предпочли бы добиться своего мирно, без кровопролития, но сами хозяева вынудили их прибегнуть к силе.
И таких людей были тысячи – по всему Уэлсу, по всем его черным, закопченным долинам, которые теперь будто разъедали красоту его зеленых гор. И еще тысячи – на склонах Пеннинских гор. Еще тысячи – на шерстяных мануфактурах йоркшира и в прядильнях Ланкашира. И в Нортумберленде, в Дургэме, в Шотландии – где над шахтами, не переставая, вертелись медленные и безжалостные колеса. И на юге, и во внутренних графствах, и в кружевных мастерских Ноттингема, и в меде-плавильнях Бирмингема, и в портовых складах, и в доках, и в ремесленных кварталах Лондона еще тысячи и тысячи таких же людей. Даже в маленьких городках, даже в деревнях, где всего опасней прослыть чартистом, люди собирались и сговаривались, внимания не обращая на сердитые окрики помещика или священника.