Прощание Горгоны

Мутант занимал весь пол обширной камеры. Он чмокал и испускал болотное зловонье. Вкрапления искусственных модулей создавали певдоструктуру человеческой психики, но чудовище нельзя было назвать даже растением. Почувствовав мое присутствие, он начал сворачиваться в лиловый шар, защищая в своих недрах активные центры. Создатели не учли возможности спазма мышечного остова. Я вызвала его почти случайно, нарушив энергообмен двух основных сочленений. В истории культуры отмечена змея, пожиравшая свой хвост. Мой моллюск, похоже, раздавил себя. Далекая аналогия, но что-то общее имелось.

Рыженькой сразу стало легче. Ее щечки порозовели, и даже цвет волос потерял нездоровую былую матовость. Диана занялась ее восстановлением, а мы с Катенькой начали отработку операции. Она настаивала на технике предварительного предложения, когда субъекту воздействия дается возможность мнимого выбора, но все представляемые варианты ведут к одной и той же общей линии. Мне больше нравилось расщепление, но в любом случае был важен результат, а не способ его достижения. Мы провели часа два, нарабатывая унисон, и к моменту прихода поварихи связка у нас была непоколебимой.

Дверь отворилась. Бабулька впихнула столик с новым ушатом вечерних помоев. Она нагнулась, чтобы забрать нетронутый обед, но Катенька перехватила ее движение, по горло окунув седую голову карги в кастрюлю с остывшей баландой. Старуха дернулась, освободилась, но Катя остановила ее твердой командой. Мне достался охранник. Увидев бабушку под соусом, он вошел в транс изумления, но я обещала Кате технику предложений… Да и скучно тут было.

– Ты слышал обо мне?

– Конечно, слышал! – ответила за него Катенька.

Ее голос был полон ярости и недовольства.

– Может быть, он не все понял? – с укором крикнула я и схватила ошалевшего парня за рукав.

Отключив на мгновение его третий энергетический центр, мы пронзили охранника волной детского ужаса из нижней чакры.

– Он знает о тебе все, что нужно, – моментально подхватила Катя.

Она трясла его за второй рукав.

– Ну скажи, скажи!

Диана и Рыжик смотрели на нас, раскрыв рты. Старушка стояла, как ее поставили, тупо отплевываясь от струек супа, сползавших с волос.

– Ты должен отвечать мне, а не ей, – строго упрекала я. – Надеюсь, ты можешь отличать слова, которые говорю я, от тех слов, с которыми к тебе обращается кто-то другой?

– Плохой мальчишка! – закричала Катя.-Я знаю, как ты обкакался в детском садике. Вас вели на прогулку в парк. Ты уже был большим мальчиком. Тебе было очень обидно и стыдно. Но потом пришла твоя мама…

– Слушай только то, что говорю тебе я! Тебе нравится мой голос. Тебе нравятся мои приказы…

– Ее лицо было близко– близко. И все стало хорошо. Ты любил ее. Она любила тебя. И ты теперь будешь любить так женщину, стоящую перед тобой. Ты будешь помогать ей, как тебе помогала твоя мама.

Процедура была утомительной, но по внешнему эффекту ее ни с чем не сравнить. Мы вели его к одному и тому же, создавая несколько взаимозаменяемых программ. Я брала за основу его почитание авторитета, обостренное внимание к приказам, сильному голосу и непреклонности. Катя использовала регрессию во времени, отождествляя нас с милой мамой. Мы завершили обработку, сгладив разность двух полярных состояний. Оставалось ввести блоки защиты от постороннего опроса и частичную амнезию…

– И тебе нужно запомнить, – мягко сказала я, – что лучше всего забыть и не вспоминать то, что должно остаться в твоей памяти на особом уровне.

Охранник находился в глубоком трансе. Он неподвижно стоял у двери, нацелив взгляд в верхний угол комнаты. Мы взялись за обработку старушки. Катя сложила руку в кулачок и поднесла ее к глазам бабули.

– Смотри, что они делают, – тихо прошептала она.-Смотри, какие там интересные вещи! Сейчас я приоткрою щелочку. И теперь там появилась дверь… в которую ты медленно входишь и переступаешь через порог времени.

Ты снова красивая и молодая, и это твой ребенок… Твое дитя… Это я – твое дитя. Прижми меня к сердцу, мама…

– Когда я произнесу слово «прочь», ты вернешься в настоящее время и забудешь об этой встрече со своим ребенком, – подхватила я. – Воспоминание о ней придет к тебе ночью во сне. Ты вспомнишь свою светлую радость, и тебя придавит горе при мысли о том, что твоя девочка томится здесь. И тогда к тебе придет сила, и твоя нерушимая воля подскажет, что нужно сделать для ее освобождения…

У Рыженькой началась истерика. Диана утешала ее и шептала ей что-то на ухо. Девочка никогда не присутствовала при крутых подстройках. Ее реакция лишь подтверждала правило. Резонансы трансовых состояний оказывали своеобразное воздействие на свидетелей, и без должной подготовки у людей часто начинались нервные срывы. Тем не менее, мы с Катей были дилетантами. Видела бы она работу профессионалов!

Я закричала:

– Прочь отсюда! Прочь!

Охранник подпрыгнул в воздух и неожиданно ловко ударил ногой по плечу Кати. Я бросила в него табуретку. Он легко увернулся, схватил старуху в охапку и выбежал за дверь. В коридоре послышались крики и топот. В камеру ворвалось двое крепышей. Я остановила их взглядом. Губы автоматически напряглись, кончик языка коснулся гортани…

– Ложись, – закричала Диана.

Крепыши плюхнулись на пол и в перекате отлетели к двери. Там их и застал крик сирены. Пыльное облако облетевшей штукатурки окрасило в розовый цвет черные куртки.

– Эй, там, – сказала Горгона. – Вынесите эту падаль. И помните, я не ем объедков.

Тележки с пищей полетели в коридор вслед за напуганными стражами, тащившими на себе контуженых сотрудников. Рыженькая хохотала на пике припадка. Все выглядело очень зловеще. Мне казалось, что еще чуть-чуть, и нас попросят вон из помещений изолятора. И думаю, не у меня одной возникло вдруг чувство близкого конца, а может, то была просто бабья глупость… Кто ее знает…

* * *

Прошло два дня. Нам не давали пищи. Никто больше не открывал скрипучие двери. Хлеб был съеден. Настроение у девочек испортилось окончательно. Катя который уже раз начала обсасывать сложившуюся ситуацию.

– Неужели все напрасно, – проворчала она. – А вдруг их изолировали? Просчитали возможность перестройки целевых блоков и изолировали. Что тогда?

– Знаете, что я вам скажу, – вмешалась вдруг Диана. – Пусть от этого зависит моя судьба и, может быть, жизнь, но мне не нравятся ваши операции. В них есть что-то мерзкое, нечеловеческое. Мы не имеем права бороться против них теми же методами, что и они. Эти подстройки, опросы, допросы… Тьфу!

– А что ты предлагаешь? – огрызнулась Катя. – Лифчиками в них бросаться?

– Не знаю! Но это подло внушать старой женщине, что ты ее дочь. Неважно, кто она такая, кем работает и как поступает по отношению к нам. Нельзя же опускаться до уровня этих людей!

– Если ты думаешь, что чем-то выше ее уровня, то это твоя ошибка, – сказала я. – Даже подуровень подвала у нас сейчас один и тот же. Она придет. Не волнуйтесь. И хватит об этике и морали. Мы уже показали тебе, как устанавливаются нормы человеческих отношений. Кто смел, тот и съел. Что скажешь, Рыженькая?

Малышка чувствовала себя гораздо лучше. Утром она запела песню и, честное слово, этот миг был лучшим в мои последние пять лет.

– Я, знаете, всегда была слабой. Мне становится страшно, когда на меня кричали или топали ногами. Я всегда стесняюсь чужой грубости и, попав в институт, долгое время не могла поверить, что нахожусь в родной стране, и что вокруг меня люди, читавшие те же книги, учившиеся в тех же школах. Это был кошмар. Еще немного, и я бы руки на себя наложила… А потом появились вы! Не помню точно, но вы сказали мне тогда, что жизнь изменилась, что бояться больше не нужно… Я никогда не видела таких сильных людей и никогда не имела таких подруг. Как я могу вас осуждать? Вы спасли мне жизнь и веру в себя! Я благодарна вам…

Она поцеловала меня, и горячий стыд опалил мое лицо. Не так все было! Не так!

– Прости меня, Рыженькая. И ты, Диана, прости, если можешь…

Я встала, подошла к двери, толкнула ее и вышла. Только через миг до меня дошло, что я иду по коридору. Дверь кто-то открыл еще ночью. Яркие лампы высвечивали каждую щелку на стенах. Затылок почувствовал прицел объектива. Я сделала несколько шагов назад, но не успела. Механизм двери сработал, она захлопнулась, и тяжелый звук запора заглушил мои шаги.

Я повернулась к видеокамере. Пусть улыбка Горгоны навсегда запомниться оператору. Рука легко прошла броню дверной плиты, пальцы коснулись внутреннего замка, что-то лопнуло, звякнуло, но дверь не открывалась. Горгона еще раз взглянула на нацеленные линзы и отступила на шаг. Дверь с лязгом рвануло и вмяло в противоположную стену. Бетонный косяк с клочьями арматуры придавал дверному проему камеры пещерный вид.

– Живо за мной, – велела Горгона, холодно осмотрев трех напуганных женщин.

На повороте коридора резко захлопнулись решетчатые двери. Через узкие амбразуры блестели стволы автоматов. Чей-то надсадный голос заверещал в мегафон:

– В камеру! Быстро! Еще секунда, и мы откроем огонь! В камеру, я сказал!

Горгона повела рукой. Смятые прутья решетки полыхнули белыми искрами. Над головой пронеслась предупредительная очередь. И там, где пули царапали тонкую штукатурку бетонных стен, вдруг разверзлась бездна, и в огненном облаке появился всадник, стремительно приближавшийся, с тяжелым копьем наперевес.

Все оборвало СЛОВО… Оно смяло меня, мой разум, мое прошлое и будущее… Меня куда-то волокли за ноги, но боли не было… Подумать только! Одно слово…

* * *

Высокий господин пришел к Парризо утром. Она мыла реторты в его лаборатории и слышала, что разговор зашел о ней. Приняв пришельца за ревнителя Святой церкви, медик пытался повернуть беседу на засуху и эпидемию чумы, но гость упорно добивался сведений о ней.

– Она еще больна, – оправдывался Парризо. – Бедная девушка пережила огромное потрясение и, мне кажется, ее мозг воспален. Конечно, мой метод поможет – в этом нет сомнений. Отвары Парризо знает весь просвещенный мир. О них веками будут говорить потомки!

– Я хочу ее видеть! – сказал незнакомец.

– Простите, господин, но ее состояние не позволяет каких-либо волнений, – неожиданно смело возразил лекарь. – Я потратил на ее лечение три года…

– Во имя суда живых и мертвых, я требую!

– Святой отец, она больна… Я приведу ее… но она больна! Как медик, я мог бы обосновать ее недомогание. То, что она порою говорит, ни в коей мере не может оскорбить Святую церковь. Это бред! А ее предсказание великого пожара – просто нелепая случайность. Да, предсказание исполнилось. Но что из того? Как можно судить больного человека за бред?

– Я жду!

Она вышла к гостю, спокойно и твердо. Она знала о нем почти все. Парризо усадил ее на стул и, встав за спиной, крепко вцепился рукой в ее плечо. Как он боялся за нее! И за себя…

– Так чем вы ее лечите? – спросил высокий господин.

– Это довольно сложная смесь, – с ноткой облегчения заговорил напуганный медик.-В состав входит пятьдесят три компонента. Чтобы выверить пропорцию, мне потребовалось семь лет. Вы не поверите, святой отец, но этим открытиям я обязан некоторым псалмам Писания…

Она увидела – вернее, почувствовала – как из средней части тела у пришлого мужчины вышло серебристо-розовое облако. Нет, это был не священник. Парризо плюхнулся на стул. Его речь превратилась в бормотание, голова откинулась набок, нижняя челюсть отвисла, и он начал тихонько похрапывать. У нее заложило уши. Она провела рукой по лицу, касаясь пальцами ресниц.

– Ты отведешь меня к ним? – спросил он на ее родном языке.

– Что ты хочешь от них? – тихо ответила она.

– Я помогу им бежать от Владыки!

– Он услышит. Не надо имен.

– Ты боишься, что их не примут?

– Нет. Фокалор рассказывал, что сострадание Отца безгранично, но удастся ли им уйти от погони?

– Я отвлеку всех тех, кого пошлют за ними.

– Ты пришел от Отца?

– Не совсем. Я, как и ты, не принадлежу к их порядку.

Она с удивлением взглянула на него:

– Хорошо. Пусть будет так! Судьба мне грезила подобное. Идем! И, прошу тебя, будь осторожен в пределах Владыки…

* * *

Все тело ломало и крутило. Потоки бессознательного страха рвались из меня, унося к вершинам озарений и ввергая в бездны смерти. Мне было трудно, но чьи-то добрые руки помогали, вытаскивали каждый раз из омута небытия, поддерживая меня на тоненькой ниточке надорванного сознания.

– Спи, милая, спи, – шептал мне голос. – Все прошло. Не бойся, голубушка.

Слова уносили меня к границе доступного. Голос, мягкий и теплый, укутал мое тело, согрел ноги и грудь. Голос звал в запретные глубины, о которых я едва подозревала. Я столько лет искала дорогу к ним, но не могла найти…

– Мамочка, в колокол бьют. Мне страшно!

– Спи, дитя, спи. Ночь на дворе. А колокол – так это, чтобы путники не заблудились.

– Нет, мамочка. И вчера ночь была, а в колокол не били.

– Не бойся, голубушка. Это дьякону грустно стало, и душа его кричит колокольным звоном. Спи, я песню тебе спою…

– В окне зарница красная. Горит что-то…

– То ребята играют. Разожгли костры, хороводы водят.

– Нет, родимая! Почему же крик оттуда скорбный? Сердце стучит. Страшно мне.

– Успокойся, деточка. Это ветер калитку качает. Петли не смазаны, вот и скрипят жалобно.

– Ближе шум надвигается. К нам идут, матушка. Прятаться надобно…

– То деревья листвой зашумели.

– В окно стучат! Спрячь меня, мамочка милая. Спрячь, прошу… Успеть бы…

– Золотце мое! Не бойся, умоляю! Это ставня по окошку бьет – закрыть забыла. Положи мне головку на грудь. Руками тебя закрою, отведу беду. Третий день в огне, и все стонет и мается, и дрожит, как листок. Спи, моя ласточка. Глазки закрой. Дам тебе нить из слов, сматывай в клубочек, а словечко упустишь, завяжи узелок. Спи, мое солнышко, спи. Месяц на небе звезды считает и разливает по глади реки блики игривые, блики ночные. Воздух вбирает в себя ароматы осоки. Липы поют свою вечную песню. Глазки закрой, успокойся и слушай. Там, за окном, у далекой сосны, свил родничок под камнями гнездо и целый день расчищал свое русло. Бедный, намаялся к вечеру. Слышишь? Спит он сейчас. И, свернувшись в комочек, нежно, как кот, он бормочет устало что-то во сне. Вот ведь потеха! Раньше понять не могла, почему же тот родничок мне кота так напомнил…

Мама! Я видела ее лицо! Я слышала ее голос! У меня была мама!

Я открыла глаза и подняла голову. Передо мной сидели две женщины: несносная нахальная Имбецилла и ослепительно красивая девушка. Я несколько раз моргнула и на всякий случай помахала рукой, прогоняя видение. Они не исчезали. Красивая женщина приподнялась и мягко поправила подушку под моей головой.

– У меня была мама! – гордо прошептала я.

Она погладила мои волосы:

– Конечно. У тебя была мама.

Я счастливо улыбнулась. Пусть мой голос был едва слышным. Пусть я не знала, где нахожусь и что со мной. Моя память вернула детство. Они говорили, что этого не будет никогда. Они заставили меня поверить, что я не человек. Но у меня была мама, были годы детства и юности.

– Кто вы?

– Не важно, – ответила женщина. – Тебе потребовалась помощь, и мы пришли.

Имбецилла хохотнула и показала мне пальцем на угол комнаты. На полу лежали две неподвижные фигуры: сиделка в белом халате и рослый охранник.

– Где я?

– В лазарете изолятора.

Мое тело вздрогнуло, но еще раньше в мозг ворвалось все, чем я жила последние месяцы… последние дни. Кулаки свело судорогой, дыхание перехватило…

– Где девочки?

– Они здесь, в подвале. О них не волнуйся. Мы спрятали их в безопасном месте.

Горькие слезы срывались с ресниц. Я была бессильна. Я больше никому не верила.

– Поспи, голубушка.

Красивая женщина вытерла ладонью мои щеки.

– Мы скоро вернемся и прихватим с собой кого-нибудь из них. Это успокоит тебя, верно?

Внимательно осмотрев мое лицо, она тихо добавила:

– Как странно. Твоя Катя оказалась дочкой поварихи. Представляешь, где встретились? Бабка-то моя от счастья места не находит…

– Вы королева?

– Не важно.

Имбецилла подошла к стене, пригнулась и скорчила лицо, словно тужилась и что-то выдавливала из себя. Затем она поманила вторую женщину, схватила ее за руку и их фигуры растаяли на фоне серой штукатурки. Я так не поняла, то ли они прошли через бетон, то ли просто растворились в холодном воздухе. Или это мне привиделось? Размышлять было невозможно. Мозг отказывался действовать. В глазах снова возникло милое лицо. Мамочка! Мама! Я попыталась подойти к этому щемящему чувству, но не удержалась и рухнула в липкую холодную тьму…

* * *

Красные скалы теснили небольшую долину. Рядом со мной возвышалась фигура Ами.

– Остановись велеречивый джаер. Слова твои смущают нас. И все же мы не уйдем без нее.

– Это невозможно, – возразил высокий незнакомец. – Она человек. Законы бытия препятствуют восшествию живого тела.

– Ее судьба была страшнее наших испытаний! И лишь благодаря ей мы вышли к свету дальнего престола.

Ами был добр ко мне! Всегда был добр!

Белеф, нахмурив иссеченное шрамами лицом, сурово сказал незнакомцу:

– Ты ничего не понял, джаер. Она посланница Отца. Только ей по силам поручиться за нас. Только ее святая жизнь может стать искуплением наших преступлений. В любом случае, я не уйду без этой девы. И здесь мы тоже не останемся. Утром нас ожидает дальний путь, и мне безразлично, будет ли твоя помощь с нами или нет.

Они обступили ее кольцом. Каждый преклонил колени. Клятва верности сцепила нерушимые звенья. Мир дрогнул, закачался и, бледнея, исчез…

* * *

– Боже мой! Какие идиоты! – кричал генерал над моей головой. – Где этот фанатик. Я сам его удавлю! Своими собственными руками! Эксперт называется. Дерьмо собачье!

– Товарищ генерал, она приходит в себя.

– Я возмущен. Я не нахожу слов. Еще немного, и весь эксперимент был бы провален! Ах, дорогая! Не волнуйтесь. Все уже позади. Вы с честью завершили дело, которое, возможно, войдет в учебники истории – так же как полет в космос, как плавание Колумба к неизвестным землям западного континента.

Генерал казался пьяным от радости. Мне даже казалось, что он счастлив. Около меня вертелись люди в белых халатах. Камеру тюремного лазарета превратили в шикарную палату, но это были те же бетонные стены.

– Как вы себя чувствуете?

Голос шефа был чрезмерно заботлив. Он всегда немного переигрывал.

– Впрочем, и без слов видно. Какие-нибудь просьбы? Извините, что мы пока оставляем вас здесь. Это требование врачей. Как только вам станет лучше, я сам провожу вас в старое гнездышко. К нам! Наверх!

Он тер руки, улыбался, валял дурака, не стыдясь врачей и своего окружения.

– Где мои девочки?

– Черт возьми, не знаю, дорогая. Мне доложили, что они еще в подвале, но где именно, пока затруднясь ответить. В тот день вы навели небольшой беспорядок. Наверняка, малышки испугались, воспользовались паникой и скрылись на нижних этажах. К счастью, никто не пострадал. Мне доложили только об исчезновении одного охранника. Я думаю, тоже от страха забился куда-то. Ну, не волнуйтесь так. Найдем мы их, найдем.

Он весело засмеялся и махнул адъютанту рукой. Тот ловко смахнул с медицинского столика пузырьки и стаканчики, установил передо мной небольшой ноутбук и застыл в ожидании дальнейших распоряжений.

– Взгляните, коллега, – сказал генерал. – Вам будет интересно.

Его толстые щеки порозовели от восторга.

– Они вышли с нами на контакт! Это уже научный факт!

На экране появилась Горгона. Я впервые видела ее грозный лик и таинственную мощь холодного взгляда. Над ее головой мелькали светляки трассирующих пуль. У верхнего края все больше и больше разрасталось красное пятно. Вся левая половина экрана внезапно превратилась в синюю бездну. На темном фоне мелькнул знакомый вид того прекрасного и жуткого мира. Я видела, как охранники пинали и толкали мое тело. Как они волокли меня за ноги, и как с моей щеки сползала кожа…

– Что скажете? До чего зрелищно! Посмотрим еще разок?

Я положила ладонь на квадратную лапу генерала.

– Чем кончилась погоня за тем человеком, которого я отследила?

– Да хлопнули, наверное, где-нибудь! Разве эти бездельники могут тонко сработать? Разгоню всех, ей Богу! Займусь вами, «гостями»! Но об этом мы поговорим позднее, когда вы поправитесь…

Суета закончилась не скоро. Я с облегчением вздохнула, оставшись одна. На мой призыв к Королеве пришел добрый отклик. Через минуту дверь отворилась, и в камеру шмыгнула повариха. Она хитро подмигнула мне, и за ее спиной показалась Рыженькая. Она бросилась мне на грудь.

Как здорово, что они живы и пока находятся вне опасности.

– Все хорошо. У нас здесь много друзей. Они обещают вывести нас на свободу. Королева говорит, что подготовила для нас ход из подвала. Мы ждем только вас…

Рыженькая шептала какие-то слова, гладила мои руки, но все теряло смысл и ценность. Моя слабость была плохой защитой. Тело подчинилось мощному призыву, и только одинокая слезинка могла бы рассказать, как я не хотела насилия этой непреклонной воли.

То был он – мой желанный художник. Его глаза сорвали с меня печали, заботы и одежды… Его руки были нежными и требовательными. Он уносил меня к пурпурным морям моей страсти, где на пушистой зеленой траве сияли капли росы, и я лишь шептала: «Ну что же ты медлишь…» Поцелуи душили меня, заставляя кричать от невыразимого наслаждения. «Пусть все летит кувырком…»

Какая-то часть меня с удивлением следила, как исчезают мои силы, чувства, сознание. Я растворялась в необычно податливом и безгранично пустом пространстве. Все превращалось в ничто. Но какая-то частичка меня с тревогой следила, как его воля сминает меня, с каждой секундой опустошая все больше, с каждым мигом меняя обличие нежного любовника на жестокого тирана.

Бездонная пропасть раскрылась передо мной. Я падала в нее, и только изумление от чудовищной подлости оставалось в душе, да и то недолго. Маленькая часть меня следила, как распадался рассудок обезумевшей и обманутой женщины. Осторожно и тщательно этот крохотный кусочек сознания оградил себя стеной, сократив свою деятельность до простейшей задачи – выжить, уцелеть.

Кто он? Откуда такая сила? Зачем все это нужно? Ответы падали в бездну, куда удалялась и я. Можно было понять его разумом. Непревзойденное искусство опроса, полное снятие информации, пробой полей на пике сексуального порыва. Но как объяснить несчастному сердцу, что единственный смысл жизни и борьбы за свою душу был оборван чужой и грязной игрой.

Внезапно я с удивлением осознала свою свободу. Все улетучилось как дым, и только тяжесть в ногах тревожила утомленный рассудок. Глаза с трудом открылись. Серый потолок. Мучительное усилие перевело взгляд ниже. Искаженное испугом лицо поварихи, ее искусанные окровавленные руки, разжимавшие мои челюсти. А дальше, в ногах, лежало распростертое тело Рыженькой. От носа к губам вилась узкая бордовая полоска. Остекленевший взгляд на почти детском личике…

– Рыжик, – тихо позвала я, не желая верить глазам. – Рыжик!

Этот вопль наполнил камеру, мой мозг и всю пустоту пространства, которое прежде было моим телом. Маленький, еще живой кусочек сознания разлетелся вдребезги, унеся боль, усталость и мое непонимание. Горгона знала все.

Эта рыженькая девушка вклинилась в мощный поток и перевела на себя энергетический удар, направленный в сознание умиравшей подруги. Она сожгла свой мозг, спасая ту, которой пророчили смерть.

– Рыжик, – прошептал Горгона, с трудом произнося незнакомое слово.

Она встала на колени. Белые продольные полосы света заискрились на янтарной ауре. Повариха тупо смотрела на нее, сжимая руку мертвой девушки. Горгона шептала молитву на итальянском языке. Эту молитву читал над ней Парризо, когда отравил ее, решив, что подобная смерть будет меньшим злом, чем пытки ревнителей церкви. Он не знал, что на рассвете пять всадников другого запредельного мира ждали ее в условленном месте. Он не знал, что его смертельный яд помешал великому плану. Он не знал, что потребуется почти восемь столетий мук и страданий, восемь веков ожидания и веры, восемь веков нерушимой клятвы истинных воинов…

– Простите, но мне удалось превратить вас в Горгону только с помощью таких радикальных мер!

В дверях стоял полковник из архива. Довольная усмешка на красивом лице Историка, фантом художника этого маньяка-импотента, изощренные комбинации из событий, стремлений и людей, та мертвая и выпавшая из игры фигурка юной девушки – все это нуждалось в расплате…

– Кто мог подумать, что она окажется с вами, – сказал он, уловив угрозу.

Разряды молний скрестились на его груди. Одежда вспыхнула и, почернев, опала пеплом, обнажая красное одеяние джаера. Тяжелое перекрытие потолка скользнуло на него, но он едва заметным движением убрал окружавшие их декорации. Пропала повариха, своды потолка и бетонный пол. Темное небо усеяли звезды. Светало. И в бледном тумане виднелись фигуры пятерых всадников. Один из них поскакал навстречу. На медных доспехах блистал священный царственный знак. Лицо, покрытое шрамами, было знакомым и близким.