- -
- 100%
- +
Этим арсеналом обзавелся и полковник. Долгие, подчас бесконечные тренировки перед зеркалом принесли свои плоды. Вот только со слезами было туговато, но, если представить себе мысленно тяжкую смерть близкого человека, – появлялись и слезы.
– Мы пришли, – сказала Стру. – Вот улица Капуцинов.
– О… – Полковник будто дар речи потерял. – Я не знаю, как вас благодарить…
Боковым зрением увидел роскошный подъезд трехэтажного дома, не менее роскошный «шестисотый» у обочины. Ее… Черт возьми, это ее дом и ее автомобиль! Хорошенькое дело… На этот раз одолело вполне всамделишное волнение. С такими женщинами судьба еще не сталкивала, хотя бывали всякие: референт крупного бизнесмена, артистка балета, модель и еще сонм других, прекрасных-распрекрасных, хотя зачастую некрасивых до безобразия. У этой же некрасивость так мощно компенсировалась богатством – тем самым, о котором еще минуту назад думал с таким пренебрежением… Не «мое», конечно, и не станет, зато новый опыт, и какой! Протянула руку с улыбкой, ему следовало направить губы к внешней стороне ее ладони – эдаким быстрым, изящным движением – и, не коснувшись, отпрянуть (коснуться – о, то был дурной-дурной тон, не принято такое, разве что в «отношениях», но их пока как бы и не намечалось). И все же – рискнул, прижался на мгновение вспыхнувшими по-юношески губами (отчего они вспыхнули? Сам удивился…) к бархатистой ее коже, ощутив, как мелко-мелко дрогнула ее рука. Это был многообещающий знак…
– Вы торопитесь? – спросила вдруг безразличным голосом. («Знаем мы это ваше безразличие, – мелькнуло в голове. – Ответ последует искомый».)
– Даже если бы я торопился на тот свет, – произнес мрачно, – я бы все равно сказал «нет». Нет. Не тороплюсь.
Но произошло не совсем то, чего ожидал. Она радостно улыбнулась и взяла его под руку:
– Не знаю, захотите ли вы (при этих словах он снова подумал не без скабрезности, что так вопрос пока не стоит, – и снова ошибся), – сказала с некоторым сомнением, – дело в том, что здесь, совсем рядом, изумительная церковь шестнадцатого века, а в ней – икона итальянской работы… Я стараюсь показывать ее всем своим друзьям!
– А я… ваш друг? – спросил с тщательно продуманной заминкой. Вышло естественно.
– Пока не знаю, – улыбнулась. – Но – надеюсь. Вы мне сразу понравились. Так идемте?
– Вы мне тоже, – потупился как гимназист, получилось так натурально, что она вновь рассмеялась:
– Вы такой стеснительный… Редкостная черта в современном мужчине. Может быть, вы из прошлого века? – И снова рассмеялась серебристым («Русалочьим», – подумал полковник) смехом.
Церковь действительно находилась рядом, в соседнем переулке, в двух минутах ходьбы. Это был достаточно стандартно построенный храм с круглым куполом и прямым католическим крестом.
– В это время архитекторы уже отказываются от внешней устремленности к Богу… – задумчиво произнес Абашидзе, ощущая, как она вдруг удивленно напряглась и замерла.
– Вы… понимаете в этом? – спросила ошеломленно. – Надо же…
– Мое второе образование, – отозвался скромно. – Я экономист, с одной стороны, и искусствовед – с другой.
– Редкое сочетание… – вошла первой и, преклонив колено, перекрестилась всей ладонью, слева направо, потом приблизилась к чаше со святой водой, тронула пальцами и сразу же прикоснулась к его руке.
Полковник перекрестился, как и всегда, по-православному, щепотью. Поймав ее вопросительный взгляд, сказал тихо:
– Я ведь русский… Предки оказались во Франции в восемнадцатом, тогда был всеобщий исход…
– Я знаю… Я историк. По образованию. А служба… Увы, человек всегда ищет лучшего. – Оглянулась: – Я хотела показать вам вот эту икону…
Он сразу понял почему. За спиной Богоматери (то было «Бегство в Египет», внешне примитивная работа века четырнадцатого или даже раньше), которая держала Богомладенца на руках, стоял, взяв осла под уздцы, обручник Иосиф, в бороде и усах, с ярким нимбом вокруг головы, но разве что слепой не заметил бы удивительного сходства полковника с названым отцом Иисуса.
– Вот это да-а… – произнес восхищенно. – Знаете, дело даже не в том, что мы похожи («Хотя он – еврей, а я – русский», – подумал с некоторой даже обидой), а в том, что вы удержали в памяти это сходство. В том смысле, что мгновенно соединили, казалось бы, несоединимое…
– У меня образное мышление, – заметила с улыбкой. – Удел примитивных натур и животных. Вас не оскорбляет, что вы на одно лицо с древним евреем? – Она словно читала его мысли.
– О нет, – отозвался искренне, широко разводя руками. – Я – потомок русско-грузинских эмигрантов, слава богу, мои предки безупречны этнически. В России это всегда имело значение. И сегодня имеет. Но мне это безразлично.
Безошибочная фраза, прекрасный ход – понял это по ее умиротворенному лицу.
– Я рада, – улыбнулась почти дружески. – Широкий взгляд, это заслуживает уважения…
Он решил сменить тему разговора:
– Вы обратили внимание? Примитив, но как проникновенно! Вы видели в Падуе фрески Джотто? О-о, это шедевр, я произношу банальности, но ведь какое открытие, какой прорыв! Бог Вселенной, Спаситель Мира предстал перед изумленной паствой самым обыкновенным, страдающим, сомневающимся человеком! Не в Богоданности Своей, нет – в робкой надежде, а вдруг – ведь может случиться такое – Иуда не предаст? Как это тонко, правда?
– Правда… – ответила тихо. – Но ведь Он знал, что предаст.
– Истинное начало Возрождения, – говорил возвышенно, будто проповедь читал, – внешняя устремленность к Божеству сменяется размышлением о Нем… – Ему и самому нравилось то, что сейчас произносил. Такое и раньше с ним бывало: слова становились емкими, значительными, образными и, самое главное, искренними. По ее лицу было видно, что усилия не пропали даром… – Иногда я думаю, – сказал тихо, – что такое знание – оно ведь Божественное, правда? Пусть, говорю я себе. Пусть предаст. Но ведь это случится потом. Но сначала – поцелуй. Долгий, исполненный любви. И он важнее того, что случится потом… – Василий Андреевич стоял в свете, у высокого окна, сквозь витраж которого пробивался мир суетный, внешний, но он проницал неземной. Какие удивительные слова вдруг нашлись и как широко и прекрасно распахнулись ее глаза, как влажны они и как призывны…
– Меня зовут Клотильда, близкие друзья называют Кло, – сказала, приблизившись вплотную. – Я не хочу лицемерить. Твои слова открывают бездну. Я не вижу дна.
– Я никогда не испытывал ничего подобного… – проговорил медленно, с заминкой. Наверное, сейчас, под этим бесконечным куполом, это так и было? Мелькнула мысль и пропала. Что ж… Мгновения всякие бывают. Главное – дело. Э-э… Глупости. Первым делом – самолеты. Факт.
Возвращались, тесно прижавшись друг к другу, не отрывая глаз друг от друга, мир рухнул, исчез, они были только вдвоем…
У подъезда она сказала:
– Есть такая фраза: «Может быть, выпьем кофе?» Нет. Я не хочу оскорбить тебя. Зачем говорить о кофе? Разве ты хочешь о нем говорить?
Улыбнулся:
– Я хочу. Но совсем не кофе. Ты права: отбросим лицемерие.
Вспыхнула, даже сквозь темную кожу пробился багровый отсвет.
– Прозаично… Но я не обижаюсь. Потому что изнутри поднимается нечто, и я не понимаю, что это такое, – улыбнулась через силу. – Мне двадцать восемь, в моей жизни было все. Но ты… Твои слова… – Теперь она бледнела на глазах, пошатываясь, словно в бреду. «Еще упадет… – сочувственно подумал полковник. – Господи, какой я дурак. Такая женщина, а я будто в своем юнкерском прошлом. Что со мною? Как странно, право…» Подхватил податливое тело и сразу почувствовал, как благодарно оперлась Кло на его руку.
– Меня зовут Базиль, – легко провел ладонью по ее волосам. – В храме был спертый воздух… (О боже, я схожу с ума! Мы ведь давно идем по улице!)
– О нет… – взглянула исподлобья. – Это у меня теснит в груди. Твои прикосновения волнуют меня. Здесь лифт, скорее, скорее, прошу!
– Только… не здесь, умоляю! – вырвалось у него горячо и искренне, еще не хватало, чтобы кто-нибудь из жильцов вышел к лифту в насмешку, назло и все увидел. Здесь не Москва – подымут скандал, идиоты, и Васей звали… Но сопротивляться ее порыву было трудно, невозможно даже.
– Я заперла… входную… дверь… – почти хрипела, срывая с него пиджак, рубашку, галстук. – Это мой… дом… Мой… Здесь… никого!
«Какое счастье… – пронеслось в голове. – А с другой стороны, в лифте? Я даже не читал о таком…»
Впрочем, отдаваться посторонним мыслям он уже не мог, так как вдруг обнаружил, что, кроме ботинок и носков, на нем ничего нет. Кло оставалась в черных чулках (ч-черт ее, как это они держатся без резинок?) и модных туфлях на толстой платформе и неправдоподобно массивных, больших каблуках. «Устойчивее будет», – подумал безразлично, чувствуя, что, пожалуй, в первый раз в жизни входит в такой бурный поток, каким управлять невозможно. Открыл глаза (оказывается, и глаза у него были закрыты, вот это номер!), но в тесноте зеркал и красного дерева в первое мгновение рассмотреть ничего не смог. Клотильда стонала с подвывом, примешивая к утробным звукам еще что-то, – наверное, очень древнее, зародившееся в эротике джунглей.
– По-до-ж-ди… – выдавливал из себя, уже не владея собой, – ну подожди же… – Слова вырывались сами по себе, отдельно от его воли и рассудка, он больше не управлял ни собой, ни процессом.
– Сейчас… сейчас… – вторила она хрипло, ввинчиваясь в него словно степной смерч (видел однажды в мальчуковом возрасте и теперь сопоставил, не отдавая, впрочем, себе отчета в этом сопоставлении). – По… подвинься, милый… Вот так… Еще чуть-чуть… О, какой же ты неловкий! Но… Ах… Это такая… такая невероятная… неловкость. Повтори ее! Повтори немедленно! (Что он, несчастный, помраченный, мог «повторить»? Это только она одна сейчас знала…)
Скосил глаза (случайно, воли у него не было, все его движения были отныне рефлекторными) и увидел отражение в зеркале. О, что он увидел… Этому не было ни слов, ни эмоций, этого нельзя было объяснить, все книги по эротике, все старинные гравюры и примитивные открытки для лицеистов и гимназистов прошлого меркли и исчезали в той буре восторга, которая открылась сейчас в этой мерцающей бездне.
Крик (или вопль?) исторгло его горло, он захрипел, уже ничего не соображая и погружаясь в то, что однажды уже описал великий писатель, и не один, не один! «Об этом наш рассказал, русский!» Охватила гордость, она всегда присутствовала в нем и сейчас оставалась – пусть где-то на самом дне, по разве это имеет значение?
– Как… у… Цвейга… – стонала, выплевывая слова совсем не ко времени, но он понимал, понимал, черт возьми, о чем она говорит!
– И… у… Толстого… – отвечал, едва ворочая языком. – У… Алексея… Николаевича…
– Да! Да! Какая эрудиция… Ты… ты только взгляни! – сделала движение, их тела переместились в замкнутом пространстве, образовав некий мистический знак. – Смотри! Смотри! – уже исходила последним криком, и, вторя ей, он выбросил из глубины своего естества нечто первобытное и страшное. Несколько мгновений она стояла на кончиках пальцев, словно балерина, вдруг поменявшаяся амплуа с партнером, удерживая в себе его невероятную тяжесть, потом мягко спустилась на пол, отпуская.
Он молча и бессильно приник к стене, чувствуя, как тяжелый сон наваливается, проглатывая без остатка…
Очнулся, за окном плыли сумерки, далекий городской шум проникал сквозь стекла едва слышно.
– Ты спал четыре часа! И я привела тебя в комнаты, я сумела! – гордо сообщила Клотильда, придвигая к его креслу столик на колесиках. – Кофе, бутерброды с русской икрой, безе… Не стесняйся, тебе необходимо.
Он набросился на еду так, словно не ел неделю или больше.
– Что? Что это было? – вопрошал возбужденно, стремительно проталкивая в пищевод вкусные бутерброды. – Я потрясен!
– Я тоже, – кивнула с улыбкой. – Поверь: я никогда не испытывала ничего подобного! Никогда… – повторила задумчиво, пристально вглядываясь в его побледневшее лицо. «Боже мой, боже мой… – неслось в голове полковника. – Она, пожалуй, втюрилась не на шутку… Могут возникнуть сложности».
– Знаешь, – проговорил весело, – ты превратила меня в ничто! Мне потребуется неделя, чтобы прийти в себя!
– Может быть… – произнесла все так же задумчиво. – Знаешь что? Нам не надо расставаться. Дом огромный, я живу совершенно одна, так что все очень даже прекрасно! Ну, как моя идея?
– Изумительна! – воскликнул так искренне, как только был способен. – Я только улажу кое-какие свои дела…
– Ты оставишь телефон? По которому я найду тебя, если ты вдруг задержишься? – Сквозь щелочки век стрельнули сузившиеся зрачки, непонятно было – шутит она или… угрожает? Но почему, почему?
Эти мысли неслись стремительно, подобно эскадрилье реактивных истребителей. Ответить просто так, отмахнуться нельзя было, он это чувствовал, но тогда что сказать, что? Какой телефон? Случай, вовсе не предусмотренный инструкциями. Рискнуть и кроме аптеки дать холостяцкую? На это требуется санкция высокого руководства и, значит, время, а вот его как раз и не было, он ощущал это, медленно сникая под ее пристальным взглядом. A-а, была не была…
– Записывай, – и продиктовал два телефона: служебный и аптечный. В конце концов, деньги есть, если что – можно снять или даже купить другую, не худшую служебную квартиру. Однако она вцепилась…
Где-то в самом неприметном уголке души тлела едва осознанная мыслишка: а что? Такая женщина… Да пусть она трижды не нужна по делу, зато какой восторг! Упоение какое… Да ведь и кто знает? А если? А вдруг? Что-нибудь и проклюнется? Не гнать лошадей, не гнать лошадей, не исходить предчувствиями. Опасности и прочего, неприятного…
– Сыт, мой дорогой? – проворковала, усаживаясь рядом, на банкетку. – Ты упомянул о своем эмигрантском происхождении… Знаешь, знак судьбы – он ведь непреложен, понимаешь? Сейчас объясню…
И она рассказала – подробно и с такими удивительными деталями, что Абашидзе едва сдерживался, чтобы не выплеснуть удивление и восторг. Но лица терять никак нельзя было…
А из рассказа следовало, что ее прадед со стороны матери, французский офицер Шарль ле Руа (он не был королем и к королевской фамилии не имел никакого отношения, – объяснила, поймав его удивленный взгляд) был офицером связи в штабе Верховного главнокомандующего русской армии во время Первой мировой войны или наблюдателем от французского Генштаба, кто их там разберет, и жил в Могилеве, при русской Ставке…
– А ты знаешь, кто был Верховным? Тогда, в той России?
Он знал и, скорее по привычке, выработанной годами секретной службы, нежели по наитию, ответил с вопросом в голосе:
– Наверное, Бруцилов какой-нибудь? Честно говоря, я не слишком хорошо знаю этот период исторической родины… Неприятие большевистской революции было у меня столь велико, что я отторг Россию в целом! Даже императорскую власть – ведь она, именно она стала источником всех бед России!
– И тебе нисколько не жаль государя? Ты не сочувствуешь трагической судьбе Фамилии и лучших людей России? – В голосе прозвучал упрек.
– О нет, сочувствую, конечно! Я только хотел сказать, что вырос в другое время и не очень интересовался! («Пять, полковник, только пять, и никак не меньше! – похвалил себя. – Пустой межпостельный разговор – и все равно, все равно!») О том, что она из банка, что искомое – царское золото, билось в голове (а как же!) тоненько, но звонко!
Она продолжала рассказывать. Ле Руа постоянно бывал в штабе, был знаком с Деникиным («Знаешь, кто это?» – «Знаю! – ответствовал радостно. – Какой-то русский генерал!»). Назревала трагедия: царь вмешивался во все, хотя военным дарованием не обладал, в тылу зрела революция…
– А как ты относишься к русской революции? – Ответа ждала с трепетом, это увидел. Разве можно было ее разочаровать?
– Не знаю… – замялся. – Я ведь третье поколение, понимаешь? Их дела никак меня не задевают и не задевали никогда. А тебя, я вижу, волнует это все?
– Еще как! Ведь Шарль дружил с генералом Духониным, последним руководителем Ставки! В начале зимы семнадцатого года Ставку ликвидировали, в Могилев приехал прапорщик Крыленко…
Он смотрел на нее потрясенно, он чувствовал себя завороженным. Как? Здесь, в Женеве? В конце XX века какая-то квартеронка из банка знает русскую новейшую историю лучше, чем он, выпускник Высшей школы госбезопасности, которому преподавали лучшие люди страны! Это было непостижимо.
Но как страшно все было, как страшно… Об этом думал искренне с волнением, таких подробностей не знал и даже не подозревал об их существовании…
Матросы явились в штабной вагон, вытащили генерала на открытую площадку в конце вагона, начали избивать.
– Но этот… как его? Который приехал? Этот посланец Ульянова? (Фамилию произнес на эмигрантский лад совершенно машинально. Учили все-таки…)
– Уничтожение Духонина входило в планы Крыленко. Я думаю, таково было распоряжение Ленина… – Клотильда произносила эту фамилию по-советски. – Они раздели генерала догола, убили многими выстрелами и сабельными ударами, труп заморозили и поставили стоймя на площадке… С папироской во рту. А собаку генерала тоже убили и бросили рядом… Когда мой прадед рассказывал об этом (он ведь все видел, все!), у него тряслись руки и глохнул, исчезал голос. А ты что думаешь?
Он ничего не думал. Во-первых, если это было правдой, то случилось слишком давно, чтобы переживать и мучиться. Во-вторых…
– А зачем ты мне все это рассказываешь? Странно… Такой хороший вечер – и такие гнусные, прости, воспоминания… Зачем, Кло?
– Знаешь, – начала печально, – когда я выхожу из подъезда своего банка, я всегда смотрю на струю фонтана… («Вот! – подумал полковник – Вот! Я не ошибся! Продолжай, голубка, продолжай!») И думаю: вода так мощно взмывает вверх, она так едина, так сильна… И вдруг осыпается мелкими, ни на что не годными брызгами… Не так ли и мы, люди? Как ты считаешь, Базиль?
– Не знаю… Не знаю… – проговорил растерянно. Эк куда ее развернуло! Что за мысли, право… – Кло, ну какая разница? Зачем тебе эта странная философия, если мы рядом? Если мы нашли друг друга! Как хочешь, в те мгновения я прожил всю свою жизнь и еще две! Я был счастлив! А ты мне рассказываешь о каких-то большевистских генералах, убийствах… Зачем? Ответь.
– Не знаю… – взглянула странно. – Не знаю… Просто так, наверное. Ты обиделся?
– Нет. Просто не очень понял. Ты позвонишь мне?
– Возможно…
Простились у дверей, словно сквознячок прошелестел и остудил. Она с улыбкой подставила губы, он поцеловал и попытался сделать грустными глаза. Но не получилось…
В центр он отправил подробнейшее донесение. Все, что случилось с ним и Кло, было расписано по минутам и секундам. Ну, разве что, щадя молодые нервы шифровальщиков и старческие – руководства, описание процесса любви свел к обозначению ее простых и естественных знаков: букеты цветов, поцелуи, обещание жениться. Это не возбранялось.
Ответ последовал незамедлительно, его нужно было получить от курьера, прибывшего в ООН, – в Женеве располагался целый комплекс зданий этой организации.
Шел пешком, благо недалеко было, современные дома с обилием стекла и металла высились на зеленом взгорке, ближе к окраине. На площади увидел человек десять китайцев. Они держали плакаты с надписями, осуждающими коммунистов за расстрел студенческой демонстрации. Заметив Абашидзе, один подскочил с улыбками и попросил расписаться на опросном листе. Текст, естественно, круто ругал наследников Мао и пророчил гибель Китайского государства под властью маоистов. Прочитав, Абашидзе размашисто поставил свою подпись – мог бы и вымышленную, но что-то помешало это сделать. Голос внутренний, что ли…
В ООН у него был постоянный пропуск – там работал его стационарный аптечный киоск. Курьер уже ждал, внимательно рассматривая коробочку с лекарством и вчитываясь в аннотацию. «Это поможет от почечной колики?» – назвал пароль, и полковник мгновенно отозвался: «Разумеется, вы держите в руках самое лучшее лекарство!»
Дома, развернув упаковку, извлек «Историю южно-американских индейцев», вспорол корешок, там лежала микропленка. Заправив ее под сильное увеличительное стекло, включил свет и прочитал: «Мы получили ваше сообщение. В целом одобряем план и принятые по нему меры. Настойчивость объекта в связи с процессами советской истории настораживает, но проверка подтвердила наличие в ставке Духонина Шарля ле Руа, офицера связи французского Генерального штаба. Ни в коем случае не форсируйте события. Если объект имеет отношение к искомому, это проявится как бы само собой. Желаем успеха». Кодированная подпись принадлежала руководителю Управления «С».
«Но это уже проявилось… – размышлял, вышагивая по комнате – уже не служебной, но своей собственной квартиры при аптеке. – Ведь так не бывает: я ищу следы вклада царской семьи, знакомлюсь с женщиной из банка, и – на тебе: она на блюдечке с какой-то там каемочкой… Это подстава. Мне эту суку подставили, а я увлекся коитусом и ничегошеньки не понял. Идиоты… Вы ведь тоже ничего не поняли…» И вдруг мелькнула мыслишка – гнусная, подозрительная, попросту гадкая. Да все они поняли, все. У них ситуация безвыходная. Им надо представить самому высокому руководству самый что ни на есть благополучный отчет: реальную перспективу получения денег, а еще лучше – сами деньги, наличкой, как это называют в финчасти при выдаче зарплаты. Вот сволочи… Вот мерзавцы… Они готовы спалить без пощады самого ценного работника в стране пребывания и, кто знает, может быть, во всей Системе, лишь бы ублажить старцев в Кремле…
Это было что-то совсем новенькое. Так он никогда не думал о руководстве страны, о своих непосредственных и прямых начальниках. «Она, эта панельная девка, сглазила меня, вот в чем дело…» – тихо произнес вслух. Ч-черт… Но ведь правда в том, что не была она панельной… Тонкая штучка, и, увы, все очень похоже на вторжение швейцарцев. Но, с другой стороны, контроперация контрразведки – это свидетельство осведомленности минимум о двух моментах. Первый: разведчик должен быть засвечен. В этом случае применяют «наружку» и литерное обслуживание. Если же контрразведка знает о том, что объект получил шифровку или иное сообщение, атака может быть усилена, и можно попытаться подставить «тело», например. Но о какой засветке идет речь, если постоянные проверки всех без исключения помещений прослушки, визуального вторжения или физического проникновения не обнаружили? Ведь применял ведомственную электронную разработку, за которую Оперативно-техническое управление Государственную премию получило! Не может того статься, чтобы Запад в этом деле опередил родных технарей на две головы? Не бывает такого! Наблюдения за собой не обнаружил ни разу. Два года назад, при въезде, ни малейших сомнений, никакого ощущения опасности не возникло. И наконец, каким святым духом могли узнать они о задании, о конкретике? Это же очевидная ересь! И все это в сумме означает только одно: по-вез-ло! И больше ничего! Мистика, да, но факт остается фактом: он мгновенно, будто по велению какой-то высшей силы, вышел на нужного человека по всем параметрам, вот в чем дело! Причастна к банку – раз. Занимает далеко не последнее место – ведь богата, независима, вряд ли ей понадобилось прозябать в девочках на побегушках. К тому же, в прошлом, родственными связями причастна к тем самым российским делам, о которых печется и Москва! Можно предположить, что эта ее причастность сделала для руководства банка ее кандидатуру наиболее предпочтительной, – скажем, в делах управления романовским вкладом. Это очень, ну просто очень вероятно, и дай бог эту вероятность проявить и использовать.
Итак, встречи следует продолжить. Подождать, пока она, сгорая от нетерпения, позвонит? Нет, нет и нет! Позвонить самому, и немедленно! Это разгоревшееся пламя надобно поддерживать и лелеять. Трепетность! Нежность! Чувства высшего качества! Зачем ей, пресыщенной любовными утехами, болван? Она открыла в нем бездну, полную звезд! Увеличим их количество, раздвинем небо до необъятных пределов, пусть парит пташечка, не зная усталости и печали…
Над городом бездонно мерцала ночная чаша, благостная, умиротворенная, добрая. Наверное, под этим звездным сводом лежала земля и жили люди со своими неизбывными проблемами и заботами, огорчениями и неурядицами, здесь все было точно так же, как и в остальном мире. В остальном – кроме родины любимой, может быть…
Впервые Абашидзе задумался об этом еще в Париже, когда пересаживался на марсельский скорый, который должен был умчать к месту постоянной службы. Сорбонна, студенческий безудержный шум и гам, пирушки с легкими женщинами, строгие профессора, которые на все закрывали глаза. На все, кроме будущей профессии. Здесь строгость не имела границ, потому что из стен этого заведения выходили образованные люди. Неучей хватало везде… Он сроднился с Латинским кварталом, со средневековой строгой традицией и вдруг понял, что жизнь состоит не из одних заданий и их исполнения, призывов к труду и любви к родному советскому правительству. Здесь никто никого и никуда не призывал (разве что зазывали, но это было сиюминутно), однако люди сознавали себя и грызли гранит науки, не осложненной «светлым будущим». А родина требовала образцовой учебы, скромности, веры в идеалы 25 Октября, она отрицала неразборчивые связи, но настаивала на обретении таковых в престижных деловых кругах, среди чиновничества, в мире художников и артистов. Человек здесь должен стать другим, хорошо, что они там понимали это и не требовали, как маоисты, например, постоянного хождения в посольство, встреч с идеологами, они как бы мирились с тем, что человек Системы временно подпал под влияние и веяние капиталистической бездны. Временно, потому что ни один практически нелегал не оставался на своем посту слишком долго. Приходилось переезжать и возвращаться к родимым берегам при первой, пусть самой призрачной, опасности. Пока таких опасностей у него не возникало, слава труду…