Топь. Петербургский роман

Тут Карина будто бы очнулась и чуть не рассмеялась в голос – этот упитанный профессор в детских подтяжках внезапно напомнил ей игрушечную собачку, что ставят обычно на передней панели автомобиля. Небритый увалень по имени Алик внимательно посмотрел на Карину и тоже чуть было не засмеялся. Впрочем, было совершенно не понятно, что именно его развеселило. Но он обвёл всех окружающих хитрым взглядом, для приличия хохотнул негромко и, сморщив небритое лицо, весело опрокинул рюмку водки.

– Неужели у самих чиновников, которые всё это делают, нет когнитивного диссонанса? – язвительно скривилась Жанна Яворская.

– Да они и слов таких не знают! – вмешалась в их разговор Инна.

Карина посмотрела на подругу с недоумением. Нет, она, конечно, давно привыкла, что люди вокруг неё собственную страну… ну… недолюбливают. Мягко говоря. Она ощутила это сразу, как приехала в Питер и поступила в довольно хороший вуз. И пару раз на лекциях буквально сцепилась с одним преподавателем, чуть не вылетев потом из института. Но тут впервые у неё возникло ощущение такой брезгливости, что она неосознанно убрала руки со стола – не хотела дотрагиваться до одних с ними предметов. Наверное, чтобы и на неё не попала эта проказа.

– Вот вы опять о своём! Опять! – лихо взмахнул рукой пьяный актёр, едва не ударив Карину по голове своей огромной ладонью (девушка чудом успела пригнуться). – Бессовестные вы твари! Это же память! Семейная память!

– Семейная память живёт в семье! – нервным фальцетом отрезал профессор. – А не на улицах под фанфары…

– Когда в четырнадцатом в первый раз шли, у меня аж мурашки по коже! Это же такая народная мощь! – басом кричал актёр почти на всё фойе, но на него, кажется, уже никто не обращал внимания. – Это уважение к погибшим!

– Уважение к погибшим выражается в чистых могилах! – перекрикивал его вредный профессор. – А не в такой показухе раз в год!

– Неужели вам нравится этот парад с портретами мёртвых? – ехидно и лениво улыбнулась Жанна, и её тихий голос мгновенно остановил их крик. – Вам не кажется, что любить надо живых?

– А вот Рокоссовский, поляк, между прочим, – шумный актёр помахал перед её носом указательным пальцем размером с сосиску. – Он говорил, что любовь к живым начинается с уважения к мёртвым!

– Толик, ты пьяный, – с пренебрежением отвернулся от него профессор, пальцем почесал свои пегие усики и чуть зевнул.

– Вот сейчас Андрей сюда подойдёт и даст тебе в табло от всей души! А я ещё добавлю. Андрей! Андрей! Иди сюда!

В ответ на его крик к ним медленно – и явно без всякого желания – подошёл мужчина, стоявший всё это время в углу зала, облокотившись об стену, и как будто за всеми наблюдавший. Карина в какой-то момент даже подумала, что он здесь охранник. Он был высоким, широкоплечим и чуть сутулым, с чертами лица крупными и неправильными, с большими губами и глазами пыльными и тоскливыми, как у бассета. Да он и весь был какой-то, словно покрытый вековой театральной пылью, – как старый реквизит давно забытого спектакля. Не сказать, что очень неопрятный, но по ощущениям – пил этот незнакомец всю прошедшую ночь. И Карина совершенно точно где-то его видела, но никак не могла вспомнить, где именно.

– Андрей, вот они опять! – как ребёнок, которого обидели дворовые хулиганы, жаловался незнакомцу шумный артист. – Про «Бессмертный полк» говорят. Вот это вот всё.

– Так не дружи с ними, Анатолий Ефимович! – спокойно ответил ему незнакомец. – Зачем ты с ними в одной песочнице сидишь? Думаешь, они твоему сыну «Театральный рывок» дадут?

За столиком вдруг началось необъяснимое волнение. Несколько человек быстро отошли, словно растворились в пространстве. Первым, кстати, сбежал небритый увалень Алик. Незнакомец по имени Андрей, гордо скрестив руки на груди, смотрел на всю эту компанию пристально и очень спокойно, но карие глаза его смеялись – только каким-то хмурым и тяжёлым смехом. Он тоже – Карина уловила это краешком сознания – побрезговал положить руки на общий столик.

– Ну, Андрей, ты же человек со вкусом, – вальяжно протянула Жанна Яворская и даже попыталась по-лисьи ему улыбнуться. – Я программу твою часто смотрю, и порой даже с интересом. Неужели тебе действительно нравится подобная показуха?

– Да и времени с той войны сколько прошло? Семьдесят лет! – фальцетом крикнул пухлый профессор. – А они всё пляшут и поют, пляшут и поют! – беспрерывно кивал он головой. – Ну сколько можно? Лучше бы улицы лишний раз подмели, победители…

– А я после института работала в музее, – вдруг тихо подала голос Карина, случайно и неожиданно даже для себя, словно её голос сам вырвался, уловив паузу в море шумов, что громыхали вокруг. – И мы, помню, открывали там еврейскую экспозицию. Евреи же празднуют Пурим? Две с половиной тысячи лет празднуют, что тогда в Древней Персии спаслись… И пляшут, и поют каждый год. Почему евреям можно, а нам нельзя?

Все посмотрели на неё удивлённо и раздражённо, как на нахального ребёнка, который неуместно вмешался в разговор взрослых. Но тут незнакомый Андрей взял и разразился таким громким, радостным, чуть кашляющим смехом, что Карине показалось: сейчас вся вековая пыль слетит с его потёртой чёрной куртки, с его седеющей головы и тусклых собачьих глаз.

– Гениально! – отсмеялся, наконец, Андрей и весь вид его стал более живым и бодрым. – Ну, давайте, объясните-ка вы этой девушке, дорогие наши Семён Израилевич и Жанна Давидовна, почему евреям плясать и радоваться можно, а русским – нельзя? Внимательно вас слушаю!

Карина чуть покраснела. А он задорно уставился на эту парочку и вдруг так резко положил локти на стол, бесцеремонно заняв его половину, что почти столкнулся головой с профессором – тот даже отпрянул от неожиданности.

– Совершенно неуместная шутка. И, знаешь, чем-то очень недобрым попахивает… – с явной обидой произнесла Жанна. – И вообще, Андрей, сугубо для информации: у моего отца польские корни. Его семья происходит из древнего шляхетского рода. Чем я, кстати, очень горжусь!

– Не сомневаюсь, драгоценная моя Жанна… – со вздохом ответил Андрей и начал осторожно, одним пальцем поворачивать тарелку с недоеденным бутербродом по часовой стрелке (её владелица, нервная актриса с пластичными кистями, к тому моменту уже исчезла). – И я не знаю ни одного человека в России, который, имея самое отдалённое отношение к Польше, не попытался бы повесить у себя в гостиной на стене сабельку и найти какого-нибудь пра-пра-прадеда из шляхты… Но вот ведь в чём загвоздка: гордиться своим «шляхетским происхождением» – это всё равно что гордиться наличием в квартире китайского электрического чайника.

Вещь, безусловно, хорошая, приятная и полезная в быту, но ведь она есть, пожалуй, у каждого. В Польше шляхтичей было примерно столько же, сколько в российском театре профессиональных бездельников… – грустно улыбался он и пристально, с жалостью, смотрел на Жанну. – Сугубо для информации: основная часть шляхты была нищей, как церковная мышь, и жила тем, что продавала польским магнатам свои голоса во время сеймов…

– Так ты и по истории специалист? – сузила Жанна и без того крошечные глаза, превратив их в тёмные щели.

– Есть немного, – устало кивнул он и тут же отвернулся.

А фойе вокруг шумело, звенело бокалами, громко билось о столики блюдцами. Хотя, казалось, оно всё же прислушивалось к этому странному разговору… Позабытый всеми режиссёр Паша смущённо перетаптывался с ноги на ногу, растерянно озирался по сторонам, но от столика никуда не отходил. А на Карину дуло, уже нестерпимо дуло, словно пыталось куда-то сдуть, и она начала ладонью закрывать правую половину головы, в надежде избежать ненавистного с детства отита. И тут заметила, что Юрий Сергеевич продолжал по-доброму смотреть на неё.

– Я вчера сижу на детской площадке, Миша спокойно играет, – заговорила вновь Жанна, заговорила ещё тише, но все вокруг внимательно её слушали. – Он у меня вообще интроверт – посади в песочнице, будет хоть полдня сам с собой играть. Вдруг ко мне подбегает парень лет четырёх, может и младше. И пистолетом тычет прямо в меня! Я ему говорю: «Ты что делаешь?» Он смеётся. Подошла к его матери, говорю: «Вы зачем ребёнку покупаете такие игрушки? Вы же ему с рождения прививаете культ насилия!» А она, такая традиционная русская курица, прямо типаж «а чё такова», смотрит на меня своими круглыми, абсолютно пустыми глазами…

– Это объяснимо! – обрадовался продолжению разговора режиссёр Паша. – Когда отношения власти и народа построены исключительно на страхе, на постоянном терроре и подавлении, то народ вот подобным образом это и компенсирует – собственной агрессивностью.

Карина ещё более изумлённо, чем на Инну, посмотрела теперь и на Пашу, у которого артисты только что с радостным визгом сожгли друг друга на сцене. И подумала: что же, интересно, компенсировал он?

– Да, безусловно. Власть навязывает обществу этот безумный милитаризм, эту маскулинность, как единственную норму поведения, – кивала головой Жанна, и вредный профессор, которого, как выяснилось, звали Семён Израилевич, горестно кивал ей в такт.

Примечания