Барсетширские хроники: Фрамлейский приход

И наконец, мистер Соуэрби был очень бедным владельцем обширного поместья. Говорили, что он много тратит на избирательную кампанию, а еще больше проигрывает в карты. Значительная часть его поместья уже перешла к герцогу, который имел обыкновение скупать все окрестные земли, выставленные на продажу. Враги говорили даже, что в своей жадности до барсетширских земель герцог способен довести молодого соседа до разорения, дабы присоединить его поместье к своему. О страшная мысль! Что, если он таким образом заполучит прекрасные акры Фрамли-Корта? Что, если он заполучит их все? Мало удивительного, что леди Лофтон ненавидела Чолдикотс.

«Чолдикотское общество», как называла его леди Лофтон, было во всем противоположно хорошему обществу в ее понимании. Она ценила людей веселых, скромных, благополучных, любящих церковь, отечество и королеву и не стремящихся блистать в свете. Ей хотелось, чтобы окрестные фермеры могли вносить арендную плату без чрезмерных усилий, чтобы у старух были теплые фланелевые юбки, а работников защищали от ревматизма сухие дома и здоровая пища и чтобы все повиновались властям – как мирским, так и духовным. Хотелось ей также, чтобы в рощах было вдоволь фазанов, в полях – куропаток, а в лесах – лисиц; в этом смысле она тоже любила свою страну. Во время Крымской войны она страстно желала, чтобы русских побили, но не французы без англичан, как, по ее мнению, в основном и происходило, и лучше бы не англичане под диктаторским правлением лорда Пальмерстона. Собственно, она почти что утратила веру в эту войну после падения кабинета лорда Абердина. Вот если бы премьер-министром стал лорд Дерби!

Но вернемся к Чолдикотскому кругу. По правде сказать, ничего особо опасного в этих людях не было, поскольку мистер Соуэрби если и предавался холостяцким беспутствам, то не здесь, а в Лондоне. Если говорить о них как о круге, то главные нарекания вызывал мистер Гарольд Смит, а вернее, его жена. Он тоже был членом парламента, и многие прочили ему большое будущее. Отец его был известным оратором в палате общин и занимал министерские посты. Гарольд с молодости готовил себя для кабинета, и если упорный труд непременно ведет к успеху, он рано или поздно должен был своего добиться. Он уже побывал на некоторых низших постах, служил в казначействе и месяц-два в адмиралтействе, изумляя чиновный люд своим прилежанием. Было это в последние месяцы правления лорда Абердина; когда тот подал в отставку, пришлось уйти и мистеру Гарольду Смиту. Он был младший сын и небогат, так что политика как род занятий была для него необходима. Он в молодом возрасте женился на сестре мистера Соуэрби, а поскольку она была лет на шесть-семь его старше и почти что бесприданница, считалось, что в данном случае мистер Гарольд Смит поступил недальновидно. Его не любили, но находили чрезвычайно полезным. Он был старателен, хорошо осведомлен и в целом честен, но при этом самоуверен, многоречив и напыщен.

Миссис Гарольд Смит являла собой полную противоположность мужу. Женщина умная и для своих лет (ей сейчас было чуть за сорок) привлекательная, она чрезвычайно ценила земные блага и чрезвычайно увлекалась земными удовольствиями. Она не была ни старательной, ни хорошо осведомленной, ни, возможно, вполне честной – кто из женщин когда-либо понимал необходимость и значимость политической честности? – зато не была скучной и напыщенной, а самомнением если и страдала, то никак его не выказывала. В муже своем она разочаровалась, ибо вышла за него как за будущего видного политика, а мистер Гарольд Смит так и не сделал карьеры, которую предрекали ему в молодости.

Говоря о Чолдикотском круге, леди Лофтон мысленно включала в него епископа Барчестерского, его жену и дочь. Учитывая, что епископ Прауди был, разумеется, глубоко привержен религии и религиозному образу мыслей, а мистер Соуэрби не имел никаких особых религиозных чувств, у них, на первый взгляд, не было почвы для близкого общения, а может, и для общения вовсе, однако миссис Прауди и миссис Гарольд Смит тесно дружили уже лет пять – с тех самых пор, как Прауди приехали в епархию; посему епископ имел обыкновение заглядывать в Чолдикотс всякий раз, как миссис Гарольд Смит гостила у брата. Епископ Прауди никоим образом не принадлежал к Высокой церкви, и леди Лофтон так и не простила ему назначения на здешнюю кафедру. Она, безусловно, уважала епископский сан, но самого епископа Прауди ставила едва ли выше мистера Соуэрби или даже злокозненного герцога Омниума. Всякий раз, как мистер Робартс оправдывал свой очередной отъезд случаем увидеться с епископом, леди Лофтон еле заметно оттопыривала губу. Она не могла сказать вслух, что этот епископ Прауди – ибо он епископ, этого не отнимешь, – оставляет желать лучшего, но все, знавшие леди Лофтон, по оттопыренной губе угадывали ее истинные чувства.

К тому же сделалось известно – по крайней мере, Марк Робартс это слышал, а вскоре узнали во Фрамли-Корте, – что в Чолдикотсе ждут мистера Сапплхауса. Мистер Сапплхаус был даже худшей компанией для молодого высокоцерковного священника, чем Гарольд Смит. Он тоже был членом парламента, и в начале Русской войны часть столичных газет превозносила его как человека, который единственный может спасти отечество. Стань он министром, утверждал «Юпитер», возникла бы хоть какая-то надежда на спасение, некий шанс, что древняя слава Англии не рухнет окончательно в эти трудные времена. И кабинет, не ожидая от мистера Сапплхауса особого спасения, но, как всегда желая умаслить «Юпитер», действительно пригласил упомянутого джентльмена на некую должность. Но как человеку, рожденному спасать отечество и вести народ, удовольствоваться креслом заместителя? Сапплхаус не удовольствовался и довольно скоро дал понять, что его законное место куда выше теперешнего. Министерский пост или война не на жизнь, а на смерть – такой выбор предложил он многострадальному главе кабинета, ожидая, что тот оценит достоинства претендента и поостережется навлекать на себя праведный гнев «Юпитера». Однако многострадальный глава кабинета рассудил, что плата за расположение «Юпитера» будет слишком велика. Спасителю отечества сказали, что тот может брать томагавк и выходить на тропу войны. С тех самых пор он и потрясал томагавком, но без ожидаемого успеха. Мистер Сапплхаус был очень близок с мистером Соуэрби и, безусловно, входил в Чолдикотский круг.

И еще многие носили клеймо принадлежности к этому кругу – люди, повинные в грехах скорее политических и религиозных, нежели нравственных. Однако все они были ненавистны леди Лофтон, считавшей их детьми лукавого. Она горевала как мать, когда знала, что ее сын среди них, и гневалась как патронесса, когда слышала, что ее клерикальный протеже стремится к такому обществу. Миссис Робартс совершенно справедливо предполагала, что леди Лофтон рассердится.

– Ты же заглянешь в усадьбу до отъезда? – спросила она мужа на следующее утро.

Он должен был тронуться после ланча, в собственной двуколке, чтобы к обеду преодолеть двадцать четыре мили, отделяющие Фрамли от Чолдикотса.

– Нет, зачем бы?

– Не могу объяснить, просто я бы на твоем месте зашла. Показать, что твердо решила ехать и не боюсь в этом сознаться.

– Боюсь! Какой вздор, Фанни. Я ее не боюсь, просто не вижу причин выслушивать все то неприятное, что она мне скажет. Да я и не успел бы к ней зайти. Мне надо поговорить о делах с Джонсом, да еще нужно время на сборы.

Он зашел к мистеру Джонсу, младшему священнику. Здесь угрызения совести нисколько его не мучили, и он с некоторым даже хвастовством упомянул о членах парламента, с которыми увидится, и о том, что в Чолдикотсе будет епископ. Мистер Эван Джонс был всего лишь младший священник, и с ним мистер Робартс мог говорить так, будто викарию очень даже прилично встречаться с епископом в доме сельского депутата. И впрямь, что в этом дурного? Вот только почему он не мог говорить в том же тоне с леди Лофтон? Затем, поцеловав жену и детей, он выехал в предвкушении приятных десяти дней, которое, впрочем, несколько омрачалось мыслями о неприятностях по возвращении.

В следующие три дня миссис Робартс не виделась с леди Лофтон. Не то чтобы она нарочно избегала встречи, просто не заходила в усадьбу. Она, как обычно, бывала в школе и заглянула к одной или двум фермерским женам, но обходила Фрамли-Корт стороной. Миссис Робартс была храбрее мужа, однако и ей не хотелось приближать день гнева.

В субботу, перед наступлением сумерек, когда она уже собиралась с духом для рокового шага, к ней зашла ее приятельница, леди Мередит.

– Итак, Фанни, мы в этот раз вновь неудачно разминулись с мистером Робартсом, – сказала ее милость.

– Да. Вот ведь досада, правда? Но он пообещал быть у мистера Соуэрби еще до того, как узнал о вашем приезде. Пожалуйста, не думай, что он бы уехал, если бы знал заранее.

– Мы бы огорчились, если бы лишили его более интересного общества.

– Ты несправедлива, Юстина. Ты намекаешь, что он уехал в Чолдикотс, потому что ему нравится там больше, чем во Фрамли. Но это не так. Надеюсь, леди Лофтон так не думает.

Леди Мередит со смехом обняла подругу за талию.

– Не трать свое красноречие, защищая его от меня, оно тебе все понадобится в разговоре с моей матушкой.

– Она сердится? – спросила миссис Робартс с жаром, ясно показывающим, как сильно ей хочется узнать истинное положение дел.

– Фанни, ты знаешь ее милость не хуже моего. Она так ценит фрамлейского викария, что не хочет уступать его чолдикотским политикам.

– Но, Юстина, ты же знаешь, там будет епископ.

– Вряд ли это соображение хоть сколько-нибудь примирит матушку с отсутствием твоего мужа. Право, он мог бы возгордиться, если бы знал, сколько о нем думают. А вообще я за тобой зашла, чтобы вместе идти в усадьбу. Там и переоденешься. Но прежде пойдем глянем на детей.

Позже, по пути к Фрамли-Корту, миссис Робартс вытянула у подруги обещание, что та встанет на ее сторону, если на отсутствующего священника начнут нападать всерьез.

– Ты сразу поднимешься к себе? – спросила жена викария, как только они вошли в дом.

Леди Мередит тотчас поняла, о чем думает подруга, и решила, что день гнева лучше не оттягивать.

– Нам стоит сразу пойти в гостиную и все обсудить, чтобы не портить себе вечер, – сказала она.

Так что они прошли в гостиную, где застали леди Лофтон в одиночестве на диване.

– Мама, – сказала дочь, – не очень кори Фанни за мистера Робартса. Он уехал читать благотворительную проповедь перед епископом и в таких обстоятельствах едва ли мог отказаться.

Леди Мередит чуточку преувеличивала – по доброте, конечно, но все же преувеличивала, ибо никто не говорил, что епископ останется в Чолдикотсе на воскресенье.

– Здравствуйте, Фанни, – проговорила леди Лофтон, вставая. – Я не собираюсь ее корить и не понимаю, зачем ты, Юстина, говоришь такой вздор. Конечно, очень жаль, что мистера Робартса не будет с нами, тем более что его не было и в прошлое воскресенье, когда приезжал сэр Джордж. Конечно, я люблю видеть мистера Робартса в его собственной церкви больше, чем любого другого священника. Если Фанни считает это укором…

– Что вы, леди Лофтон, вы очень добры. Но мистер Робартс так жалел, что принял приглашение в Чолдикотс до того, как узнал о приезде сэра Джорджа…

– О, я знаю, у Чолдикотса есть много привлекательных сторон, которых нет у нас, – сказала леди Лофтон.

– Вовсе нет. Но его позвали прочесть проповедь, а Гарольд Смит…

Бедняжка Фанни только портила дело. Будь у нее побольше светского опыта, она бы приняла маленький комплимент, заключенный в первом упреке леди Лофтон, и не стала бы продолжать разговор.

– Ах да, Гарольд Смиты! Знаю, они неотразимы. Кто сможет отказаться от приглашения в общество, которое украсят своим присутствием разом миссис Гарольд Смит и миссис Прауди, даже если долг требует воздержаться?

– Маменька… – начала Юстина.

– А что я должна сказать, дорогая? Ты же не хочешь, чтобы я кривила душой. Я не люблю миссис Гарольд Смит – по крайней мере, то, что о ней слышала, поскольку мне не довелось видеться с ней после ее замужества. Может быть, это мое самомнение, но я считаю, мистеру Робартсу лучше бы проводить время с нами во Фрамли, чем с Гарольд Смитами в Чолдикотсе, даже если в придачу к ним там будет сама миссис Прауди.

Почти стемнело, и никто не видел, что кровь бросилась в лицо миссис Робартс. Однако та была хорошей женой и не могла без гнева слушать подобные слова. Пусть она мысленно осуждала мужа, однако слушать, как другие обвиняют его в ее присутствии, было невыносимо.

– Конечно, было бы лучше, – сказала она, – но нельзя же всегда быть там, где лучше. Джентльмены должны иногда…

– Ладно, ладно, милая, довольно об этом. Мы все ему простим за то, что вас он не увез. – И леди Лофтон поцеловала Фанни. Затем она понизила голос до шепота: – Теперь нам придется довольствоваться бедным Эваном Джонсом. Он приглашен на сегодняшний вечер, и нам надо переодеться к его приходу.

Так что они все разошлись по комнатам. Леди Лофтон была, в сущности, довольно добра, и то, что миссис Робартс вступилась за отсутствующего супруга, только подняло молодую женщину в ее глазах.