- -
- 100%
- +
Но судьба уготовила обоим иную долю. Уехав в далекую страну, Мэри стала достойной женой хорошего человека и счастливой матерью множества детишек, а еще не родившейся девочке было суждено… но коротко об этом не рассказать – предстоит написать целый роман.
Даже в те тяжкие дни Господь проявил милосердие к несчастной Мэри. Вскоре после того, как ужасная весть достигла ее слуха, доктор Торн оказался рядом и сделал куда больше, чем могли бы брат или любовник. Когда родился ребенок, Роджер Скатчерд по-прежнему сидел в тюрьме и должен был провести в заключении еще три месяца. История соблазнения, грехопадения и жестокого обращения бурно обсуждалась в графстве. Общественное мнение милостиво заключило, что женщина, которая приняла столь тяжкие страдания, ни в чем не виновата и ни в коем случае не должна быть изгоем.
Доктора Торна немало удивило, когда однажды вечером, уже затемно, к ним зашел торговец скобяными товарами, бывший жених бедной Мэри Скатчерд, и предложил план спасения репутации девушки. Если она согласится немедленно уехать из страны – тайно, никого не ставя в известность, чтобы не вызывать разговоров и обсуждений, – он тут же продаст все, что имеет, женится на ней, и они эмигрируют, но с единственным условием: ребенка она должна оставить в Англии. Торговец скобяными товарами обладал достаточной долей благородства и великодушия, чтобы принять оступившуюся возлюбленную, но воспитывать чужого ребенка не желал.
– Если она возьмет дитя, то при всем желании я не смогу относиться к нему по-доброму, сэр. Ну а Мэри все равно будет любить эту девочку больше малышей, что родятся в законном браке.
Восхваляя великодушие, разве кто-то сможет осудить столь очевидное благоразумие? Несмотря на падение возлюбленной в глазах света, этот человек был по-прежнему готов принять ее как супругу, однако хотел видеть матерью только своих детей.
Перед доктором снова возникла сложная проблема. Он сразу почувствовал, что обязан использовать весь свой авторитет, чтобы убедить бедняжку принять предложение. Мужчина ей нравился и открывал возможности, наиболее предпочтительные даже до несчастья, однако уговорить мать расстаться со своим первым ребенком непросто. Поначалу Мэри, конечно, отказалась наотрез: передала тысячу благодарностей, тысячу приветов и глубочайшую признательность за щедрость человека, проявившего верную любовь, добавив также, что природа не позволит ей бросить дитя.
– Что вы сможете сделать для дочери здесь? – спросил доктор, бережно качая крошечное создание в огромных ладонях, и бедная Мэри залилась слезами. – Это моя племянница, единственное родное существо в целом мире. Да, пока я довожусь ей дядей, а если вы отправитесь с этим добрым человеком за океан, стану отцом и матерью. Девочка будет есть и пить то же самое, что ем и пью я. Смотрите, Мэри, это Библия. Оставьте мне девочку. Клянусь, что она станет моим собственным ребенком.
В конце концов Мэри Скатчерд поддалась на уговоры: оставила дочь доктору Торну, вышла замуж за почтенного торговца и уехала в Америку, причем все это произошло прежде, чем Роджер Скатчерд вышел из тюрьмы. Доктор тоже выдвинул несколько условий. Во-первых, Скатчерд не должен знать о судьбе ребенка сестры. Решив принять малышку, доктор Торн позаботился о том, чтобы не встречаться с людьми, способными впоследствии претендовать на родство с другой стороны. Несомненно, если бы сироте предстояло выжить или умереть в приюте, родственников бы не нашлось, но в том случае, если доктор преуспеет в жизни, сможет сделать племянницу любимицей своего дома, а затем любимицей какого-то другого дома, если она завоюет сердце достойного человека, которого доктор с радостью назовет своим другом и племянником, тогда вполне могут появиться родственники сомнительного свойства.
Ни один человек в королевстве не ценил чистоту своей благородной крови больше, чем доктор Томас Торн. Никто не гордился столь же глубоко могучим генеалогическим древом и ста тридцатью несомненными предками, что вели род от Макадама. Никто не доказал более убедительно, насколько важны родственные связи и какое преимущество имеют те, кто чтит память дедов и прадедов, перед теми, у кого их нет или чьи прародители этого не заслуживают. Не станем ошибочно полагать, что наш доктор отличался безупречным характером: он был далек от совершенства, таил в душе стойкое упрямое высокомерие, считал себя лучше и выше окружающих, хотя не мог объяснить причину и источник неистребимого самомнения. Он гордился положением бедного члена благородной семьи, гордился отречением от той семьи, которой гордился, и особенно гордился тем, что гордится так, что никто об этом не знает. Отец его принадлежал к роду Торнов, а матушка происходила из семьи Торолд. Лучшей, более благородной крови в Англии не существовало. Да, этот человек снисходил до радости обладания столь эфемерными достоинствами! Человек с мужественным сердцем, полным отваги и великодушия! В венах других докторов графства текла мутная водица из сточной канавы; он же мог похвастаться чистой кровью богов, по сравнению с которой кровь знаменитого семейства герцогов Омниум казалась грязной и слабой. Да, вот чем Томасу Торну, который превосходил всех вокруг как умом и таланом, так и энергией, нравилось превосходить коллег! Мы говорим о молодости доктора, однако и в зрелом возрасте, немного смягчившись, он оставался таким же высокомерным.
Вот что представлял собой человек, который дал слово принять как родное бедное внебрачное дитя, чей отец был уже мертв, а несчастная мать происходила из семьи Скатчерд! Стоит ли удивляться, что он считал необходимым сохранить историю племянницы в тайне? Но ведь, кроме брата матери, девочка никого не интересовала. О самой матери посудачили, но недолго: вскоре повседневные заботы стерли из памяти чужую жизнь. Мэри Скатчерд уехала из страны, вышла замуж. Щедрость ее супруга была должным образом отмечена в местных газетах, а новорожденная девочка осталась за рамками внимания и обсуждения.
Внушить Роджеру Скатчерду, что ребенок не выжил, не составило труда. На прощание Мэри навестила брата в тюрьме и с искренними слезами и непритворной печалью сообщила о горькой судьбе плода своего позора, после чего отбыла в поисках грядущего счастья. Доктор увез малышку в другое место, где ей предстояло провести раннее детство, и нашел для нее семью, которая должна была заботиться о девочке до тех пор, пока она не вырастет достаточно, чтобы занять место хозяйки за его холостяцким столом и поселиться в его доме. Никто, кроме старого сквайра Грешема, не знал, кто она такая и откуда появилась.
Тем временем Роджер Скатчерд отсидел положенный срок и вышел из тюрьмы. Несмотря на обагренные кровью руки, он заслуживал снисхождения. Незадолго до случившегося Роджер женился на хорошей девушке своего общественного положения и твердо решил, что отныне и впредь будет вести себя так, как подобает женатому человеку, чтобы не позорить будущего почтенного зятя – мужа сестры. Таким было состояние Роджера на тот момент, когда он узнал о горестной судьбе Мэри. Как уже было сказано, одаренный недюжинной силой каменщик изрядно выпил и, замыслив возмездие, отправился на поиски обидчика.
Пока Скатчерд отбывал наказание в тюрьме, молодой жене приходилось выживать всеми доступными способами. Бедная женщина была вынуждена продать купленную совсем недавно приличную мебель и отказаться от маленького, но уютного дома. Сломленная горем, она бедствовала на грани голодной смерти. Освободившись, Роджер сразу начал работать, однако те, кто знаком с жизнью бывших осужденных, знают, как нелегко восстановить утраченное положение. А потом в семье родился ребенок, и наступила пора беспросветной нищеты, поскольку Скатчерд опять запил, да так, что благие намерения развеялись по ветру.
Томас Торн жил в Грешемсбери, куда уехал еще до того, как взял под опеку дочку бедной Мэри, и вскоре стал местным доктором и семейным врачом Грешемов. Произошло это вскоре после рождения наследника. Стремясь подняться по карьерной лестнице, предшественник доктора Торна учредил практику в каком-то большом городе и уехал. В результате в критическое время леди Арабелла осталась абсолютно без квалифицированной медицинской помощи, если не считать советов чужака, найденного, как она поведала невестке леди Де Курси, где-то в Барчестере, то ли возле тюрьмы, то ли у суда – точно она не знала.
Конечно, леди Арабелла не собиралась кормить наследника сама: аристократки не снисходят до столь низменных процессов. Бюст им дарован природой для красоты, а не для пользы. В семье появилась кормилица, а спустя шесть месяцев стало очевидно, что маленький Фрэнк развивается не столь правильно, как ожидалось. После небольшого расследования выяснилось, что срочно присланная из замка Курси прекрасная молодая особа – представительница ценного контингента, хранимого графиней для семейных надобностей, – увлекалась бренди. Разумеется, пьющую кормилицу немедленно отослали прочь, а так как мадам Де Курси была слишком возмущена, чтобы тотчас предоставить замену, доктору Торну позволили найти таковую самому. Он сразу вспомнил о жене Роджера Скатчерда, здоровой молодой женщине, и предложил ей стать кормилицей маленького Фрэнка Грешема.
Необходимо вспомнить еще один существенный эпизод из прошлого. Еще до смерти отца молодой доктор Торн влюбился. Вздыхал он не напрасно и ухаживал не зря, хотя нельзя сказать, что близкие его избранницы или даже она сама приняли предложение руки и сердца. В то время ответственный и знающий врач уже пользовался уважением в Барчестере. Отец его служил пребендарием, а родственниками и лучшими друзьями считались Торны из Уллаторна, так что леди, чье имя мы не упомянем, вовсе не слыла легкомысленной из-за того, что прислушивалась к речам молодого доктора. Но когда Генри окончательно сбился с пути, Торн-старший умер, а сам доктор поссорился с Уллаторнами, когда брат был убит в позорной драке и выяснилось, что у претендента нет ничего, кроме медицинской профессии – даже места для этой самой практики, – семья молодой особы сочла, конечно, выбор неблагоразумным, а сама она не нашла в себе достаточной силы духа и любви, чтобы ослушаться. В бурные дни суда леди заявила доктору Торну, что не считает дальнейшие встречи возможными.
Услышав решение возлюбленной в тот момент, когда больше всего на свете нуждался в поддержке, доктор Торн тотчас спокойно ответил, что полностью с ней согласен, и удалился с разбитым сердцем, решив, что мир плох, очень плох. Больше он эту леди не видел и, насколько мне известно, никогда никому не делал предложения.
Глава 3
Доктор Торн
Вот так доктор Торн и поселился в деревушке Грешемсбери. Как в то время было свойственно многим медикам и как должно быть свойственно всем остальным, если бы они меньше заботились о собственном достоинстве и больше думали об удобстве пациентов, попутно он взялся исполнять функции торгующего аптекаря, за что, конечно, получил немало несправедливых упреков. Некоторые критически настроенные местные жители высокомерно заявляли, что Торн не имеет права быть доктором и уж во всяком случае не должен называться таковым. А практиковавшим по соседству коллегам, хоть и знавшим, что и диплом, и сертификат в полной мере соответствуют строгим требованиям медицинского сообщества, было выгодно поддерживать мнение обывателей: многое в личности и характере новичка им не нравилось. Прежде всего, как чужак, другим докторам он казался лишним. Деревня Грешемсбери располагалась всего в пятнадцати милях от Барчестера, который мог предложить полный набор медицинских услуг, и не далее чем в восьми милях от Силвербриджа, где вот уже сорок лет практиковал опытный и прочно укоренившийся специалист. Предшественником доктора Торна в Грешемсбери был скромный сельский лекарь, относившийся к почтенным медикам графства с должным уважением. Хоть его и допускали к слугам и даже к детям, обитавшим в поместье, он никогда не претендовал на равенство с лучшими из коллег.
Кроме того, несмотря на наличие диплома и несомненное, в соответствии с законами всех колледжей, право называться доктором, вскоре после приезда в Грешемсбери Томас Торн оповестил Восточный Барсетшир о том, что его визит в рамках пяти миль стоит семь шиллингов шесть пенсов, но цена возрастает пропорционально увеличению расстояния. Собравшись в Барчестере, местные эскулапы сочли цену слишком низкой, неуверенной, непрофессиональной и демократичной. Прежде всего, назначенная сумма доказывала, что новичок Торн смотрит на деньги как аптекарь, которым, по сути, является, а в качестве доктора ему следовало бы рассматривать собственную деятельность в чисто философском аспекте и использовать каждую представившуюся возможность улучшить материальное положение. Доктор обязан принимать гонорар, не позволяя левой руке знать, что творит правая; брать деньги без единого взгляда, единой мысли, единого движения бровей. Истинный доктор не должен чувствовать, что последнее дружеское рукопожатие стало более ценным от прикосновения золота. В то же время молодой Торн не считал зазорным вытащить из кармана сюртука монету в полкроны и дать сдачу с десяти шиллингов, чем доказывал полное неуважение к достоинству ученой профессии. Куда чаще его можно было видеть за составлением лекарств в кабинете слева от парадной двери, чем за проведением философских экспериментов над медицинской материей во благо грядущих поколений. Это следовало бы делать в тиши кабинета, подальше от непосвященных глаз, а он у всех на виду смешивал банальные микстуры для сельских животов или готовил целительные мази для недугов, порожденных сельскохозяйственным трудом.
Человек подобного сорта не мог составить подходящую компанию доктору Филгрейву из Барчестера, и это следовало признать. Тем не менее он оказался вполне подходящей компанией для старого сквайра Джона Ньюболда Грешема из Грешемсбери, которому доктор Филгрейв не отказался бы завязать шнурки – настолько высоко в зрелые годы того ценили в графстве. Медицинское сообщество Барсетшира хорошо знало нрав леди Арабеллы, а потому, когда добрый, всеми уважаемый сквайр скончался, было решено, что недолгое процветание доктора Торна в Грешемсбери закончилось, но местных прорицателей ждало разочарование: наш доктор сумел подружиться с наследником Фрэнсисом Ньюболдом Грешемом и, хотя личной симпатии между ним и леди Арабеллой не существовало даже в лучшие времена, умудрился сохранить свое место в большом доме, причем не только в детской и спальнях, но даже за семейным столом.
Следует признать, что и этого успеха оказалось вполне достаточно, чтобы вызвать недоброжелательность собратьев; вскоре негативное отношение проявилось в явственной и весьма откровенной манере. Доктор Филгрейв, обладавший самыми крепкими профессиональными связями в графстве, пользовавшийся безупречной репутацией и привыкший встречаться в знатных домах почти на равных условиях со столичными медицинскими светилами, отказался встретиться с доктором Торном для консультации у постели пациентки, заявив, что чрезвычайно сожалеет о необходимости недружественного поступка; никогда прежде ему не приходилось исполнять столь болезненный долг, но поскольку профессия обязывает, вынужден поступить именно так. При всем уважении к леди N – больной гостье Грешемсбери – и к сквайру Грешему, из-за присутствия доктора Торна ему придется отказаться от посещения, хотя при любых других обстоятельствах примчался бы в Грешемсбери безотлагательно, с доступной для почтовых лошадей скоростью.
В Барсетшире разгорелась настоящая война. Доктора Торна нельзя было упрекнуть в агрессивности, он не обладал ни способностями затевать ссоры, ни предрасположенностью к конфликтам, но в его твердом характере присутствовало некое качество, позволявшее противостоять любому враждебному выпаду. Ни в спорах, ни в соперничестве доктор никогда не поступал плохо – по крайней мере, по отношению к своим оппонентам – и всегда был готов к мирному разрешению конфликта.
Нетрудно представить, что как только доктор Филгрейв бросил доктору Торну перчатку, тот не замедлил ее поднять, а именно поместил в местной консервативной газете «Стандарт» письмо, в котором с особой язвительностью напал на обидчика. Доктор Филгрейв ответил четырьмя строчками заявления, что по зрелом размышлении решил не обращать внимания на публичные оскорбления со стороны молодого неопытного коллеги. Тогда доктор из Грешемсбери написал другое письмо, куда более остроумное и значительно более резкое, чем предыдущее, а поскольку текст перепечатали газеты других городов, в частности Бристоля, Эксетера и Глостера, на сей раз оппонент не смог сохранить благородную сдержанность. Порой горделивая тога молчания и демонстративное равнодушие к открытым нападкам украшает человека, однако проявление подобной гордости дается крайне нелегко. Доведенная до безумия жертва осиных укусов может попытаться неподвижно усидеть в кресле точно так же, как адресат газетных любезностей способен стерпеть язвительное обращение и воздержаться от еще более язвительного ответа. Доктор Торн опубликовал третье письмо, оказавшееся невыносимым для медицинской плоти и крови соперника. Доктор Филгрейв ответил на выпад, хотя не от своего имени, а от имени воображаемого коллеги, и битва получила яростное продолжение. Не станет преувеличенным утверждение, что с тех пор доктор Филгрейв не прожил ни единого мирного, счастливого часа. Если бы он знал, из какого теста слеплен молодой составитель микстур из Грешемсбери, то без единого возражения согласился бы встретиться с ним для консилиума: будь то утром, днем, вечером или ночью, но, ввязавшись в войну, нельзя было идти на попятный, медицинская общественность этого не допускала. Таким образом, доктор Филгрейв постоянно оказывался на линии борьбы подобно боксеру-профессионалу, раунд за раундом выходившему на ринг без малейшей надежды на победу и падавшему прежде, чем соперник разразится шквалом ударов.
Однако, несмотря на собственную слабость, доктор Филгрейв получил поддержку почти всех собратьев по профессии. В медицинском мире Барсетшира царили нерушимые принципы: гонорар не меньше гинеи; рекомендация, но не продажа лекарств; четкий барьер между врачом и аптекарем, а главное, неприятие отказа от расчета. Доктор Торн восстановил против себя провинциальных коллег и решил обратиться за помощью в столицу, где мнения резко разделились. Журнал «Ланцет» его поддержал, однако «Джорнэл оф медикал сайенс» категорично выступил против выскочки. Известный своей демократической позицией, «Уикли серджен» объявил мистера Торна медицинским пророком, в то время как ежемесячное издание «Скалпин найф» безжалостно оппонировал «Ланцету». Иными словами, война продолжилась, а наш герой приобрел широкую известность в узком кругу.
Тем временем в профессиональной карьере то и дело возникали и другие трудности. К достоинствам сельского доктора относилось великолепное понимание своего дела, готовность работать с молодой энергией и решимость честно исполнять долг. Доктор Торн обладал и иными ценными качествами: красноречием, даром верного товарищества, преданностью в дружбе и врожденной порядочностью, всю жизнь служившей надежной опорой чистой совести, – но на первых этапах карьеры многие выдающиеся достижения порождали негативные последствия. В любой дом доктор входил с четко сформулированным убеждением, что как мужчина он равен хозяину, а как просто человек – хозяйке. Он с почтением относился к возрасту и к любому признанному таланту, по крайней мере по его собственным словам, и оказывал каждому человеку уважение, соответствовавшее его социальному статусу. Например, лорда пропускал вперед – конечно, если не забывал, к герцогу или графу обращался «ваша светлость» и никогда не допускал фамильярности при общении с вышестоящими персонами, но во всех прочих отношениях считал, что ни один человек не имеет права ходить по земле, высокомерно поглядывая на него.
Доктор Торн не рассуждал на подобные темы; не оскорблял титулованных особ заявлениями о равенстве с ними; не сообщал графу Де Курси о том, что обед в его замке для него ничуть не значительнее обеда в доме местного священника. И все же в манерах его присутствовало что-то такое, что позволяло обнаружить скрытое высокомерие. Возможно, само по себе чувство было благим и в значительной степени оправданным частым и тесным общением с теми, кто стоял ниже на социальной лестнице, хотя в подобных делах глупо оспаривать общепринятые правила, в глубине души доктор оставался убежденным консерватором. Вряд ли будет преувеличением сказать, что он презирал лордов с первого взгляда, но в то же время не задумываясь отдал бы все силы, средства и даже кровь на борьбу за верхнюю палату парламента.
Вплоть до близкого знакомства и полного понимания сложный нрав не способствовал популярности доктора у жен сельских джентльменов, в чьей среде предстояло практиковать. К тому же личные качества рекомендовали мистера Торна дамам не самым лучшим образом. В обращении с ними он проявлял некоторую бесцеремонность, авторитарность, любил поспорить, подшутить, причем не всегда было понятно, не издевка ли это. Особенно щепетильно к этому относились строгие родственники пациентов, которые считали, что доктор вообще не должен смеяться.
И лишь когда местные жители узнали доктора Торна поближе, когда на себе ощутили тепло его доброго сердца, оценили по достоинству честность, почувствовали мужественность и в то же время нежность, доктор получил достойное признание. К легким недомоганиям он нередко относился беспечно, что удивляло, ведь и они не оставались без оплаты, зато в по-настоящему серьезных случаях доктор Торн был внимателен, сосредоточен и высокопрофессионален. Ни один из тяжелобольных пациентов не мог укорить его в поверхностности или грубости.
Еще одним значительным недостатком считалось холостяцкое положение мистера Торна. Дамам было бы проще говорить о своих недугах с женатым доктором, к тому же это помогало избегать соблазнов, словно, женившись, мужчина приобретает некие качества пожилой сиделки. С таким доктором легче беседовать о болях в животе или о слабости в ногах, чем с молодым холостяком. В первые годы практики в Грешемсбери отсутствие супруги заметно мешало карьере доктора Торна, но тогда его запросы не были велики, а честолюбие вполне уживалось с терпением.
Он был полон сил и надежд, понимал, что придется изо дня в день зарабатывать свой хлеб, медленно и терпеливо взращивать репутацию.
В Грешемсбери доктор Торн поселился в предоставленном старым сквайром доме, том самом, где останавливался в день совершеннолетия его внука. Деревня могла похвастаться всего двумя приличными, удобными, вместительными домами – разумеется, не считая дома пастора, важно стоявшего на собственном участке и считавшегося лучшим из всех доступных жилищ, – и доктор Торн занимал меньший из них. Оба здания размещались на повороте улицы, под прямым углом друг к другу; оба имели хорошую конюшню и обширный сад. Следует заметить, что в большем из домов жил мистер Йейтс Амблби – агент по недвижимости и адвокат.
Здесь доктор Торн лет одиннадцать-двенадцать прожил в одиночестве, а потом еще столько же вместе с племянницей Мэри. Девочке было двенадцать лет, когда она приехала в Грешемсбери, чтобы стать постоянной и единственной хозяйкой дома. Ее появление многое изменило в жизни доктора. Прежде он существовал как истинный холостяк: ни одна из комнат не была прилично обставлена, его вполне устраивал походный быт, поскольку сначала он не располагал свободными средствами, чтобы благоустроить жилище, а потом привык к естественному хаосу и не испытывал потребности что-либо менять. Он не знал точного времени завтрака, обеда и ужина, не имел определенного места для книг и определенного шкафа для одежды. Хранил в подвале несколько бутылок хорошего вина и порой приглашал приятеля-холостяка вместе провести вечер, но этим хозяйственные заботы и ограничивались. По утрам доктору подавали большую чашку крепкого чая, хлеб, масло и вареные яйца, а по вечерам, во сколько бы он ни вернулся, непременно находилась какая-нибудь еда, чтобы утолить голод. А если к скромной трапезе добавлялась еще одна чашка чая, то больше ничего и не требовалось, во всяком случае, хозяин никогда ничего не просил.
С приездом Мэри – точнее, уже накануне – правила в доме решительно изменились. Прежде соседи, а особенно миссис Амблби, не переставали удивляться, как такому блестящему джентльмену, как доктор Торн, удается обходиться столь малым, теперь же, опять-таки во главе с миссис Амблби, гадали, с какой стати доктор вдруг счел необходимым наполнить дом всякой всячиной всего лишь в связи с приездом двенадцатилетней девчонки!
Наблюдательная миссис Амблби получила богатую пищу для размышлений. Доктор учинил в хозяйстве настоящую революцию, полностью обустроив дом заново, от основания до крыши. Впервые за годы аренды были покрашены полы, заново оклеены стены. В доме появились ковры, шторы, зеркала, хорошее постельное белье и одеяла. Складывалось впечатление, что ожидали прибытия некой богатой и утонченной миссис Торн, а не племянницы двенадцати лет от роду.