C.O.R.E.T.E.X. Виртуальное погружение.

Глава 18. Идиот.

— Ты идиот! — закричал Митя, не в силах сдержать негодование, — Какие тебе дальние дистанции? Какие немецкие пулемёты? Илья, ты вообще в своём уме? — кричал Митя от негодования.

— Пожалуйста, прекрати орать. Разъясни толком, что не так-то?

Митяй, нервно расхаживая из угла в угол, вновь достал жвачку из шуршащей упаковки:

— Илья, ну пойми же! Любой ствол или броник, снятый с другого игрока, при следующей загрузке сразу превратится в пыль — попросту испарится! Если вещь не соответствует твоему уровню, то ты не унесёшь её с поля боя. Точнее вынести то сможешь, но это так не работает. Систему так не обойти. Если твой левел не соответствует уровню оружия, то можешь забыть об этом, — Митя сделал драматическую паузу, глядя на Илью с выражением человека, пытающегося объяснить попугаю, почему нельзя есть линолеум.

— По-твоему, ВИП игроки покупают оружие, танки и яхты просто потому, что им лень подбирать хлам с «поля чудес»?

— Не, но я же видел в рекламе… — возмутился Илья.

— Ах да, реклама… — Митя бесшумно отправил в рот очередную порцию мятной пластинки, — Там был показан случай, когда оружие ВИП игрока не было застраховано на возврат после его смерти. Редкий случай.

— То есть всё-таки умыкнуть оружие возможно! — торжествовал Илья.

— Теоретически…возможно… — Митя потирал виски, будто пытаясь вдавить в себя дополнительное терпение, — Если ты готов каждый раз таскать стволы в лифт, как хомяк орехи, то прикупи тележку из «Пятёрочки», будешь как бабка в день скидок носится с ней по полю боя. Ведь в твой инвентарь школьника полсотни стволов не поместятся.

— А почему бы и нет. Вроде вполне рабочий вариант.

— Какой? — не понял Митя.

— Вариант с тележкой.

— Твою ж мать! — Митя зажмурился, — Во-первых, сначала нужно выжить в перестрелке. Во-вторых, даже если так неслыханно повезёт — ты будешь впустую бегать, как таракан с крошками, а все вокруг будут ржать. Даже боты—союзники. У них для этого специальные эмоции прописаны!

— А в-третьих? — спросил Илья.

— В-третьих, — Митя вздохнул, будто пытался выдохнуть всю глупость мира, — Тут таких «гениев», как ты — две горы с ложкой. Впрочем, скоро сам всё увидишь.

— То есть всё оружие возвращается к собственнику? Его никак не вытащить? — допытывался Илья с кислой миной на лице.

— Именно так, — Митя хлопнул себя по лбу, — Наконец-то дошло!

— А как же «рейдеры» и «чистильщики»? Откуда у них тачки, стволы и мотоциклы? — Илья вновь придумывал мутную схемку.

— Некоторые «рейдеры» открывают достижение «Самодельщик». Обычно у них имеется парочка мастеров на всю орду. И мастерят согласно уровню. Может ты заметил у них всё оружие выглядит так, будто его собирал пьяный слесарь в деревенском гараже? Мало того, что всё с низшего уровня, так ещё и малозарядное, зачастую это банальные револьверы, да партизанские обрезы.

— Да заметил… — Илья рефлекторно потёр грудь, вспомнив, неприятное ощущение от встречи с крупной дробью.

— Выходит, зря я отказался от «Моссберга»… — унылым голосом сказал Илья.

— О чём я тебе и говорю уже полчаса! — Митя надул из жвачки пузырь размером с его небольшое терпение — и тот с треском лопнул.

— А как работает этот «Самодельщик»?

— Нужно поменять местами большую половину деталей с одного объекта на другой, — Митя пытался изобразить что-то жестами, — Тогда система решит, что это уже не трофей, а «рукотворное чудо», и даст тебе право оставить его себе. То же самое с мотоциклами: находишь два разбитых, собираешь один живой — и вуаля! Теперь это твой «кастом», и страховку платить не надо. Но продать или подарить эту поделку уже не выйдет.

— Значит нужно найти две незастрахованные вещи и перекинуть детали.

— Можно если донесёшь на сохранение до «сотки», — Митя усмехнулся, — Но там власть держат банды, а они не особо жалуют чужаков. Особенно тех, кто лезет в их кормушку с голодными глазами.

— А есть по близости лагеря с наиболее порядочным поселением? Без беспредельщиков?

— Есть, но тебе туда пешком не добраться, да и на велике то же, — Митя зловеще ухмыльнулся, давно поняв правду про велопрогулку Ильи.

— И что мне делать? — Илья выглядел так, будто его план «стать королём трофеев» рассыпался, как карточный домик.

— Не парься, — Митя протянул Илье упаковку жвачки, — Я же обещал тебе инвайт на «танковку», — Погоняем, а там глядишь, что-нибудь и придумаем.

— Когда загрузка?

— Сегодня вечером.

— Тогда я в деле! — Илья оживился, — Если ты не против, я попробую прихватить парочку "Шмайсеров" с поля боя…

— Ну попробуй… — Митя опять закатил глаза, — Только учти: если тебя там ранят, я из танка не вылезу…

Глава 19. Танковое сражение.

— Заряжающий?! Я играю за заряжающего?! — Илья судорожно тыкался снарядом в узкий казённик, словно юнец при первом интимном опыте, — Я тут как крот в железной бочке!

— Чего ты ноешь? — в шлемофоне раздался голос Мити, тут же заглушённый громким выстрелом, — Заряжай, блин!

— Да я вообще не понимаю, что происходит! — Илья неумело засунул снаряд в какое-то отверстие, на этот раз попав куда надо, — Мы выигрываем? Или проигрываем? Ни хрена не вижу!

— Чего тебе там видеть? У тебя есть более великая, я бы сказал — главная задача!

— Я заряжающий. Что что тут главного?

— Как у всех танкистов: главное — не бздеть! — Митя заржал над затёртой шуткой и сразу же выпустил очередной снаряд в никуда.

— Ну хоть скажи, что там творится! — Илья отправил новый заряд в ствол.

— «Чешские» алко-скуфы отступают, мы идём в атаку! Готовься!

— Всегда готов… — Илья с тоской посмотрел на заканчивающиеся снаряды.

Союзники со стороны Мити и Ильи планомерно наступали, лишь на мгновенье скопившись в узком проходе межу двух домов. Чешская артиллерия выждала момент, подпустила противника на нужное расстояние и слаженным залпом вдребезги разнесла их танки, в минуту переломив ход боя.

Митя и Илья сняли шлемы виртуальной реальности, стараясь поскорее прийти в себя после звуковой контузии — в ушах всё ещё гудело от сдетонировавших боезарядов.

Спустя пять минут оба были на видеосвязи.

— Не повезло, — Митя, кратко резюмировал исход неудачного боя.

— И… это всё?! — Илья уставился в веб-камеру, с глазами круглыми, как у совы.

— Ага. Кажись алко-скуфы нас уделали, — он ещё раз пробежался по статистике, — Значит пивнуха с затяжным развратом переносится на неопределённый срок. Сегодня праздник у «престарелых чехов».

— А когда следующий бой?

— Следующая схватка будет на другой локации. После этого поражения нас откинет на два региона назад, — поморщился Митя, предчувствуя надоедливые расспросы о «жрицах любви».

— Что за локации? — посмешил спросить Илья.

— Много коровников и ни одной доярки… И я не уверен, что хочу повторять прошлый опыт, в одну лужу два раза не наступают. Может, потом… Но уж точно не в этом месяце. — Митя поморщился, вспоминая, как в прошлый раз гусеницы его танка вязли в ароматных коровьих лепёшках.

— Митя, мне нужно остановиться, — тихо начал Илья.

— Что случилось? Ты только начал играть. Какие остановки?

— Я порой не понимаю, что делаю. Я вечно косячу. Делаю всё не так. Словно бегу за собственной тенью. Чувствую, будто моя же судьба использует меня, как туалетную бумагу, — Илья резко замолчал, стараясь не раскисать окончательно.

— Нуу… — протянул Митя, — Тогда определись, братец: ты боец или промокашка для дерьма? Ты мужик или просто для красоты брюки носишь? Как говорится: «Познай себя», — Митя отодвинулся от монитора, будто отдаляясь от душного потока жалоб, — Ну так кто ты, Илюша?

— Я — боец, — сказал Илья и разорвал видеосвязь.

P.S. «Если жизнь даёт тебе танк — убедись, что ты не заряжающий» — народная мудрость «ёжиков».

Глава 20. «Джени» —

EJC

545

WB

258.

Работа в пивнухе за стойкой розлива — это было единственное место, где её приняли без кривых взглядов.

Барная стойка стала своеобразной границей — чертой между ней и нормальным миром.

Тот нормальный мир не спешил принимать её такой, какая она есть — со всеми её особенностями, странностями, недостатками — и, похоже, никогда и не собирался. Подобные счастливые совпадения случались только в слезливых мелодрамах, но никак не в её собственной судьбе.

Найти хоть какую-то работу с одним лишь школьным аттестатом в кармане было невероятно сложно. А если добавить к этому её врождённую особенность — разную длину ног, из-за которой она ходила, слегка переваливаясь с боку на бок, как матрос после долгой качки, то шансы и вовсе таяли на глазах.

Годы такой неловкой, ковыляющей походки не прошли даром: позвоночник Евгении искривился, одно плечо приподнялось чуть выше другого, и теперь со стороны казалось, будто она передвигается вразвалочку, неуклюже, словно пингвин, выброшенный на сушу.

Те, кто видел её впервые, всегда проходили через одни и те же стадии. Сначала — лёгкое недоумение: казалось, девушка о чём-то глубоко задумалась и потому слегка склонила голову набок, будто прислушиваясь к далёким, никому не слышным мыслям. Но уже через несколько минут собеседнику всё становилось ясно. И тогда его взгляд, против воли, неизбежно скользил вниз, к её ногам, а потом так же быстро убегал в сторону — к потолку, в окно, куда угодно, лишь бы найти предлог отвести глаза и не показывать своего смущения.

С родителями ей тоже не повезло. Она родилась в семье потомственных алкоголиков, где бутылка давно и прочно заменила и семейный фотоальбом, и совместные вылазки на природу. Мать её, работавшая швеёй на местном предприятии, пила, как сама любила выражаться, «строго в меру» — то есть с обеда пятницы и до самого воскресенья, без перерывов. Отец же пил вообще безостановочно, требуя денег у всех домашних с таким фанатичным рвением, словно его назначили главным сборщиком податей, а собственная семья была его личным налоговым участком.

Ни о какой учёбе после школы, разумеется, и речи быть не могло. Сначала Женя помогала матери по хозяйству да ухаживала за бабушкой, чья скромная пенсия исправно приносилась в жертву вечно жаждущему Бахусу. Но как только старушка отправилась в мир иной, а Жене стукнуло восемнадцать, жизнь тут же напомнила ей о новых правилах и, что куда важнее, суровых обязанностях в этой самой квартире.

Городок Малые Угли, надо сказать, культурной столицей никогда не слыл. Зато пили здесь с самозабвенным усердием — разрушительно, ожесточённо, с какой-то обречённой яростью, словно каждый глоток был последним, а завтра неминуемо наступит либо конец света, либо очередное повышение акцизов на всё горячительное.

Все горожане были похожи на клонов, вышедших с одного конвейера: они вели бессмысленные рассуждения о распаде совка, абсолютно игнорируя экономические законы и сговор нефтяных компаний; они все носили практичную чёрную одежду и регулярно проявляли прыткий диванный патриотизм, сразу после тоста «за родителей». А ещё они умильно надеялись на загробную жизнь, будто она с лихвой компенсирует всю бессмысленность и тоску их здешнего прозябания.

Город напоминал столицу всеобщей апатии — вечную обитель серолицых усталых мужчин, чьи потухшие мутные взгляды, лишь изредка поднимались к такому же безрадостному хмурому небу. Вся атмосфера здесь была пропитана усталостью, безысходностью и неизменным, едким ароматом перегара, который постоянно витал в воздухе, словно по-другому и быть не могло.

Местные мужики обладали одинаковыми привычками — вечно страдали от зловонной отрыжки и мучительно икали после дешёвого, ядрёного пойла, которое здесь с мрачной иронией именовали «жёлтый сэм». Их жизнь протекала по одному и тому же заезженному сценарию: работа — зарплата — запой. Круг за кругом, месяц за месяцем, год за годом.

Евгения же с самых ранних лет испытывала к алкоголю острое, почти физическое отвращение. Она ненавидела его всей душой. Конечно, как и многие подростки, она иногда задумывалась: а что там, за этой запретной гранью? Какое оно, это забытьё, ради которого люди так себя губят?

Но её страх всегда оказывался сильнее любопытства. Она до ужаса боялась превратиться в такую же перегарную развалину, как её родители, боялась продолжить эту печальную семейную традицию. В её сознании чётко закрепилась мысль: стоит сделать хотя бы глоток самого слабого пива — и фамильный омут алкоголизма затянет её навсегда, без права на спасение и реабилитацию.

Продолжать наследие она не собиралась, но другая привычка прочно вошла в её жизнь, превратившись в понятный ритуал и единственный способ хоть как-то отвлечься от серой, однотонной повседневности. Ядовитый сигаретный дым стал её верным спутником, помогая переживать особенно тяжёлые, выматывающие душу дни в промозглой промзоне города Малые Угли.

Сама эта работа в пивной досталась ей не просто так. Во-первых, никто в здравом уме и твёрдой памяти не соглашался там работать — лавка ютилась в самом «душевном» районе города, где даже бродячие собаки сбивались в стаи для собственной безопасности. Во-вторых, её главным и неоспоримым преимуществом стало то самое, выстраданное с детства стойкое отвращение к алкоголю, которое железно гарантировало, что товар не будет «уходить налево» и оседать в желудке продавца.

Сначала работодатель, Михаил Михайлович, скептически крутил носом, разглядывая её: «Фигура тюленя, ноги — будто из разных наборов…». Но, будучи человеком пусть и циничным, но с развитым практическим мышлением (а также с хронической нехваткой кадров), он быстро смекнул, что перед ним — неограненный алмаз:

«Она не сопьётся. Не украдёт пиво. Не проспит смену. Все его бутылки будут в надёжных, трезвых руках, весь алкоголь — под строгим контролем. Никто из посетителей не станет к ней приставать и караулить после работы. Мужики не будут бить витрины из ревности. Этого просто не произойдёт — она же «страшила».

За работу Евгения вцепилась обеими руками, словно алкаш в последнюю бутылку перед принудительной кодировкой. Она тут же пообещала «Михал Михалычу», что недостачи в её смену не будет, и что он ни на секунду не пожалеет о своём решении.

На удивление, Евгения оказалась вполне толковым, понятливым человеком — за несколько месяцев работы она почти полностью избавилась от маминого деревенского говора и подростковых слов—паразитов. Она сознательно старалась разговаривать в таком же чётком, лаконичном стиле, как сам директор «Михал Михалыч»: чисто, прямо, деловито.

С деловитостью у неё выходило слабо. В её речи не было того самого жизненного фундамента, который дают либо образование, либо многолетний опыт алкоголизма.

Со временем она перестала гнаться за идеалом, посчитав, что двух новых качеств ей вполне хватает, чтобы чувствовать себя лучше. Лучше, чем её родители, лучше, чем пьющее до самозабвения окружающее её быдло.

Однажды, когда соскользнувший ящик пива грохнулся на пол, залив всё вокруг пенной вонючей жижей, Евгения, судорожно сдерживая рвотные позывы, героически вытирала липкий потоп, мысленно подсчитывая сумму за разбитые бутылки, которые теперь придётся вычитать из её и без того скромной зарплаты.

Сумма была не катастрофичной, но один чёрт — обидно неприятной.

Директор присутствовал при этом зрелище и, не создавая лишней паники, молча встал за кассу, пока Женя суетливо бегала туда-сюда с ведром и тряпкой, неуклюже напоминая пингвина, который внезапно решил заняться уборкой на своей льдине.

На «перекуре», видя, как Женя изнемогает от злости, он бросил случайную фразу, ставшую для девушки жизненным кредо:

— Евгения, это не страшно. Посмотри на меня — я совсем не злюсь, — сказал «Михал Михалыч», наблюдая за ней.

— Зато злюсь я! — выпалила она, глубоко затянувшись, в очередной раз безуспешно пытаясь выпрямиться.

— Тогда злись по-полной: «Злость лучше отчаяния», — сказал директор.

Эта простая фраза стала для Жени чем-то вроде ежедневной мантры. Каждый раз, повторяя её про себя, она с удивлением понимала — жизнь не так уж и тяжела, как кажется на первый взгляд. Нужно лишь вовремя сбрасывать накопившееся избыточное давление в ненависть, и всё будет хорошо.

В «Тру Филс» Евгения пришла с конкретной целью. Она ненавидела себя и весь этот уродливый мир вокруг, а внутри клокотала ярость, которой не было выхода.

Ей отчаянно нужно было место, где можно всё крушить на законных основаниях — устроить тотальный разгром или хотя бы профилактический вандализм. Игра подошла идеально. Здесь она могла уничтожать всё, что вызывало у неё отвращение, не боясь ни штрафов, ни последствий. Здесь её злость превращалась из недостатка в полноценное, страстное хобби.

Зарплату она откладывала с ювелирной точностью. Схема была простой и безотказной: наличные — в тайник, а то, что переводилось на карту, моментально забирал отец. Он всегда оправдывался одним и тем же: «Мы тебя столько лет кормили, теперь твой черёд отдавать».

«Семейный налог на воспитание», — язвительно думала Женя, наблюдая, как батя тут же пропивает её зарплату, словно соревнуется с печенью в скорости самоуничтожения.

***

Вся их семья обитала в четырёхкомнатной бабушкиной «хрущёвке». Со слов матери выходило, что у Евгении в распоряжении — «целых две комнаты». Это была не совсем правда — точнее, совсем неправда. На деле у неё была одна с половиной комната, потому что во второй постоянно ночевал батин собутыльник — Коля, от которого стабильно пахло нестиранной одеждой.

На родительские замечания Женя лишь кивала своей наклонённой головой — её всё устраивало, пока всё шло по плану.

Она мечтала сбежать из этого вонючего города, но… что ждало её за его пределами? Здесь к ней хотя бы привыкли. Все её знали в лицо, и давно перестали обращать внимание. А там? Там всё начнется сначала: «Квазимодо», «Головастик», «Человек-вопросительный знак» — весь этот набор обидных кличек, которые она терпела и от незнакомцев, и от малолетних школьных дебилов, чьи родители явно пили не меньше её отца.

Там, в другом городе её не ждал принц на белом коне — максимум какой-нибудь пьяный урод на раздолбанных «жигулях». Там не было ничего, кроме новой боли и свежих разочарований.

Поэтому, когда в один прекрасный день ей поступило «серьёзное финансовое предложение» — кругленькая сумма за грязную работёнку в «Тру Филс» — она, почти не раздумывая, согласилась. И в тот же вечер спустила все свои накопления на донат, отодвинув мечту о побеге на неопределённый срок.

Купив аватар неземной, почти божественной красоты девушка быстро научилась наслаждаться жизнью. В виртуальном мире к ней стали обращаться мягко, деликатно. За ней начали ухаживать с изысканной почтительностью, о которой она раньше не смела и мечтать.

После первого входа в новом облике, Евгения подошла к виртуальному зеркалу и впервые в жизни ощутила себя беззаботной. Она простояла четыре часа подряд, разглядывая своё новое тело, любуясь стройными линиями и безупречной кожей без единого изъяна. Она водила руками по виртуальным плечам и бёдрам, наслаждаясь собственной фигурой, и в какой-то момент испытала острое сексуальное удовольствие от самой себя. После этого реальные отношения перестали её интересовать — её это больше не тревожило. В виртуале она чувствовала себя на своём месте. Чуть освоившись, она осторожно вступила в контакт с мало — мальски симпатичным новичком. Скромный парень был на седьмом небе от счастья, что судьба послала ему такой «подарок»! Он вскоре признался, что будет помнить её всегда, потому что влюбился по-настоящему.

«Конечно, влюбился. Я же заплатила за эту внешность сумму, равную годовой зарплате», — усмехнулась про себя Евгения, на миг вспомнив своё настоящее отражение при первом входе в игру. Тот образ казался теперь кошмаром из другой, чужой жизни.

Их близость вышла немного неуклюжей, но первый виртуальный опыт Евгении оказался на удивление приятным. В энергичном соитии, помимо ритмичной услады, нашлось место для мягкой любовной заботы. В этой виртуальной нежности Женя с изумлением узнала себя — ту часть, которой ей чрезвычайно не хватало все эти годы.

Теперь она регулярно «обнуляла» накопившееся напряжение в цифровом мире, приняв это как новую, абсолютную норму своей жизни. Она никогда не возмущалась — ведь даже самый посредственный акт любви в «Тру Филс» был в разы лучше, чем самый солнечный день в городе Малые Угли. Однако всё это появилось в её виртуальной жизни далеко не сразу.

***

Начиная играть без доната, на базовом аватаре, она не испытывала проблем ни с поиском врагов, ни с дружбой союзников. Виртуальная реальность быстро сгладила отдельные углы её психики, зато безжалостно обнажила другие, куда более опасные наклонности.