Сборник произведений. 2015 год. Под общей редакцией Владимира Броудо

Часть 3

После произошедшего Лизавета решила больше не гулять в сквере, а уходить чуть дальше – в большой парк, в центре которого стояло очень старое массивное дерево (предположительно, ива), огороженное забором из мощной цепи, подвешенной на столбах. У подножия раритетного дерева находилась табличка, которую Лизавета так и не прочитала.

Это был хороший парк, где не было знакомых лиц. Каждый раз Лизавета отправлялась вглубь парка и пряталась от людей за пышными кустами с пожелтевшими листьями, на любимой лавочке. Спустя некоторое время она стала замечать, что на соседнюю лавочку каждые выходные приходят пожилая женщина с девочкой лет девяти. Они подолгу сидят, глядя куда-то вдаль. Девочка читает книгу «Волшебник Изумрудного города», постоянно переспрашивая о чём-то у своей спутницы. Возможно, Лизавета не обратила бы на них внимания, но девочка стала частенько посматривать в её сторону и приветливо улыбаться, приглашая к знакомству.

Несколько раз Лизавета ответила на улыбку девочки безразличным взглядом, но однажды случайно улыбнулась ей в ответ. Лизавета сама толком не поняла, как это произошло, и быстро придя в себя, она снова попыталась сыграть безразличие. Но было уже поздно. Девочка сидела рядом с ней на скамейке и болтала ногами, обутыми в зелёные резиновые сапоги.

– Здравствуйте, – радостно произнесла девочка. – Меня зовут Настя Ушакова. Давайте будем дружить?

– Здравствуй, Настя, – протяжно произнесла Лизавета и запнулась.

– А кто это у вас там, в одеяле, можно я посмотрю? – и Настя нагнулась ближе к кукле.

– Это Катюша, – робко сказала Лизавета, отвернув край одеяла и показывая Насте личико «дочки». – А я, – и Лизавета снова запнулась, – тётя Лиза.

– Какая красивая кукла! – воскликнула Настя. – Можно я её подержу?

– Нет, не надо, – и Лизавета снова прикрыла «дочку» одеялом.

– Она стесняется, да? – Настя снова улыбнулась и захлопала длинными ресницами.

Такого стеснения и дискомфорта Лизавета не испытывала со школьных времён. Как будто снова её стали дразнить Булкой, и вокруг запрыгал пинаемый мальчишками портфель. «Может, сбежать?» – мелькнуло в голове Лизаветы. Но она почему-то не двинулась с места, вглядываясь в лицо девочки. Рыжеволосая и кареглазая, Настя будто была противоположностью и Лизаветы, и её Катюши. Живая, подвижная, общительная и несказанно обаятельная.

– Ну ладно, может, в другой раз? Мы тут каждый день гуляем с няней Анечкой. Она говорит, что это полезно. А мне всё равно. Просто здесь так красиво! Недавно я даже видела тут белочку. Правда-правда! Маленькая, рыженькая, с пушистым хвостиком. Прямо как я! – Настя засмеялась звонким детским смехом.

– А почему ты гуляешь с няней, а не с родителями? – поинтересовалась Лизавета.

– Папы нет, а мама много работает. Постоянно куда-то улетает и привозит много вкусного и интересного.

– Понятно, – вздохнула Лизавета.

– Няня Анечка самая лучшая! Она добрая и много знает. Сейчас мы с ней читаем книжку про девочку Элли, которая со своей собачкой Тотошкой идёт к Волшебнику Изумрудного города. Хотите, покажу? – и, не дожидаясь утвердительного ответа, Настя побежала к няне Анечке и возвратилась обратно уже с красочной книжкой в руках.

Настя увлечённо листала книжку, показывая Лизавете картинки и рассказывая всё, что она знала о каждом герое. Когда очередь дошла до трусливого льва, на улице начало темнеть, и няня позвала девочку домой. Настя послушно последовала за няней, помахав на прощание рукой Лизавете и Катюше, и пообещав прийти снова на следующие выходные, на ту же лавочку.

Лизавета пришла домой в смешанных чувствах. То ли от смущения, то ли от неожиданности. В тот же вечер она нашла в Интернете книгу «Волшебник Изумрудного города» и начала читать каждый день по главе. А в субботу отправилась в обнимку с Катюшей в парк. Вдруг Лизавета поймала себя на мысли, что каждую минуту она оглядывается по сторонам, выискивая глазами рыжеволосую девочку. И поскольку в прошлый раз Настя была в красном пальто и чёрной беретке, то все девочки, одетые похоже, привлекали внимание Лизаветы. Но это были другие девочки, и Лизавета каждый раз удручённо вздыхала и снова начинала показывать своей «дочке» упавшие листья и плывущие в небе облака.

Через полчаса Лизавета услышала знакомый голос. Настя подбежала, поздоровалась, уселась рядом и достала книжку. Няня Анечка улыбнулась и пошла к соседней лавке, где на протяжении всего времени вязала что-то серое и пушистое, похожее на маленький носок. Когда начинало темнеть и заметно холодало, няня звала Настю домой, и Лизавета махала ей вслед рукой.

Так прошли выходные, а потом ещё одни. И ещё. Лизавета настолько привыкла к Насте, что уже отмечала в календаре дни до новой встречи в парке. Читала главы книги, которые читала Настя. Собирала упавшие листья и проглаживала их утюгом через марлю, помогая Насте составлять гербарий. И всё меньше Лизавета проводила времени с Катюшей, которая всё так же задумчиво выглядывала из-под одеяла.

Настала долгожданная суббота, и Лизавета вновь отправилась в парк, теплее укутав куклу. Лизавета сидела на лавочке, разглядывая проходивших мимо людей и первые снежинки, больше похожие на крупинки, которые выпали из тучки ещё в обед. Настя подбежала и как обычно громко поздоровалась. Пальто она сменила на тёплую дутую куртку фиолетового цвета, вместо черного берета была вязаная белая шапка.

На секунду Лизавете показалось, что Настя выглядит немного по-другому: лицо потускнело, а под глазами появились тёмные круги, словно тень от круглого чего-то. Но она об этом быстро забыла, увлечённая рассказом девочки о событиях, приключившихся с героями в новой главе. Они долго рассматривали картинки, фантазировали, зачитывали отдельные предложения. Настя больше не просила подержать куклу, зная, что Лизавета всё равно откажет.

Когда стало темнеть, Настя придвинулась к Лизавете вплотную и протянула листок, на котором детской рукой был нарисован Изумрудный город, а возле него – Волшебник (каким она его себе представляла), девочка и полная тётя, в очертаниях которой Лизавета с лёгкостью узнала себя.

– Вот, это я вам на память нарисовать решила. Вдруг больше не встретимся, тётя Лиза, – прошептала Настя, протягивая рисунок.

– Почему ты так говоришь? – Лизавета насторожённо посмотрела на Настю.

– Меня в понедельник кладут в больницу. Мама даже решила не ездить в командировку. И обещала, что будет всё время со мной, – на этих словах Настя заметно преобразилась и улыбнулась. – Кажется, меня собираются готовить к операции. Мне ужасно страшно.

– Что такое случилось? – Лизавета побледнела.

– Не знаю, мама говорит, что это с рождения. Просто теперь надо сделать операцию, чтобы потом не болеть. Говорит, что это связано с сердцем. Прямо как у Железного Дровосека! Странно, но оно ведь у меня не болит, и бьётся. Я проверяла, – Настя показала на куртку в области груди, где-то посередине. – Надо поскорее дочитать книжку и узнать, получил ли Дровосек сердце!

Няня Анечка несколько раз уже окликнула Настю. Лизавета сидела, не двигаясь и даже не моргая, сглатывая тяжёлую слюну. Она так ничего и не сказала Насте на прощание, как обычно помахав рукой. Домой Лизавета пошла не сразу. Долго ещё она бродила по парку, рассматривая рисунок.

Часть 4

На следующих выходных Лизавета сидела на той же лавке, с надеждой вглядываясь в лица проходивших мимо девочек. Настя так и не появилась. В воскресенье Лизавета пришла в парк ещё раньше и ждала до позднего вечера. Но когда смех и приветствие Насти не зазвучали и в этот день, сердце сжалось от ужасного предчувствия. Лизавета кляла себя за то, что не узнала больше о девочке: где учится, где живёт, как зовут маму или хотя бы телефон, по которому она бы могла услышать, что с Настей всё хорошо.

Лизавета не находила себе места, расхаживая постоянно по комнате и заглядывая в окно, будто кто-то должен был прийти, постучать в окошко и рассказать, что происходит с Настей. Даже про Катюшу Лизавета забыла, хотя та давно уже сидела напротив и пристально смотрела на нее своим немигающим взглядом. Более того, Лизавета заметила, что застывший вид Катюши начал её раздражать. Лизавете хотелось действия, плача, смеха, развития. Но даже одежда на Катюше всегда оставалась чистой и не помятой.

Ещё Лизавета обратила внимание на прыщики. Те два прыщика на щёчке, которые она специально просила сделать Марго. Теперь они казались ей огромной ошибкой. Ничто не выдавало в Катюше безжизненную куклу, как эти маленькие прыщики. Их нельзя было стереть, удалить, вылечить. Этот небольшой изъян, который должен был, по задумке Лизаветы, служить подтверждением жизни в кукле, стал полным её опровержением.

Впервые за долгие годы молчания Лизавета зажгла лампадку и заговорила. Скорее, это был даже не монолог, а исповедь. Лишь изредка Лизавета поднимала глаза на окно, глядя куда-то очень далеко – выше звёзд, с огромным ощущением вины и собственной ничтожности. Теперь она не казалась себе Булкой – она была просто тестом, из которого ничего ещё толком не выпеклось. И вряд ли сама Лизавета смогла бы вспомнить наутро, что она говорила и в чём каялась. Тем более что большую часть ночи она просто рыдала, стоя на коленях и вздрагивая от потрескивания подгоравшего фитилька закоптившейся лампадки.

А тем временем в городе уже хозяйничала молодая зима. Сначала она со старанием вымела ветрами опавшие листья, помыла мокрым снегом дороги и улочки и отполировала их блестящим льдом. Расстелила белоснежные пушистые ковры и укрыла таким же покрывалом деревья и дома. Особенно старательно зима ночью развесила на окнах занавески из тончайшего кружева, узоры которого с любопытством разглядывала Настя, лёжа в больничной палате.

Насте очень хотелось встать и подойти поближе, чтобы лучше рассмотреть мастерство зимы и дотронуться до холодного окошка, но девочка была сплошь обвешана датчиками и трубками. А рядом сидела мама, поглаживая ладошку Насти и зачитывая ей очередную главу из книги «Волшебник Изумрудного города». Несколько раз Настя просила повторить главу, где Железный Дровосек спасёт Элли, и мама послушно выполняла просьбу, не переставая гладить ладошку дочери.

Периодически к ним заходил врач поинтересоваться самочувствием девочки и посмотреть на показания приборов, окруживших кровать с обеих сторон. Забегали и медсёстры с градусником или чтобы сменить раствор в капельнице. Насте как никогда хотелось съесть что-нибудь сладкое, кусочек торта или пирожное, но кроме воды (и то, в виде кусочка льда) ей больше ничего не разрешалось.

Когда зазвучала глава, в которой чинили пострадавшего Дровосека, вошла медсестра и жестом подозвала к себе маму Насти. Они тихонько вышли в коридор. Медсестра улыбнулась, постукивая пальцами по большому пакету в руках.

– Что-то случилось? – поинтересовалась мама Насти, прислушиваясь, не зовёт ли её обратно дочка.

– Да нет, Светлана Анатольевна, ничего не случилось. Просто зашла сообщить вам, что ваши старания не прошли даром. Сегодня было много людей на сдачу крови для Насти. Мы ещё будем, конечно, делать необходимые анализы материала. Но, думаю, всё будет в порядке, и теперь резервов более чем достаточно.

– Это очень хорошо, – облегчённо вздохнула Светлана Анатольевна. – Я надеялась, что люди отзовутся на призыв о помощи.

Действительно, во время операции Настя потеряла много крови, и необходимо было использовать донорскую кровь. Однако у Насти редкая, четвёртая группа, да ещё и отрицательного резус-фактора, которой в больнице оказалось недостаточно. Пришлось Светлане Анатольевне поднимать все свои знакомства и связи, чтобы в Интернете на главных страничках основных ресурсов, а также на радио прошла информация о девочке Насте Ушаковой, срочно нуждающейся в донорах с редкой группой крови.

– Вот так и поверишь, что не исчезло ещё добро в людях, – сказала медсестра, подкрепив свое заявление улыбкой. – Причём люди пришли самые разные: обеспеченные и не очень, в зрелом возрасте и совсем молодые. Знаете, а сейчас была ещё одна забавная женщина. Сначала она долго ходила вокруг кресла, не решаясь сесть. Потом вертелась в кресле, никак не находя удобное положение. А когда началась сама процедура, всё время просидела зажмурившись.

– Наверное, она первый раз в жизни кровь сдавала, – предположила Светлана Анатольевна. – Но всё равно пришла ведь!

– Да. А ещё она сказала, что знакома с Настей и просила передать ей подарок, – и медсестра начала разворачивать пакет, который до этого раскачивала в руках.

– Подарок? Знакомая? – в недоумении смотрела на пакет Светлана Анатольевна.

– Нам, конечно, не особенно-то разрешают принимать для пациентов передачи такого рода, но это что-то потрясающее! – и медсестра достала из пакета розовое одеяло, в которое была завернута кукла в белом платье, красных пинетках с бумбонами и в цветном чепчике.

– Надо же, как настоящая, – сказала Светлана Анатольевна, принимаю куклу. – Вы уверены, что её передали именно нам?

– Абсолютно, – подтвердила медсестра. – Если сомневаетесь, можете попробовать догнать эту женщину и поговорить. Она была ещё в холле, когда я к вам поднималась.

– Спасибо, – и Светлана Анатольевна вернулась в палату к дочке.

– Настя, смотри, что у меня есть для тебя, – мама протянула куклу с голубыми глазами Насте.

– Это же Катюша! – воскликнула Настя с радостью. – Откуда она у тебя?

– Ты её видела раньше? Медсестра сказала, что тебе её передала тётя, назвавшаяся знакомой.

– Это тётя Лиза! Помнишь, я тебе о ней рассказывала? Красивая кукла, правда, мам? – Настя погладила куклу по голове и поправила рюшки на платьице. – Как настоящая.

– И очень дорогая, – задумчиво произнесла мама. – Знаешь, я к тебе сейчас позову медсестру и отлучусь ненадолго, хорошо, родная?

– Ладно, – не отрывая глаз от куклы, ответила Настя.

Так быстро Светлана Анатольевна давно не бегала. Особенно в домашних тапках. Особенно по лестницам. И особенно по льду. Когда выяснилось, что в холле уже никого нет, она без промедления помчалась на автомобильную стоянку у ворот больницы, рядом с пропускным пунктом. Ей непременно хотелось догнать женщину, подарившую Насте куклу, и поблагодарить. И не только за подарок.

Женская логика подсказывала, что если кукла такая дорогая, значит, женщина, подарившая её, явно не бедная и наверняка приехала сюда на автомобиле. На полупустой запорошенной стоянке почти никого не было. Только одна красная дорогая иномарка выезжала со своего места. Светлана Анатольевна предположила, что это и есть та дама, которую она догоняет, мельком разглядев за рулём женские очертания лица. Она помахала рукой, прося остановиться, но машина продолжила ход, прибавив газу.

Ещё немного постояв на парковке, глядя вслед удаляющейся красной машине, Светлана Анатольевна поправила волосы, растрепавшиеся во время погони, и направилась обратно. Ноги расползались, и она два раза чуть не потеряла по пути тапок. Теперь не было нужды бежать, и она просто шла, не оглядываясь и не оборачиваясь. И она не заметила полноватую женщину у края ворот, которая куталась в чёрную куртку и перетаптывалась на месте, чтобы не замёрзнуть.

Лизавета накинула на голову капюшон, потому что ветер усилился, и шапка уже не спасала от холода. Несмотря на танец на месте, ноги всё равно начали подмерзать, и она решила, что пора идти домой. Ещё раз она взглянула на горящие окна больничного корпуса, представляя, что за одним из них лежит сейчас на кровати её Настя, держит в руках куклу и выздоравливает. Лизавета улыбнулась и направилась прочь от больницы, думая про себя: «Именно о такой дочке я всегда мечтала».

Когда Лизавета уже стояла на автобусной остановке, а Светлана Анатольевна почти дошла до палаты, Настя, поправляя сзади платье Катюши, обнаружила нечто странное. К оборотной стороне платья была приколота бумажка с посланием: «Железному Дровосеку подарили шёлковое красное сердце! Хотя, как оказалось, у него было и своё». Далее следовал домашний номер телефона, адрес и подпись: «Скорее выздоравливай, Настя! Твоя тётя Лиза». Настя довольно улыбнулась и объявила вошедшей в палату маме, что после её выздоровления они идут в гости.

10 февраля 2012 г.

Хлебные крошки Победы

Вот и настало утро. Даже не дождливое. Вроде солнечное. И, возможно, доброе. Вместе с солнцем поднимаюсь, и, почёсывая затылок, начинаю тщательно собираться. Только в этот день я надеваю белую рубашку (которой уже много-много лет) и не беру с собой телефон (которому не так много, как рубашке, но выглядит так же). Это уже традиция, ритуал такой. Выхожу из подъезда и наблюдаю, как спешат куда-то люди. А я неторопливо чеканю шаг в магазин за буханкой чёрного хлеба, вернее, за половиной буханки, ведь больше мне не потребуется.

В магазине торжественно спокойно и буднично многолюдно. Пока стоял в очереди и оглядывал стройные ряды румяного хлеба разных форм и размеров, ощутил уверенный толчок в бок и машинально отодвинулся, уступая дорогу к прилавку пожилому человеку в старом зелёном пальто.

– Скажите, у вас крупа есть? – выпалил старичок продавцу.

– Конечно, а какая вас интересует? – склонив набок голову, почти прошептала продавщица.

– Вся, – уверенно произнёс старик.

– Ну, пачек тридцать, наверное, будет, – направилась, было, она в кладовую.

– Нам всё, что есть! – откуда-то из глубины магазина долетел выкрик пожилой женщины, медленно приближающейся к прилавку. Каждый шаг её сопровождался резким скрипом колёсиков сумки-тележки, подпрыгивающей на неровном полу магазина.

– Несите всё! – ещё раз повторила женщина, тяжело дыша и развязывая пустую сумку. Старичок в зелёном пальто одобрительно кивнул, улыбнулся и подставил подошедшей жене руку, чтобы та опёрлась на неё и перевела дыхание.

Пока продавщица носила старикам пачки с крупой, я тонул в предположениях, для чего им столько потребовалось. И вероятнее всего мне казалась мысль о том, что это просто такая особенность всех стариков, вышедших из военного времени: запасаться солью, спичками, мукой и крупой. На случай, так сказать, непредвиденных ситуаций. Чтобы было. Не важно, случится эта самая ситуация или нет. Просто для спокойствия нервной системы.

Сумка была переполнена, и последняя пачка с горохом настойчиво отказывалась влезать в неё, упираясь своими полными боками и перекатываясь в руках своей хозяйки. Напряжение нарастало. Лицо женщины, втискивающей пачку, стало красным. А упрямая пачка ещё больше надула свой левый бок, и с грохотом лопнула, вывалив всё своё содержимое на пол. От неожиданности я вскинул брови и отпрыгнул от прикатившихся к ботинку горошин, случайно наступив при этом на ногу сзади стоящей даме. Извинившись и выслушав претензии, я понуро вернулся в прежнее положение у края прилавка, шаркнул подошвой по раздавленному гороху, и вдруг вспомнил рассказ матери о том, как в детстве, во время войны, они с братьями и сёстрами бродили по дорожкам деревни, выглядывая места, где перевозили или грузили мешки с зерном.

Именно там пронырливые детские глаза выискивали «клад»: в пыли, среди листьев и травы, рядом с камушками и даже на дне лужиц. А потом, довольные и гордые собой, они несли домой драгоценные хлебные зёрна: кто в кармашке, кто в платочке или в кулачке. Ссыпали в одну горку на столе и дожидались мать, вновь и вновь пересчитывая добычу поштучно. Из перемолотых зёрен мать выпекала небольшую лепёшку и делила поровну между детьми, ничего не оставляя себе.

Но однажды, в один из таких «поисковых» дней, по пути домой, в небе раздался страшный рёв от приближающегося самолёта. Не поняв, вражеский он или свой, моя мама бросилась от страха на землю, кулачок разжался и все найденные зёрнышки ушли в тягучую последождевую грязь. Самолёт пролетел, оставив за собой лишь дымчатый след, а мама, после долгих и упорных попыток отыскать в грязи хотя бы одно зерно, ни с чем побрела домой, захлёбываясь слезами.

То время наложило свой отпечаток на отношение мамы ко всему, что касалось хлеба. Помнится, баловались мы с братьями в детстве за столом: то фигурки из хлеба лепили, то комочки скатывали, а то и вовсе друг в друга бросали. Если мама была рядом, тут же останавливала нас резким замечанием и отнимала хлеб, а нас отправляла в позорный угол на целый час. Потом собирала крошки хлеба, бережно, будто бы они были сделаны из хрупкого драгоценного металла. Аккуратно складывала в платок и выносила на улицу птичкам в кормушку.

– Жаль, что больше у вас нет, – расплатившись, произнесла пожилая женщина. Я вздрогнул, и воспоминания тут же рассеялись. – Этого нам только на несколько дней хватит. Если б вы знали, какая у нас собака прожорливая! Только успеваем ей кашу варить, – и с довольными улыбками старики направились к выходу под изумлённые взгляды людей в очереди и кривую улыбку продавца.

А я купил, наконец, полбулки чёрного хлеба и отправился в ближайший сквер, на свою любимую лавочку, недалеко от которой стоит небольшая плита неизвестному солдату и всегда лежат свежие гвоздики в дань памяти героям войны. В ожидании своих старых друзей, огляделся спокойно вокруг. Ничего не меняется: те же деревья, скамейки и клумбы. Меняются только люди. Те, что приходили сюда за руку с родителями, приводят теперь собственных детей, кладут пару гвоздик у плиты, и, постояв со склонённой головой несколько минут, уходят.

Кинув взгляд вниз, я невольно улыбнулся, – а вот и мой первый друг: у ноги топтался серый голубь с маленькой белой полоской на хвосте. Вслед за ним стали подлетать и остальные. Бегали, вертели головами, вглядывались в мою тень и пакет с хлебом. А я ждал момента, когда прилетит последний голубь – мой главный гость.

Любовь к этим городским пернатым мне привил отец. В детстве я каждый раз рыдал, когда он начинал рассказывать о днях, проведённых в блокадном Ленинграде, где во время войны пыталась выжить его семья. О многих ужасах я услышал от него, но больше всего мне запомнился один рассказ: отцу тогда было не больше шести лет. Он был младшим в семье, а старшие – кто воевал, а кто уже и отвоевался, придя домой лишь в виде похоронки.

Мать настойчиво просила не выходить без неё на улицу, но папа всё время нарушал запрет и убегал к заброшенному, полуразрушенному дому, где на искорёженном чердаке, больше напоминавшем руины древнего ковчега, ютились чудом уцелевшие в разгар голода голуби. Горожане спасались, как могли, в том числе и за счёт ловли всего живого, что только можно было поймать. И это не удивительно, ведь даже 125 грамм хлеба, которые полагались на одного человека в сутки, не выдавались ввиду отсутствия самого хлеба. А на улицах каждый день появлялись новые тела истощённых людей, чаще стариков и детей, чей ход жизни прервался по пути домой, у стен обстрелянных и промёрзших домов.

Однажды дорогу папе преградили мальчишки из соседнего двора и потребовали выдать им голубей. Папа отказался, в результате чего вернулся домой в синяках и с горячим желанием во что бы то ни стало спасти своих крылатых друзей. На следующий день он решил перепрятать птиц, но мальчишки выследили его, и у самого входа на чердак набросились с кулаками. Папа пытался вырваться, но силы были неравны: двое мальчиков крепко держали его за руки, пока двое других ловили птиц, связывали им крылья и кидали в мешок. Тогда папа упал на колени и стал со слезами просить оставить хотя бы одного голубя, белого, который забился в угол и без остановки бил крыльями. Папа отчаянно верил, что белые голуби приносят добрые вести, и убивать их нельзя.

В этот самый момент раздался вой сирены, и мальчишки бросились вниз на улицу, прихватив с собой мешок с пойманными голубями. В воздухе запахло чем-то неприятным, засвистели и защёлкали о стены пули. Папа схватил испуганного голубя, и, прикрываясь рукой от полетевших на него осколков штукатурки, побежал прочь из осыпающегося дома. Перескочив на другую сторону улицы, он прижался к стене, ещё крепче прижимая к себе белого голубя.