От истока до устья. Повесть и рассказы

Глава 8

Они сидели на поваленном дереве у самой воды Быстринки.

– Васятка, а ты почему не хочешь вступать в комсомол? – спросила Тоня.

– Потому что я несознательный, – по привычке отшутился Василий и взмолился: – Тоня! Ну, давай об чём-нибудь другом поговорим! Ей-богу, надоела эта песня. Скучно же одно по одному. Каждый раз, когда мы с тобой встречаемся, ты меня об этом спрашиваешь. Неровен час, поругаемся.

– Ты и впрямь несознательный, – вздохнула девушка.

– Ага, – радостно воскликнул парень и обнял её. – А я об чём?

Он очень надеялся, что уж теперь-то тема вступления Громова Василия Ильича в ряды передовой молодёжи должна закрыться раз и навсегда – Тоня и сама, наконец, поняла, что Василию там не место. Но не тут-то было!

Тоня резким движением отвела его руки и строго спросила:

– Ты, Василий, хоть понимаешь, в какое время живёшь и чем комсомолец отличается от других своих ровесников, которые не комсомольцы?

Время, как время, подумал он и, тяжело вздохнув, приготовился слушать очередную лекцию о том, как тяжело приходится сознательным комсомольцам, которые силком тянут в светлое будущее его, отсталого и несознательного. Прослушал. Но так и не понял, чем он, несознательный, хуже сознательного Саньки Першина, который даже картошку матери копать не помогает, а только расклеивает никому не нужные плакаты, горланит про какой-то мировой пожар, который они раздуют на горе всем буржуям и поёт «Наш паровоз, вперёд лети, в коммуне остановка!»?

Интересно, что представляет собой эта самая коммуна, где остановится Санькин паровоз? Не то ли самое, что было у них несколько лет назад, когда объединились бедняки с несколькими середняками? Громовых тоже агитировали, да те никак не могли решить, вступать или нет. А пока Громовы колебались, коммунары всё до последней косы пропили, сожрали почти весь скот, а по вечерам вдохновенно и очень громко про тот же самый паровоз горланили. Только, видать, они свою коммуну неправильно построили, если ихний паровоз не только не остановился в той коммуне, а ещё и скоростей прибавил, когда мимо мчался.

– Вот скажи мне, сознательная Антонина, а ты сама-то как представляешь это самое светлое будущее? Чем сегодняшний день хуже того, что будет завтра?

– В будущем, Вася, всё будет по-другому. Мы будем жить единым обществом, сообща трудиться и поровну делить плоды своего труда.

Василий от негодования аж подскочил на дереве и едва не свалился в речку.

– Это что, я должон буду работать в паре Санькой Першиным? Да ни в жизть! Он же первейший лодырь у нас в селе! Получается, я буду за двоих пахать, а половину урожаю этому бездельнику ссыпать?

Вот создали в сельсовете комитет бедноты, отобрали у нас, у Громовых, половину пахотной земли, столько же покосной и отдали её беднякам. И что? Бурьяном заросла наша земля! Когда я еду мимо того, что отобрали, так чуть не плачу. Не оттого я чуть не плачу, что земля теперь не наша, а оттого, что нет у ей теперь хозяина.

Разве для того мой прадед Николай со своими пятерыми сынами пни корчевали, целик распахивали, чтобы какие-то саньки першины эту землю опять тайге отдали? Легко ли теперь деду Тарасу, деду Северьяну и их трём братовьям видеть, как теперь над их землёй какие-то «феврали» изгаляются? Вот мой батюшка у тебя газеты берёт, там сейчас много про колхозы пишут…

– Ты тоже читаешь газеты? – удивилась Тоня.

Василий улыбнулся и развёл руками.

– И книги тоже. Как видишь, не такой уж я и тёмный.

– А если так, то разве ты не читал о «Земельном кодексе РСФСР», который приняли ещё в октябре двадцать второго года? – удивилась Тоня.

– Да читал, читал, – махнул рукой Василий.

– Тогда ты должен знать, что с этого момента началась национализация земли. Кодекс раз и навсегда отменил право частной собственности на землю, недра, воды и леса в пределах РСФСР. Теперь земля стала государственная. И нечего скулить, что вам землю урезали. Радуйтесь, что не всю забрали.

– Лихо вы народ провели! – восхитился Василий. – В октябре семнадцатого завлекли крестьян лозунгом «Земля – крестьянам!», а теперь на попятную? Да что там, на попятную! Вы ить дальше идёте, вы ить хотите всех в одну кучу согнать и заставить совестливых тружеников работать не только на себя, но ещё и на лодырей, вроде Саньки аль твово дядьки Игната! Да в гробу я видал то светлое будущее, какое вы для меня строите!

– Вася, задача комсомола и партии как раз и состоит в том, чтобы проводить среди несознательных масс разъяснительную работу, воспитать нового человека, сознательного, – терпеливо объясняла Тоня этому упрямому парню прописные истины. – Этот человек будет понимать суть общественного труда, он не будет отлынивать от работы. Да он просто не сможет без неё! Мы действуем силой убеждения.

– Ой, не могу! – захохотал Василий и задрыгал ногами. – Это лодырь-то не сможет без работы? Это Санька не будет отлынивать от труда, если я среди него проведу разъяснительную работу? Да ему даже возле своего дома забор поправить лень!

Потом он перестал смеяться и грустно посмотрел на девушку.

– Вроде и умная ты, и семилетку закончила, и курсы, а такую чушь несёшь, что слушать тошно. Мой дед Тарас говорит, что желание трудиться уже в чреве матери человеку должно быть заложено и примером родителей закрепляется. А коль нет этого, значит, из пустого чрева тот человек вышел и таким же пустым жизнь проживёт.

– Вася, ты пойми, что одной из наших задач как раз и является задача наполнить даже такого пустого человека, как Санька, новым содержанием.

– Ага, ты его уже наполнила, нашпиговала разными призывами да лозунгами, – фыркнул Василий. – Да ить вы, передовые и сознательные, все с голоду сдохнете в вашем светлом будущем, если мы, тёмные и отсталые, вас кормить не будем. Вот в газетах сейчас много про колхозы пишут, об объединении хозяйств. Ну, так объясни мне, зачем моему отцу объединяться с дядькой Игнатом? У нас крепкое хозяйство, а у него ничего, кроме кучи детей? Ах да, я забыл! Он же теперь при должности! Он председатель комитета бедноты!

Тоня вспылила:

– Собственники вы, Громовы! Ишь, объединяться они не желают! Да мы, может, вас вообще в колхоз не примем, даже если проситься будете!

Синие глаза Василия потемнели, сузились.

– Громовы никогда никому не навязывались! Поняла? И вообще, шагай в своё светлое будущее с Санькой Першиным, а я пошёл домой, в моё настоящее! – выпалил он и поднялся с бревна.

– Васятка, не обижайся! Это я сдуру такое ляпнула. Прости, пожалуйста…

Тоня смотрела на него так покаянно, так жалобно, что парень даже стал корить себя за резкость.

Он простил, проводил её домой и, уже засыпая на жестком топчане в сеннике, утешился мыслью: «Поженимся – вся блажь с неё мигом слетит. Вот тогда я посмотрю, захочет ли она обрабатывать ленивцев, делить с ними своё, заработанное потом и кровавыми мозолями. А уж когда дети народятся, то ей вообще будет не до просвещения тёмных масс. Ей и без масс будет кого  воспитывать».

Глава 9

В заботах да хлопотах не заметили Громовы, как быстрокрылой птицей пролетело ласковое лето и так же незаметно отшуршала золотой листвой и отплакалась холодными дождями осень. На сибирскую землю пала долгая зима.

Дед Тарас взялся за починку старых валенок. Тихо в доме. А кому шуметь? Бабка Параскева с Варварой теребят овечью шерсть, Васятка убёг на свиданку, Илья ещё не воротился из той избы, читальня которая. Он кажинную неделю туда за газетами шастает, всё в «Правде» правду сыскать старается. Глупой, однако… почитай, полвека прожил, а никак в толк не возьмёт, что в газетах завсегда писали и писать будут только то, что власть продиктует.

Дед Тарас вздохнул, посокрушался неразумности старшего сына и принялся перебирать свои старческие думы.

Тишину нарушали только старые ходики, точнее, кукушка, оповещавшая о каждом прожитом часе. Куда ушло то счастливое время, когда дом был наполнен шумом и гамом, детвора туда-сюда сновала, как тот маятник на ходиках, а он, Тарас, стараясь быть строгим или хотя бы таким казаться, покрикивал на них? Где теперь оно, то невозвратное простое человеческое счастье?

Три дочки у Тараса с Праскевой. Старшие-то две в понизовье Быстринки замуж уплыли, своим хозяйством за мужиками живут. А Любаню, младшенькую, сельский учитель в город увёз и в гимназию определил – сказывал, что шибко до наук она сметлива.

И правда, к книгам она пристрастилась так, что за ними и жизнь разглядеть недосуг ей было. Вот поэтому да ещё по своему недомыслию она и с революционерами связалась. Сначала с теми, которые большевики, потом к каким-то социалистам переметнулась, через год опять к большевикам подалась. Поди разберись, какие из них правильные, а какие нет? Все, вроде, за народное счастье радеют. Верила глупая дщерь Тарасова всему написанному, как и брат её Илья сегодня газетам верит.

Тарас вздохнул. Вдруг вспомнилось, как Любаня приезжала на каникулы, рассказывала своей подружке Аннушке про учёбу в гимназии и читала ей разные стихи, до которых они обе охочи были. Тарас тоже любил слушать складно написанное, стихи то есть. Но стихи бывают разные: одни на душу песней ложатся, другие претят ей. Вот стихотворение про то, что Россию нельзя понять умом, а можно только в неё верить, Тарасу совсем не понравилось. Он твёрдо убеждён, что если чего-то нельзя понять умом, значит, над этим не стоит и думать. А безоглядно верить кому-то, чему-то или во что-то – это неправильно. Намудрил тот поэт. Он, должно, и сам не понял, чего написал.

Вот и Любаня тоже не раскинула тогда своей мозгой и едва себя не сгубила, слепо уверовав в разномастных революционеров. Хорошо, что ей человек умный попался, из рабочих, но не из тех, которые с пролетариями всех стран объединяться надумали, не из политических, а из нормальных рабочих. Он живо выбил из головы дочери Тараса дурь революционную, хозяйкой быть заставил и матерью. Кстати, хорошая из Любани хозяйка получилась, а мать – и того лучше. Слава богу, не успела она в метаниях промеж революционными учениями позабыть то, чему учила её мать Параскева.

Ещё дочка говорила о загадочной русской душе. А над этим Тарас так и вовсе посмеялся, потому что никакой загадки русская душа не представляет.

Что она мятежная – это верно. Мятежная и неразумная. Дурь русского человека завсегда поперёд ума бежит. Он сначала сотворит чего-то и только потом думает, что же это такое получилось, а главное, что теперь с этим делать? Но дабы перед иноземцами дураком не выглядеть, всё на душу-то и свалит, мол, это она повелела так сделать, да ещё и предлагает им помудрствовать над загадочностью своей глупости.

Хотя чего тут мудрствовать? Блажи да дури в русской душе завсегда с избытком, это всему миру ведомо. Так для кого она загадка? Только для нас самих, потому что мы и сами не знаем, какую пакость в следующий момент сотворим для России.

Революцию сотворили? Сотворили. Братоубийственную войну породили? Породили. А ради чего всё это? И белые, и красные воевали ради счастья народа. Но ить Тарас тоже народ, однако те умники, который организовали кровавую бойню, даже не полюбопытствовали, надо ли Тарасу такое счастье, за которое два его сыночка головы сложили? Да и самих его сыновей никто об том не спытал. Пришли красные, поставили в строй – и вперёд, за власть Советов! Выходит, воевали за Савелия, поскольку он теперь и есть власть Советов в Преображенском? За него, получается, сложили свои головы сыновья Тараса, молодые, ещё даже не женатые? За поганца этого, который измывается теперича над Громовыми за то, что Петра тоже в строй поставили, только уже белые? А ить те тоже не спрашивали согласия на то ни самого Петра, ни его отца Северьяна. Тогда в чём разница меж красными и белыми? А нет её, разницы-то. Совсем нет. И те и другие не за счастье народа воюют, а за свою власть над ним.

Три сына было у Тараса с Параскевой. И жили бы они рядышком с отцом-матерью, да не судьба…

В сенцах раздались тяжёлые шаги, открылась дверь, и в клубах морозного пара на пороге появился сын. Старший. Теперь уже единственный.

Старик смахнул непрошеную слезу и вернулся к прерванной работе.

Илья Тарасович подсел поближе к керосиновой лампе и развернул газету. Он прошелестел страницами, прочитал что-то и одобрительно качнул головой.

– Ты в голос читай, чего там «Правда» брешет, – попросил дед Тарас.

Он отрезал ножом дратву, отложил подшитый валенок и приготовился слушать.

– Да всё про коллективизацию. Партия собирается разослать по деревням двадцать пять тысяч рабочих, чтобы они, значит, колхозы организовывали и председательствовали в них.

Дед взял второй валенок, приложил к нему приготовленную заплатку, но тут же отложил в сторону.

– Антиресно получается! А что рабочий понимает в деревенском хозяйстве? Он же хлеб только в магазине видит, а рази ведает городской житель, как тот хлеб вырастить? Рази знает, когда землю пахать, какое зернышко в какое время и куда кинуть? Вот, к примеру, тебя, Илья, аль Васятку нашего на завод отправь директорствовать, будет ли ладно? Нет. Вы же тот завод в сей секунд развалите, потому что его в глаза не видели. Так и тут. Может, колхоз – это и ладно, миром завсегда работать веселей, только править колхозом всё одно крестьянин должон. Да и рази это колхоз, что у нас соорудили?

Дед Тарас был прав, созданное у них коллективное хозяйство было совсем не привлекательно для настоящего хозяина.

В начале зимы жителей села собрали в клуб. На повестке собрания стоял вопрос, быть или не быть в Преображенском колхозу. Вообще-то, никакого «не быть» быть не могло. Наверху уже приняли и утвердили решение о его создании. Дело за малым – согнать в одну кучу народ и обобществить скот. Первым взял слово секретарь райкома. Он долго, цветисто и очень нудно расписывал будущую счастливую колхозную жизнь. Потом дали слово Григорию Перегудову. Тот говорил коротко. Люди поняли – у них есть время подумать, вступать или нет. Перегудов дал право выбора. Но после выступления Савелия всем стало ясно, что вступать надо всем и немедленно, ибо промедление смерти подобно. Здесь же выбрали председателя будущего колхоза и даже придумали колхозу название, такое же цветистое, как речь товарища из района, но потом сменили его на менее броское.

Заявления о приёме в колхоз решили подавать секретарю сельсовета, потому что у председателя новорождённого коллективного хозяйства и без того будет дел невпроворот.

Бедняки вступали в колхоз охотно, им терять было нечего. Менее охотно, но и середняки потянулись туда же. Свели в одно место весь скот, свезли в одну кучу сено. Но хоть скота было не так уж и много, места под крышей хватило не всем – коровы и лошади стояли под открытым небом. Да и корма вволю недоставало. Денно и нощно пыл над селом отчаянный рёв озябших и голодных животных, не желающих принимать идей построения социалистического будущего, ради которого их лишили привычных стаек, нормального пайка сена и тёплого пойла. Коровы и прочая животина требовали возврата к настоящему, то есть к прошлому, они хотели жить единолично – и баста!

Зажиточные селяне насторожились, и даже те, кто в своих колебаниях склонялся в сторону колхоза, резко отшатнулись назад.

Громовы тоже вели речи о колхозе. Прикидывали старики и так, и этак.

– Вот, если бы два колхоза организовать, – высказался по этому вопросу дед Северьян. – В один вступили бы люди работные, хозяйственные. Ну, а в другой пущай бы собирали всяких потехиных да воропаевых. Тогда я первый бы своё хозяйство на общий двор свёл, потому как знал бы, что моя скотинка будет накромлена да напоена. А то получится такая же коммуна, какая у нас уже была. Нет, я повременю.

– Я бы тоже повременил, да боюсь, что скоро раскулачивать будут, – Илья Тарасович тяжело вздохнул и опустил голову. – Лучше уж самому всё отдать, чем ждать, когда отберут да ещё и вышлют куда-нить.

– Куды нас высылать-то? В Сибири живём, – успокоил сына, а заодно и самого себя дед Тарас. – Это к нам со всей Расеи шлют. Не переживай, никто нас не тронет. Какие мы кулаки? Ты ж сам намедни в газете читал, что кулаки – это те, кто людей на работу нанимают да ишшо им не плотют. А рази мы кого нанимаем? Нет. Мы сами всю работу справляем. Не, мы не кулаки!

– Так-то оно так, – согласился с отцом Илья Тарасович. – Только уж больно Савелий супротив нас лютует. Одного не могу в толк взять: чем мы ему не угодны сделались?

Назавтра Илья Тарасович отнёс в сельсовет заявление с просьбой принять его и его сыновей со всем их хозяйством в колхоз. Савелий положил заявление в папку и велел ждать, когда власть и актив примут окончательное решение.

Илья Тарасович и его сыновья начали ждать. И дождались. В начале марта решение было принято.

Глава 10

Когда Тоня, младшая в многодетной семье Прилагиных, окончила начальную школу, бездетная тётка Татьяна забрала девчушку в город. Хоть и не хотела отдавать её матушка, да всё ж решилась – у сестры дочка хоть одета-обута будет, а там, глядишь, и в люди выйдет. Татьяна жила в достатке, её муж Гаврила Перетолчин служил при железной дороге и имел хорошее жалование. Хоть и не особо богато жили Перетолчины, но и не бедствовали.

Тоня звёзд с неба не хватала, с трудом одолела семилетку, а учиться дальше смысла не было. Она вступила в комсомол, увлеклась общественной работой, все поручения выполняла настолько добросовестно, что вскоре её заметили в райкоме и отправили на курсы политпросвещения. Вернувшись с курсов, политпросвещённая Тоня ринулась просвещать других, менее просвещённых. Да так рьяно ринулась, что райком решил выдвинуть её… куда подальше и послал туда, откуда она и пришла.

Так девушка оказалась заведующей избой-читальней в Преображенском и ликвидатором безграмотности – прежде всего, безграмотности политической. А по совместительству назначили её секретарём комсомольской ячейки. Той самой ячейки, которую ей поручили создать, ибо в селе на тот момент не было ни одного комсомольца. Вообще-то, последнее по списку по факту являлось, пожалуй, первым и самым главным в её кипучей деятельности.

Василия девушка заприметила ещё до той памятной Масленицы, когда приезжала навестить своих родных. Правда, сам Василий тогда не обратил на неё никакого внимания. Зато теперь…

Одно плохо, что в нём собственнические интересы преобладают над общественными, не понимает парень текущего момента, отсталый в смысле политики. Но это не беда! Тоня сделает всё, чтобы вырвать Василия из сетей замшелого собственничества, воспитает достойного человека будущего социалистического общества. Конечно, придётся поработать, но работать она умеет.

В избе-читальне было тихо. Тоня готовилась к отчётно-выборному собранию, где ряды комсомольцев пополнятся ещё одним членом, а именно Василием Громовым. На собрание приедет инструктор райкома, надо не ударить в грязь лицом.

К сожалению, созданный ею ряд сознательных комсомольцев выглядит как-то убого, всего три человека, но это только начало. Вот и Васятка вступает, а уж как упрямился-то! Но понял, наконец, что только комсомол привёдёт его к светлому будущему. Понял, что именно в нём, в комсомоле, и в ней, в Тоне, его счастье. Вот и заявление написал, и сватов Громовы позавчера заслали. На Красную горку сыграем свадьбу, и будет Васятка в полном её распоряжении. А уж она все силы приложит, чтобы вывести его в люди. С Васяткиным умом да смекалкой можно и до первого секретаря райкома ли даже обкома дорасти.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.