Изволь и Погибель

Девицу звали Приглядой. Потому что имени её ваны не знали, а звать как-то надо было. Вот и звали промеж собой так, всё приглядывались к нежданной гостье.

Имя кузнеца было Ингольв, но известно об этом было немногим. А многие звали его Изволь. Мастер Изволь был отменный, но характером боги его наделили независимым и отчасти нелюдимым, что, в общем-то, для кузнеца и не диво. Тяжёлая работа сделала его широким в плечах и в поясе, а вот вырасти как следует не дала. Что опять-таки для кузнеца обычно. И жил он опричь прочих, как кузнецу и положено.

Дом с кузницей одним двором стоял у дороги на взгорке, там река поворачивала и потом сильно опускалась, огибая петлёй долину, где на холме стояла крепость. Всякие проезжие гости могли беспрепятственно перековать коней и кое-что починить и наладить прямо тут же, не съезжая с дороги и не заворачивая в крепость. Это на руку было всем: и окрестным жителям, чувствовавшим себя надёжно, как за заставой, и проезжим, сокращавшим свои пути, и кузнецу, конечно. Крепость сама была заставой, передним рубежом на пути от реки вглубь страны, а кузнец был вроде как заставой перед самой крепостью. Звалась крепость Шеломищем.

Помимо плугов и подков Изволь ковал и оружие, клинки и наконечники для стрел, и лёгкие боевые топоры, а кроме того плавил медь и серебро, справлял окрестным красавицам кольца и обручья, а молодцам витые гривны. Случалось золото – брался и за него.

Бывало, к Изволю наезжали издалека с диковинной работой, отказывался он редко. Всё-то получалось у кузнеца, и поговаривали, что он знается с какими-то силами, которые ему помогают, да ведь кузнецу без того сложно.

Как случалось время, Изволь частенько стоял на дворе, опираясь на верхнюю жердь забора, ему нравилось смотреть вдаль на реку, вольно петляющую по долине, на поля, на огорожённую крепость, на лес, на холмистую окраину долины, где совсем недалеко стоял заброшенный яблоневый сад.

Вот и лодку он с холма увидел первым. Только прошёл ледоход, и по высокой весенней воде гостей с реки ещё не было. Рано было ещё ходить по реке, потому что едва прошёл лёд, и только-только стаял на холмах снег, и ваны сами лишь готовились выставить лодьи из зимних домов.

Лодка шла против течения без паруса и в ней был один человек. Одет он был в зелёное, а голова под солнышком далеко светила рыжим. Пока Изволь закрыл кузницу и спустился к крепости, поправляя на шее витую серебряную гривну, там уж и сами заметили гостя. Сбежались на берег, потому что по реке, бывало, и вовсе не добрые гости являлись.

Ваны хорошо помнили, что не так давно князь Мирко Острозуб отвадил поморников, повадившихся на хищных поворотливых кораблях набегать на их плодные земли. И не зная, надолго ли той острастки достанет, каждый ван по сю пору держал в сундуке и кольчугу, и меч или топор, или тугой боевой лук с отличными от охотничьих стрелами в туле, или сулицы, а то и всё вместе, и добрый хозяин не забывал в срок утешать оружие за долгое бездействие. Многие из тех мечей и сулиц были кованы и самим Изволем, на многие пояса он ставил воинам пряжки и бляхи.

Когда лодка подошла ближе, люди зашумели сильнее. Странной была та лодка, похожей на узкие корабли поморников, с выгнутой лебединой грудью и высокими штевнями. Вот только злых звериных морд на штевнях не было, да и мачты, похоже, на лодке не держали. На скамеечке сидела девушка и гребла коротким веслом то с одной стороны, то с другой, и челнок послушно шёл по прямой, не петляя.

Лодочка ткнулась в песок, аккурат Изволь подошёл к берегу. Толпа расступилась, пропуская. Впереди уже стоял Догада, крепостной воевода, поправляя чермный плащ, и по нему было заметно, что угляди он раньше девку в лодке, не то что плаща не надел бы, а и за забрало бы не ступил. Ещё пришлых по воде девок воеводе встречать.

Девица отложила весло и поднялась в лодке, подобрала подол длинного зелёного платья и переступила через борт, вышла на песок. Одёрнула юбку, расправилась, прямо посмотрела на ванов. И помалкивая постояла, дожидаясь покуда все разглядят.

Пока ваны галдели да гадали, кто такова да откуда, да к добру ли или к худу, Изволь рассматривал девицу. Была она совсем ина, нежели ванские славницы.

Вроде ничем особенно и не отличалась, а сразу заметно было, что другой крови. Вроде и светлокожа, как сами ваны, а по-другому. Ванские девки румяны и крепки телом, а эта бела и тонка, словно весенний первоцвет. И глаза светлые, как у самих ванов, а что-то иначе, и непривычно смотреть. Ваны всё больше русы да белёсы, рыжих, как зимние лисицы, среди них не водится.

Девке положено одну косу носить, а у этой волосы заплетены в две косы, как замужней пристало, но не покрыты ни платком, ни иным убором. Да и косы вовсе не цветными лентами заплетены, а перевязаны кожаными ремешками. Бусы, правда, на ремешках есть, но самоцветных каменьев, заморские. Ваны волосы подбирают ткаными тесёмками и очелья браные носят, а у этой девушки повязка из мягкой замши. Изволь красавицам кованые кольца к оголовьям готовит, а у неё на висках два мохнатых меховых пушка, а круг каждого обрамление кружевное из самоцветных бус плетёное.

Ваны до морозов стар и мал ходят босы, эта же показала ладные сапожки, ступая наземь. Да и ни одна ванская девка так походя не поднимет подола, до колен заголяя ноги.

Женщине пристало добрым узорчатым тканым поясом рубаху перевязывать, а у этой платье туго стянуто плетёным из кожаных ремешков, впереди тиснёный медальон на двух пряжках, а на нём вроде солнце катящееся, и ни оберегов, ни другой мелочи на пояс не повешено.

И нет среди справных ванов такой бедноты, чтобы под цветной верхней рубахой ещё одной белёной не было, а то и не одной, а под теми ещё исподней сорочки. Вот и выглядывают один из-под другого чередой рукава да оподолья яркие крашеные да белые вышитые, каждое нижнее на ладонь длиннее, чтобы всем людям добрым видать было мастерство да достаток. У девицы же этой платье до земли падает, и ни подола, ни рукавов нижних не видать.

Платье на ней было диковинное, вроде и схожее с ванскими, а опять иное. Горловина квадратная вместо круглой, рукава просторные, крыльями-раструбами, и длинные, ниже колен, ни завязками, ни тесёмками не подхвачены, подол широченный, складками ложится.

Вышито, правда, по краям, как и ванам от предков заповедано, да вот узоры совсем другие, не прочесть в них ни роду-племени, ни места-родины. Ванские рукодельницы по счёту нитей полотна вышивают, крепко рисунок на ткань прилаживая, чтоб не разъединить было, этот же рисунок словно сам бежит по полотну, совсем от него независимо, едва касаясь. Да и вышиты не знаки родовые, не обереги могучие, а диковинные узлы да сплетения, свивающиеся в невиданных зверей прыскучих, в чудесные листья, и впутаны туда колючие звёзды да странные цветы. И все они будто бы сами вращаются и скручиваются, точно дуновение ветра их шевелит. Да и цвета иначе подобраны. По зелёному, как трава, вышито сочно-голубым и густо-желтым. Дивно.

И застёжка-фибула, скалывающая платье у горла, золотая с зелёными каменьями, не была знакома Изволю. Никогда он не видал такой пряжки, ни у купцов заезжих, ни у странников перехожих, ни у воинов грозных. Ни в одном народе здесь таких не делали, ни у кого в бою не отнимали и ниотколь не привозили. Насторожился Изволь, но виду не дал.

Догада хмурился досадливо, но деваться было некуда. При дружинном воеводе подручные помалкивать привыкли, раз вышел, так и разговоры вести самому.

–Поздорову, люди добрые, —сказала девка, намолчавшись.

Говорила на языке ванов, только слова выговаривала чуть иначе, другой язык был ей родным, вот только какой – не понять было. Зашумели было вновь, потому что по-людски понимает и сказать умеет, как положено, но тут уж Догада плечом повёл – и замолчали.

–Поздорову и тебе, красна девица. Как звать-величать сказывай, да какого роду-племени, да по какой нужде притекла, —весомо ответствовал воевода.

Дружинные парни молодые подступили ближе, любопытно им было, да и заглянули в лодку. И отшатнулись.

–Мертвец ведь там, воевода, —сказал один.

Толпа громко загалдела, что не к добру, и надобно спустить по реке обратно, но подойти опасались, потому как воевода добро не давал, да и девки убоялись. Она с места не стронулась, только принапряглась, ни дать ни взять, рысь к прыжку изготовилась. Изволь по повадке понял, что девка эта сродни рыси, коя хоть невеликий зверь, но лютый и грозный.

Догада рукой махнул, пресёк болтовню, и сам двинулся вперёд. Глянул в лодку.

–Сорочье племя, раскричались, —сердито сказал воевода, —Дышит он, живой. Он кто тебе, девка?

–Брат, —сказала она, и Изволь заметил, что рысь скрылась.

–Брат твой великий воин.

–Истинно так.

–Скажи, какая земля родит таких витязей?

–Край далёкий, где цветут яблони и солнце садится в море, —на её губах показалась тень улыбки.

Воевода долго не рассуждал. Девки ли с умирающим бояться храброй ванской дружине, места хватит и в избах, и на буевище.

–Хочешь, так ступай с ним в крепость. Не было ещё, чтобы в Шеломище воину отказали в последней чести.

Брови цвета мокрой земли хмуро сошлись под замшевым очельем с пушками. Девка насупилась и сказала:

–Спасибо тебе за честь, воевода, только мой брат ещё встанет на ноги, —и осмотрительно прибавила, —Если то угодно будет нашему господину.

Странно, что не назвала бога богом, подумал кузнец, но у всякого племени свой обычай, может быть по её правде и не пристало называть вещи своими названиями, а богов именами. Ещё Изволь подумал, что надо бы спросить, в какой сече порубили лежащего в лодке воина, с которой стороны беды ждать теперь.

–Не явится на эти берега та напасть, что одолела его, —сказала девушка, словно откликаясь на его мысли, —Потому я пришла, и коли дозволишь, воевода, останусь.

Брату жить прочишь, а говоришь о себе, как об одной, опять уцепился мыслью придирчивый кузнец.

Изволь ясно чувствовал, что эти двое совсем другого сорта люди, нежели все они, столпившиеся на берегу. Сгустившаяся вокруг них магия не была разбросанной и невнятной, как вокруг любого вана, крепко чего-то желающего или на чём-то сосредоточенного. Их магия была направленной и сильной. Так дерево отличается от кучи дров и хвороста стройностью и упорядоченностью ветвей, которые только на первый взгляд кажутся хаотичными.

Кузнецу приходилось видеть и ведунью из глухого леса, и волхва, служителя богов, и одержимого битвами вождя поморников. Все они были по-своему сильны, и потоки магии ходили около них своими путями, но совсем иначе, чем у этих гостей. Потому что магические течения их не огибали, а шли прямо сквозь плоть, сплетаясь в неразрывные узлы, пронизывая их, как протекающая по венам кровь пронизывает человека. Они были неотделимы от магии. Даже беспомощный воин в лодке был неизмеримо сильнее не только самого кузнеца, но и могучего волхва.

Могуч был старик-волхв, одним жестом останавливавший стену огня, подступающую к городу, сильна была ведунья, только словом возвращавшая умирающих к жизни, страшен был поморник, единым взглядом увлекающий за собою на сечу даже потерявших веру в победу. Но стократ грознее кузнецу показалась обессиленная девка и умирающий витязь.

–Оставайся, да лечи его крепче, ежели умеешь, —весомо проговорил Догада, —Пусть этот воин снова поднимется на ноги.

Изволь сообразил, что Догада печётся о всеобщем благе, потому что если славный воин поднимется, может статься так, что он ходить станет с Догадой-воеводой, и тем самым крепость упрочится. Давно не видали в этих краях злых поморников, да ещё не позабыли, как те выглядят и с какой стороны приходят. Воевода вовсе не жалел уже, что вышел из крепости на берег встречать одинокую лодочку.

–Дозволишь ежели, сяду у старого сада на холме опричь.

–Дозволить-то дозволю, —усмехнулся Догада, —И не спрошу тебя, ни с каких берегов пришла, ни как жильё ладить станешь. Да скажу, что место это у нас недобрым чтут. Коли есть охота да разумение там сесть – бог в помощь. Тот самый бог, которого ты при чужих по имени не зовёшь.

Не дурак, ох не дурак вовсе был воевода Догада, который раз про себя над собою же посмеялся кузнец Изволь. Что ещё сдумал – идти вразумлять Догаду, которому все боги в лад насоветовали такого, что кузнецу один его бог не подсказал. На то и воеводой поставлен, что лучше прочих смыслит, какой рукой с кем ладить.

–Благодарю тебя, воевода, —очень спокойно сказала девушка и обернулась к лодке, полагая дело законченным.

–А помогать тебе попервости кузнец наш станет, —припечатал Догада сверху, —Изволем кличем, стало быть.

Повернулся, да и зашагал по склону вверх к забралу. Вождю в землях ванов положено было разговоры первым заканчивать. Могла девка не знать об этом, напомнил себе Изволь, но могла ведь и знать. Он понимал, что воевода двух зайцев подстрелил разом – и слова дельные нашёл к месту, и его, кузнеца, к делу приставил, присматривать, да коли что не так, кузнец-то сразу и уразумеет, что делать. Да и сделает.

Толпа стала оттекать прочь, у всех остались недоконченные дела, все вдруг стали заняты, интерес пропал. Изволь уж один на месте остался среди уходящих в крепость, а девка всё с места не трогалась, так и стояла у воды, хотя только что собралась уходить на избранное место. Кузнец шагнул вперёд, заподозрив нечистое, а и не зря.

–Да что с тобой, славная?.. —только и выговорил прежде чем подхватить оседающее тело.

Ослабла девка разом, словно все кости в теле обмякли, и на руках кузнеца повисла, совсем лёгкая, как дитя. Изволь держал её подмышки, ноги едва касались земли, потому что кузнец без труда приподнял её до уровня собственных глаз, чтобы смотреть было удобнее. И вдруг спохватился, руки-то у него были в чёрной копоти, а платье заморское марать ему не хотелось, да ведь и не отпустить же.

И только рассмотрел Изволь на бледном лице безмерную усталость от которой, бывает, и не восстают больше, как веки её вздрогнули и раскрылись. И глянули совсем близко на кузнеца глаза, каких он сроду не видывал. Светлые, лучистые, точно блики на воде… А в омутах зрачков стояла густая прозелень.

–Поставь, —прошелестел голос, —Не упаду уже.

Кузнец поставил. И впрямь не упала, только покачнулась. Вот так и камыши озёрные, полые внутри, после всякой бури разгибаются, так и мелкую травку с тоненьким стебельком не заломает ни один ветер, подумал Изволь, а сильные да кряжистые, бывает, на раз надсаживаются, да и не встают больше.

И заглянул в лодку.

Надавать бы по заднице крепкой хворостиной тому парню, который крикнул лежащего в лодке мертвецом, подумал кузнец. Чтобы живых от мёртвых отличать научился. Потому что не видел молодой парнишка, как смерть меняет знакомые лица, искажает черты, и трудно узнать близких, что бились подле тебя бок о бок, и не выстояли. И хочется помнить их живыми, а перед глазами держатся незнакомые, нездешние…

Воин в лодке лежал головой вперёд, как живому и положено. Если только порядки в их племени такие же, как у нас, напомнил себе кузнец. Одет был в белое, и с лица бледен, глаза не открывал, ровно спал. Широк был в груди и в поясе, могучие плечи теснились в узкой лодке. Лежа, казался он очень высоким, но скроен был на редкость удачно. В кости крупный, но не тяжёлый, подтянутый, но не худой. Такие на любое дело хорошо годятся – и бегать быстро, и топором махать, и медведя заломать.

В лице и всей позе этого воина была упорная одухотворённость, он словно и желал встать тут же, но невидимая пелена не давала ему очнуться от тяжёлого забытья. Лицом незнакомый воитель был на девку похож. В обоих сквозила непривычная суровая красота. Так красива хорошо сделанная полезная вещь, на которой нет ни единого украшения, которые отвлекали бы от сути. Только воин был не рыжим, длинные волнистые волосы горели сочно-золотым огнём. Таких ярких пшеничных кудрей Изволь прежде не встречал, но кроме волос в воине не было и капли других красок. Разве что синие круги в глубоко запавших глазницах.

Странным и непривычным взгляду представало лицо зрелого мужа без бороды. Щеки и подбородок воина были наголо выскоблены и обнажены. Оттого ещё сильнее бросались в глаза резкие чужеземные черты: широкая, как сундук, челюсть, крепкие каменные скулы, длинноватый неровный нос.

На мощной шее плотно сидела тяжёлая гривна червонного золота в палец толщиной. На ней не было ни узора, ни украшения, мастер не умел даже сделать обруч витым. Потому что если бы умел, разве оставил бы грубую черновую отковку со следами молота? У Изволя прутья заготовок были точнее и чище, чем дикарская гривна, на которую ушла целая пропасть золота. Тот кузнец пренебрёг и отполировать-то хотя бы свою работу, оставил все неровности и огрехи как пришлось. Неотглаженная поверхность даже не блестела, не было ровных граней, чтобы отразить солнечный свет.

Может, в том краю вес металла ценится больше, чем работа мастера? Судя по застёжке на девичьем платье, это было далеко не так. На эту гривну можно было купить всё Шеломище с воеводой, дружиной и долиной и землями до самого Острограда, если б такие вещи, как любовь к земле и преданность вождю продавались. Изволь не удивился бы, узнав, что витязь повздорил из-за этой гривны, когда нашёлся охотник сорвать богатый обруч с шеи. И тут же подумал, что не всякий воин рискнёт запросто носить на шее невиданную гривну, за которую, того гляди, голову с плеч снесут. Однако ж, не снесли, а значит, этой гривны он стоил.

Уж больно ладные были на витязе сапоги, Изволь засмотрелся. На каблуке, из светлой толстой кожи, затянутые по ноге ремнями. И такой же широкий воинский пояс на трёх пряжках да с медными бляхами. А вот одёжа была невместная. Одет был воин в длинную светлую рубаху, верно и парнишке тому сперва саваном показалось. Кузнец пригляделся ещё, и понял, что добрая рубаха на воине из отменного плотного и мягкого сукна, вот только по непонятной причине это сукно было не покрашено в хороший цвет, а отбелено до сметанного оттенка. И ещё рубаха почему-то была длинной, до щиколоток.

Сложенные на груди, как у покойника, крепкие ладони с широкими костистыми запястьями прочно лежали на рукояти меча. Меч покоился поверх витязя странный и непривычный, длинный, едва не в рост самого воина, с двуручной рукоятью, только клинок не был прямым, а волнисто изгибался, змеился, как живой, и солнечный луч лежал на нём доброй дюжиной острых полумесяцев вместо единой широкой черты. Простой был меч, ничем не отделанный, не украшенный, без узоров и резьбы на рукояти, только вдоль волнистого клинка извилистая ложбинка вызолочена. Меч был из небесного железа, это кузнец понял, едва глянув на него, подсказало чутьё. Много дороже гривны был тот меч.

Изрублен же воин был жестоко. Не живут с такими ранами, не то чтобы долго, а вообще не живут. А страннее всего было, что кровь из страшных ран не текла, точно и впрямь мёртвым был витязь. Но он определённо дышал, едва вздымалась грудь, приподнимая меч, тихо, как у спящего. Даже белая рубаха не закровавлена, хотя уже должна была пропитаться хоть выжми…

Хотел было Изволь спросить, где случилась страшная сеча, и сколько дней пути оттуда по реке, кто в ней сошёлся-сшибся, за что сражался этот воин на гибель, и почему он ещё жив. Но посмотрел на девку и смолчал. Не на братьев так смотрят сёстры, любимых так глазами стерегут. Может, потому и жив ещё…

–Садись в лодку-то, что ли, —сказал кузнец, —Пойдём тебе место искать, где насмотрела.

Вместо того, чтобы послушаться его, девка ступила по берегу шаг, другой, да и пошла, трудно, но с упорством и решимостью. Лодка же послушно поплыла за ней. Посмотрел на такие дела Изволь, только головой покачал. Слыхать он о таком слыхал, а видывать пока не доводилось.

Прошагала девка с полверсты, а потом кузнецу помстилось, что снова начала оседать наземь, и он подхватил её на руки и понёс. Она уже ни слова не сказала, только тихо лежала на широченной груди кузнеца, прикрыв глаза. Лодка пару раз вильнула, словно усомнившись, и снова пошла смирно за Изволем.

–Отверни в сад, —попросила девка, —К яблоням…

–Лодка-то твоя что?

–Стереги, Ровный, —сказала она, —Ты иди, он знает что делать.

Изволь только подивился. И лодку девка назвала по имени, не убоясь его, чужого сведущего человека, и видать, на её языке лодка была сродни мужчинам. Или для неё это был корабль. Лодка ткнулась вслед хозяйке, даже выползла немного килем на песчаный бережок, и замерла. Сообразила, видать, что ждать надо, да и воина меньше раскачает, устоявшись на мели.

–Вот они, яблони, —сказал Изволь.

Девка молчала, и он повторил. А после заглянул ей в лицо и сперва отпрянул даже, а после сообразил – заснула девка-то. Умаялась. Кузнец уложил её у подножья круглого холма на пригорочке возле выпирающего из земли большого каменного бока, да пожалел ещё, что не накинул плаща на плечи, и класть пришлось прямо на редкую раннюю травку. Глянул было, сильно ли платье попачкал, где ладонями брал, да не смог места отыскать, словно и не держал её на руках. Не пристала к зелёному платью кузнечная сажа да копоть. Устроил её поудобнее, да пошёл лодку проверить, как она там, да и витязя молодого надо было перенести.

Едва кузнец показался на берегу, лодка сама соскочила с мели и отпрянула на глубокую воду. Стерегла. Кузнец постоял у воды, проникся к лодке уважением и порешил впредь считать её кораблём.

Из кузницы Изволю хорошо было видать облюбованный девкой холм, круглый да ровный, с тяжёлыми валунами на вершине. Одни из них ещё стояли, хоть и косо, другие были повалены и поросли травой. Так было здесь издавна, ещё до того, как пришли ваны. А ваны здесь жили так долго, что считали эти земли своими не одну сотню лет. Валуны были значительно старше, круг камней был разрушен временем задолго до того, как первые ваны подняли глаза к небесам.

У подошвы холма росли яблони. Когда-то, видно, предок решил затеять сад, посадил деревья, да что-то не задалось. Или уже тогда место явило свой дурной нрав, и отступился предок. Уйти от удобной излучины он не ушёл, а поселение поставил поодаль от холма. Так оно и лучше оказалось, стеречь врага с места крепости было сподручнее, и кораблям подходить удобно. Может, ещё спасибо сказал предок-ван тому холму и саду, что научили.

Так междудельно кузнец за работой просмотрел весь день на дремлющую на пригорочке девку и тихо стоящую на мелководье лодку с неведомым спящим витязем. Под вечер стало ему казаться, что никогда не пробудиться им обоим, что так и станет теперь вечно качаться у берега чёлн, и воин в нём будет умирать бесконечно, не в силах даже разрешиться с жизнью, и заморская девица так и пролежит всё лето, а там снег укроет, а она всё будет спать, никто не разбудит…

Изволь глянул в окошко. Девка проснулась, встала и подошла к воде. Кузнец от неожиданности опешил, даже забыл про остывающую подкову. Потому что вместо того, чтобы напиться из горсти, как все добрые люди делают, девка подобрала широкий подол, встала голыми коленями на мокрый песок, и принялась лакать прямо из волны, опираясь ладонями, ровно зверь дикий. Подняла голову, утёрлась. Да и пошла себе прочь, к холму, словно и позабыв про витязя в лодке. Едва кузнец так подумал, лодка сунулась на берег, и поползла за ней сама, оставляя за собой глубокую полосу от киля. По росной траве скользить лодке было легче, и вот уж она, словно пёс, догнала идущую девку, а та даже погладила её по высокому гнутому лебединой шеей штевню. Кузнец уж и не удивился бы, кабы лодка в ответ завиляла другим штевнем.

Надобно бы приглядеться к гостям незванным-нежданным, порешил кузнец. Потому как не был уверен, что в закрытых глазах витязя только по одному зрачку.

Наутро Изволь наперво глянул на холм. Ни шатра, ни другого укрытия не было, даже огонёк не теплился. На выпирающем из пригорка каменном лбе сидела Пригляда, а лодка стояла так, что первые ласковые лучи весеннего солнышка падали прямо на лицо спящего витязя и отражались в волнистом клинке, так и лежащем на его груди.

Работа в ум не шла, кузнец бросил плащ на плечи, взял круглый хлеб и пошёл к холму. Голодная, поди, так всю ночь и просидела.

Яблони стояли голые, они всегда по весне просыпались неохотно и зацветали поздно, но у корней Изволь увидел странные цветы, поднимающие головки прямо из земли. Жёлтые, лиловые, белые, но невиданные им раньше. Каждый цветок был в половину его ладони.

Пригляда уже заметила его, но молчала, глядела только. Кто пришёл, с того и спрос. Кузнец заметил, что она выглядела посвежевшей, прошли синие круги вокруг глаз, уже не столь проваливались щеки, и пальцы, держащие диковинную заморскую чашу, не казались такими исхудавшими. Да и сама она не выглядела более тоненькой тростинкой. Видно было, что этакие вот ладные девки и рожают могучих витязей. Навроде того, что изрубленный спит в лодке.