Тентаклиада. Книга щупалец

Марко попятился, схватился за рукоять меча, ища уверенности. Зверь сморгнул и лениво повёл головой, словно бы разминая затёкшую шею. Мягко переступил лапами и спрыгнул с пьедестала. Он смотрел на Марко. Только на Марко. И под этим взглядом всякая уверенность из принца испарялась, словно капля с раскалённой сковороды. Принц не раз видел пьяниц на Локруме. Чаще это были люди не до конца отчаявшиеся, лишь побитые судьбой. С грустными одутловатыми лицами, они всё же старались жить дальше. В рыбацком квартале, где жил Эрик с отцом, таких ребят не изгоняли из общества и не сторонились. Они, как могли, продолжали работать, и поэтому им сочувствовали и помогали держаться. Но были и совсем пропащие. Мужики сдавшиеся и надломленные. Вместо созидания и приращения жизни вокруг себя они выбрали путь распада и свалки. В их домах день за днём громоздился мусор, который постепенно выпирал и себя, и своего хозяина наружу, в закоулки и подворотни, загаживая всё вокруг. Терновица убивала в них всякое стремление, а лица их делала рыхлыми, налитыми обидой и злобой. Именно такое лицо смотрело сейчас на принца из неуместного обрамления звериной гривы. Чёрные космы чудовища свалялись в колтуны, в них запутались ржавые погнутые наконечники невесть кем и когда пущенных стрел. Морду мантикоры распахали глубокие белёсые шрамы. Зверь растопырил ноздри и шумно втянул пыльный воздух, вздыбливаясь и по-кошачьи выгибая спину. Раскрылась пасть, обнажая тесные, как частокол, зубы, среди которых – три громадных клыка, два сверху и один снизу. Принца ударил рвущий нутро звук, словно оркестр скверных трубачей одновременно дунул в свои инструменты. И в ужасе Марко услышал, что эта ревущая какофония была речью. Как будто трубачи выдували не «тру-ту-ту!», а осмысленные, человеческие слова. Жуткая тварь с голосом бездарного оркестра была разумной. И Марко разобрал те слова, что проревел зверь.

«Ты – враг». Марко оцепенел, прикованный взглядом к тошнотворному лицу твари. Ты враг, говорило ему это лицо фальшивым хором медных труб. На Локруме изгои в любом нормальном человеке видели врага. Особенно в человеке знатном. Особенно в принце. «Ты враг, – ревела ожившая статуя. – Тебе здесь не место, и я ненавижу таких, как ты. Поэтому ты сдохнешь. Я хочу, чтобы ты сдох. Прямо сейчас и прямо здесь. Я так хочу. Я ненавижу тебя. Ты – враг, и ты должен исчезнуть. Сгинуть. Сгнить. Сдохнуть. Порву тебя. Сломаю тебя. Потому что я так хочу. Потому что ты – враг».

Принца трясло. Мысли беспорядочно плясали в голове, и он не мог зацепиться ни за одну из них. Он вскинул растопыренные руки перед собой.

– Никакой я не враг! – крикнул он зверю. – Я не желаю тебе зла, слышишь? Я лишь пришёл за…

Его слабый крик потонул в трубном многоголосом рёве.

– Вы всегда приходите и берёте то, что хотите. Таким, как ты, плевать. Плевать на всех, кроме себя. Такие, как ты – враги. И ты – враг. Я порву тебя. Сломаю. Я сожру твои кишки. Я голоден. Таким, как ты, этого не понять. Таким, как ты, всегда сытно и сладко. А я всегда голоден. Поэтому я порву и съем твои внутренности. Я хочу есть их. Рвать их. Я хочу, чтобы тебя не стало и больше не было никогда.

– Да что я сделал тебе! – крикнул Марко, почти срываясь на плач. Он испугался, как маленький мальчик. – Чего ты ко мне пристал! Почему ты так хочешь меня убить?!

Мантикора склонила голову на бок, как это делают озадаченные псы. Взгляд зверя на миг затуманился, словно он о чём-то подумал, но тут же снова сфокусировался на принце. Зверь чавкнул.

– Потому что я больше ничего в жизни не знаю, – хором проревело чудовище и прыгнуло.

Тупой толчок, глухой удар. Доски впились в спину. Страшная тяжесть обрушилась сверху. Марко схватил скорпионий хвост в последний момент, прямо перед лицом. Жало на конце походило на уродливый кулак с оттопыренным ногтем. Оно было так близко – сочащееся и пульсирующее, что Марко мог разглядеть на нём вязкие, как карамель, капли яда. С дьявольской силой хвост рвался из его ладони, царапая шершавыми позвонками, тянулся настойчиво кривым ногтем в глаза Марко. Зверь навалился всей весом, казалось, что ноги сейчас переломятся под чудовищной тушей. Стремясь жалом в лицо юноше, зверь вцепился когтями ему в бока. Красный всполох перед глазами. Дикая боль толчком под кожу. Горячая слюна закапала на голый, в клочьях рубахи живот принца. Марко шарахнулся, нащупывая рукоять меча, отчего боль под рёбрами обожгла с новой силой. Страшно закричав, Марко рванул клинок из-под себя. Перед глазами поплыли белые круги – когти зверя проникли ещё глубже. Не переставая верещать, Марко рубанул по извивающемуся в сжатой ладони хвосту, и в тот же миг к его воплю присоединился рокочущий рык мантикоры. Рывком когти вышли из тела, раненый зверь отпрянул назад, размахивая обрубком хвоста, и брызгая вокруг тёмной кровью. Марко отшвырнул отрубленное жало и поднялся на ноги, тяжело дыша. Колени подкашивались, по груди и по бокам стекало что-то горячее, каждый удар сердца отзывался страшной болью. Неверной рукой Марко поднял перед собой меч, другой придерживая корзинку эфеса. Клинок ходил ходуном. Мантикора ревела, как сотня ржавых труб, и эта музыка сводила с ума.

– Мразь! Вы все – мразь! – неслось из чудовищной пасти. – Враги! Всегда делаете, что хочется! Думаете, что вам всё можно! Считаете, что всё для вас! Сдохни! Сдохни! Сдохни! Ты должен умереть! Я хочу! Хочу, чтобы тебя не стало! Тебя просто не должно быть! Порву! Порву тебя! Дай мне пожрать! Умри и дай мне пожрать!

Косматая громадина припала к земле, сжимаясь, как пружина, и размытым пятном метнулась в дрожащем свете. Марко оторвало от пола и швырнуло вбок, словно тряпичную куклу. Меч вылетел из рук, кувыркнулся, блеснул, и его поглотили тени изваяний. Принц ударился затылком о пьедестал, в глазах рассыпались искры. Рядом что-то глухо стукнуло и покатилось. Это факел выпал из пальцев статуи – юношу отбросило к подножью охотника. Марко приподнялся на локте, сжимая зубы. В груди пылали свежие порезы от когтей. Мантикора плыла в дёрганом сумраке, приближаясь к нему, нависая над ним. Пламя освещало чудовище снизу резким, почти ядовитым светом. В жёлтых глазах плясали огоньки триумфа. Марко обдало зловоньем. Ему показалось, что запах из пасти чем-то сродни перегару. Перегару, смешанному с вонью псины, грязи и крови. Он дёрнулся, порывисто схватил упавший факел с досок и махнул перед собой, целя в отвратительную морду зверя. Взревели ржавые духовые, и зверь чуть попятился. Скрипя зубами от пульсирующей боли, стараясь не упасть в обморок, Марко поднялся и вновь махнул горящей палкой перед собой. Мантикора мягко скакнула назад. В глазах дымилась мутная досада и ничем не замутнённая ненависть. Огонь пугал зверя. Марко недобро усмехнулся и сделал шаг вперёд.

– Хочешь пожрать, научись стряпать! – рявкнул он и пошёл на зверя, размахивая факелом. Он практически ничего не видел вокруг себя – от боли, от крови, от яркого мельтешащего света, от нечеловечьего рыка и запаха твари – но он шёл вперёд, пугая огнём, и в нём, чуть притупляя боль, закипала ярость. Мантикора прижала уши и отползала назад. Обрубок скорпионьего хвоста дёргался туда-сюда, так что Марко на лицо брызгало чёрным. Злобные глаза внимательно следили за движениями человека.

– Сдохни, говоришь? Можешь хотеть сколько влезет, тварь! – кричал Марко. – Но подыхать я не собираюсь! Ха!

Захлебнувшись неожиданным преимуществом, принц импульсивно дёрнулся с огнём в руках и подскочил к мантикоре чуть ближе, чем следовало. Зверь мгновенно воспользовался ошибкой. Небрежный взмах лапищи – и факел улетел прочь, а принц, вскрикнув, схватился за разодранное запястье. Чудовище победно взревело и бросилось на Марко. Тот кувыркнулся вбок, уворачиваясь от броска, вскочил на ноги и кинулся бежать. Нестройные роковые трубы ревели за ним. Он заметался среди тёмных, неясных статуй, пытаясь отыскать потерянный меч и хоть как-то запутать зверя, но немыслимо ловкое для своих размеров чудовище следовало по пятам. Марко споткнулся, покатился по доскам, размахивая изодранными руками, и растянулся, лишённый сил. Он слышал, как хриплая одышка зверя становится всё громче и громче, но бежать уже не мог. Он устал. Это конец. Он подогнул локти под себя, пытаясь хотя бы присесть на колени, чтобы встретить смерть лицом к лицу, и ощутил, как рука упёрлась в твёрдую холодную полосу. Его клинок. Марко вложил ноющие пальцы в корзинку, сжал рукоять, натужно застонал и привалился спиной к пьедесталу какой-то статуи. Почему-то ему очень захотелось, чтобы это была танцовщица, а не жуткое мифическое животное. Он поднял глаза. Почти сливаясь с мраком, мантикора стояла перед ним, всклокоченная, в клубах пыли. Конечный пункт его путешествия. Его финал. У зверя сейчас миллион шансов покончить с ним. Покончить одним прыжком, одним ударом, одним рывком челюстей. А у него – единственный шанс. Всадить сталь зверю в брюхо прежде, чем испустить дух самому. Неожиданно для себя, Марко улыбнулся. Но разве «чрескольжение» не учит, что именно этот шанс и выпадает, если твои паруса наполнены отвагой и безрассудством? И разве не пришёл он сюда, и разве не нашёл то, что хотел, хотя сама возможность этого казалась абсурдной?