Танцы до утра

Глава

Танцы до утра

Автор

Алексей Цветков

ПРОЛОГ

Тот, кто не танцует

Он стоял у окна в своей крошечной квартире на «Академической» и смотрел, как город зажигается огнями. Солнце зашло за горизонт, окрасив небо кроваво-красным закатом, на часах было семь вечера. Москва переходила в ночной режим — где-то уже открывали двери клубов, наливали первый виски в баре на Патриках, включали светодиодные экраны над Тверской. Внизу, во дворе, дворник сгребал в кучу опавшие листья, хотя было уже слишком темно, чтобы видеть, что он делает; наверное, он работал по памяти, по привычке, как человек, который давно перестал ждать благодарности за свою работу.

Макс любил это время. Сумерки, когда день еще не умер, но ночь уже дышит в затылок. В такие моменты он чувствовал себя невидимым, как будто он становился для всех прозрачным. Он мог идти по улице, и никто не смотрел на него — все спешили, все были заняты собой, кто-то торопился скорее попасть домой чтобы разделить ужин с близкими и усесться у телевизора, кто-то торопился на ночную смену. Он был просто еще одним телом в потоке, одной тенью среди тысяч теней, и в этой анонимности была своя странная свобода. Никто не ждал от него объяснений, кто он и почему здесь, почему не спешит и не суетится. Никто не спрашивал, почему он один.

Квартира была маленькой — двадцать квадратных метров, купленных в кредит, который он выплачивал уже четвертый год. Обои цвета несвежего кофе, доставшиеся от прежних хозяев, потрескавшийся линолеум на кухне, полка с детективами, выстроенными по цвету корешков, а не по алфавиту — так было красивее. Он любил порядок, хотя порядка в его жизни было немного.

На столе лежал нож. Обычный кухонный нож с деревянной ручкой — он купил его в «Ашане» за двести рублей вместе с упаковкой туалетной бумаги и пачкой пельменей, просто потому что старый нож затупился и им было неудобно резать хлеб. Ничего зловещего в этой покупке не было, просто кухонный прибор для колбасы и хлеба. Макс взял его, покрутил в руках, посмотрел, как лезвие тускло блеснуло в свете светодиодной люстры с китайского маркетплейса. Он усмехнулся собственной мысли — какой-то нелепой, почти детской мысли, мелькнувшей на границе сознания и тут же им же самим отвергнутой — и положил нож обратно на стол, рукояткой к себе, как будто это имело значение.

— Сегодня пятница, — прошептал он, обращаясь то ли к комнате, то ли к своему отражению в темном стекле. — Сегодня будет весело… наверное.

Он посмотрел на электронные часы на запястье, уже без четверти восемь. Через два часа он должен был заехать за Аней.

Часть I

ГОРОД ОГНЕЙ

Глава 1

Жизнь до

Аня проснулась в своей комнате в коммуналке на «Тульской» — большой, старой квартире с высокими потолками и скрипучими полами, которую когда-то, судя по лепнине на потолке, населяла зажиточная семья, а теперь делили между собой пять случайных жильцов, объединенных только договором найма и общей кухней, пропахшей чужими ужинами. Она жила здесь уже три года, с тех пор как приехала из небольшого городка под Рязанью. Тогда ей было восемнадцать, и казалось, что Москва проглотит ее целиком — так и вышло, только глотала она сама, по кусочку, привыкая к вкусу этого огромного, равнодушного, прекрасного города.

Она потянулась и посмотрела в потолок, где трещина напоминала карту рек — извилистая, разветвляющаяся, будто кто-то нарисовал на штукатурке маленькую Волгу с притоками. Аня иногда воображала, что плывет по этой трещине на лодке, минуя города и деревни, и в конце концов доплывает до дома, до Рязани, до маминой кухни, где пахнет свежим хлебом и яблоками.

Аня работала бариста в кофейне на Никольской — непыльная работа, но зато можно было смотреть на туристов и придумывать им биографии. Вот идет мужчина в дорогом пальто — наверное, у него есть большой красивый дом на две семьи и жена, которая его не понимает. Вот девушка с рюкзаком — студентка по обмену, приехала на семестр, влюбится в московского парня и потом будет плакать в самолете, улетая домой после проваленной из-за него сессии. Вчера она обслуживала того самого мужчину в пальто, и он оставил ей чаевые в тысячу рублей, ничего не сказав, просто положив купюру под блюдце. Это был знак. Сегодня будет хороший день.

Аня встала, подошла к зеркалу, висящему на гвозде — треснутому в углу, отчего ее отражение немного двоилось, — и внимательно осмотрела себя. Длинные каштановые волосы, зеленые глаза, родинка над левой бровью, которую в детстве бабушка называла «поцелуй ангела». Она знала, что симпатичная, но никогда не считала себя красивой. Просто милая. Этого ей было достаточно — или она убеждала себя, что достаточно, потому что мысли о собственной привлекательности всегда казались ей чем-то стыдным, чем-то, о чем неприлично думать вслух и тем более говорить в обществе.

Телефон завибрировал на тумбочке, среди рассыпанных заколок и полупустого тюбика крема: сообщение от Макса.

«Сегодня в 22:00 на крыше хлебозавода. Будут французы. Приходи в том платье, в блестках. Я тебя люблю».

Аня улыбнулась — сначала одними губами, потом уже настоящей улыбкой, до ямочек на щеках. Максим был хорошим парнем — надежным, заботливым и добрым, немного неуклюжим. Он всегда носил запасной зонт, даже когда прогноз обещал солнце. Он всегда помнил, что она не любит грибы в салате, хотя сам грибы обожал и молча выковыривал их себе на край тарелки. Он всегда говорил, что любит её — по три, по четыре раза за день, будто боялся, что если замолчит хоть на сутки, она забудет и уйдет. Аня ценила это в нем, по настоящему ценила, ей нравилось как он к ней относился. Но иногда, где-то в самой глубине, куда она сама предпочитала не заглядывать, ей хотелось, чтобы он был чуточку смелее, чуточку беспечнее. Чтобы он мог танцевать так, как Денис — не думая о том, как он выглядит со стороны, не считая шаги, не боясь показаться смешным.

Она тут же одернула себя, привычным, почти автоматическим движением мысли. Не надо сравнивать, Максим это Максим, а Денис это Денис. Аня любила Макса, искреннее без притворств и обмана. Просто любовь бывает разной — не всегда громкой, не всегда с искрами. Иногда любовь — это зонт, который тебе принесли, хотя ты не просила.

Аня взяла с тумбочки фотографию в деревянной рамке — они с Максимом в парке Горького, смеются, мороженое течет по рукам, а на заднем плане какой-то случайный прохожий с собакой смотрит прямо в объектив с недовольным лицом, что почему-то всегда её смешило. Хорошее было лето. Она поцеловала фотографию — легко, привычным жестом, как крестится человек, проходя мимо церкви, — и пошла завтракать.

У нее была привычка — каждое утро наливать себе чашку чая с бергамотом в щербатую кружку с отколотой ручкой, садиться у окна на подоконник, подложив под себя старую подушку, и просто наблюдать за двором. Там всегда кипела жизнь: бабушка в цветастом халате выгуливала таксу по кличке Дозор, мальчики играли в футбол консервной банкой вместо мяча, кто-то ругался на парковке из-за не туда поставленной машины, ворон каркал на проводах, как будто комментируя происходящее с высоты своего птичьего цинизма.

Аня думала о своей матери, которая осталась в Рязани, в доме с покосившимся забором и вишней под окном, посаженной еще дедом. Мама работала на местном хлебозаводе — смешно, получается, Аня тусила на крыше хлебозавода, а мама пекла хлеб на настоящем, вставая в четыре утра, чтобы к семи в магазинах уже лежали свежие батоны. Аня редко звонила домой — слишком больно слышать голос матери, в котором звучит разочарование, аккуратно завернутое в заботу, как горькое лекарство в сладкую облатку.

— Ты хоть деньги присылаешь, — говорила мама в последний раз, и в этой фразе было столько всего: и обида, что дочь так далеко, и гордость, которую она не умела показывать, и страх, что Москва сломает её девочку так же, как сломала соседскую Свету, которая вернулась через два года с испорченными зубами, пустыми глазами и ребенком с неизвестным отцом. Хорошо, что хотя бы вернулась.

Аня вздохнула и допила чай, глядя, как последний листочек бергамота кружится на дне кружки.

На кухне уже кто-то жарил яичницу — судя по запаху лука и подгоревшего масла, это была Валентина Петровна, самая старшая жиличка квартиры, семидесятидвухлетняя вдова, которая когда-то, по слухам, работала костюмершей в Большом театре, а теперь коротала дни за просмотром сериалов и мелким брюзжанием на молодежь. Она сидела за колченогим столом, накрытым клеенкой в клетку, и мазала маргарин на серый хлеб толстым слоем, будто маргарин был чем-то, что могло закончиться прямо сейчас.

— Опять поздно легла, — сказала она, не оборачиваясь, будто у нее на затылке был третий глаз. — Слышала, как ты по коридору топала.

— Доброе утро, Валентина Петровна, — Аня достала из шкафчика свою кружку — вернее, ту, что осталась после чая, — и налила себе воды из-под фильтра.

— Молодость, — вздохнула соседка с той особенной интонацией, в которой смешивались осуждение и легкая, почти незаметная зависть. — Вот в мое время девушки в двадцать два уже замуж выходили. А ты все с этим своим… как его… который зонтики носит.

— Максим, — подсказала Аня, пряча улыбку.

— Вот-вот. Хороший мальчик. Скучный только, — Валентина Петровна отправила в рот кусок хлеба и продолжила с набитым ртом. — Мужчина должен искру давать, а не зонтик.

Аня промолчала, потому что спорить с Валентиной Петровной было все равно что спорить с прогнозом погоды — бесполезно, и к тому же в глубине души она подозревала, что старуха не так уж и неправа.

Из своей комнаты вышел Игорь — айтишник с третьего этажа их квартиры (хотя этаж был один, просто так было принято говорить), в наушниках, с ноутбуком подмышкой, и, не поздоровавшись, скрылся в ванной. Дверь хлопнула. Из-за двери донеслось характерное шипение душа.

— Целыми днями с этими своими компьютерами, — прокомментировала Валентина Петровна ему вслед. — Не мужчина, а функция.

Аня посмотрела на часы над плитой — старые, советские, с треснувшим стеклом, которые почему-то всегда спешили на семь минут, и все в квартире это знали, но никто не удосужился их поправить, потому что за три года это превратилось в своего рода семейный ритуал: «часы врут, не пугайся». Пора было собираться на работу.

Дорога от «Тульской» до Никольской занимала сорок минут — сначала на метро, зажатой между чьими-то локтями и рюкзаками, потом пешком через Красную площадь, которую Аня, как ни странно, до сих пор не могла воспринимать как что-то обыденное. Каждый раз, выходя из тени арки на простор площади, где брусчатка блестела после утренней уборочной машины, а купола собора Василия Блаженного вспыхивали на солнце, будто кто-то раскрасил небо леденцами, она чувствовала легкий укол восторга — тот же самый, что и в первый день, когда она, восемнадцатилетняя, с одним чемоданом и материнским пирогом в пакете, стояла на этом самом месте и плакала от того, насколько все это было ошеломляюще, огромно и прекрасно.

Туристы уже толпились у Мавзолея, щелкая камерами, выстраиваясь в очереди за сувенирными матрешками с лицами президентов, а голуби деловито расхаживали между ног, выискивая крошки, как будто площадь принадлежала им, а не людям. Аня прошла мимо уличного музыканта, который каждое утро играл на аккордеоне одну и ту же мелодию — что-то среднее между вальсом и грустной песней про Москву, — и бросила в его раскрытый футляр десять рублей, хотя знала, что этого едва хватит на билет в метро, не то что на жизнь.

Кофейня открывалась в семь тридцать, и Аня всегда приходила первой, чтобы включить кофемашину, дать ей прогреться, расставить свежую выпечку в витрине и включить негромкую джазовую музыку, которая, по мнению хозяйки, должна была создавать «атмосферу европейского уюта в самом сердце России», хотя чаще создавала лишь ощущение, что где-то далеко играет чей-то чужой праздник.

— Ты сегодня какая-то особенная, — заметила Марина, вторая бариста, вбегая в кофейню за пять минут до открытия, на ходу застегивая фартук и заправляя выбившуюся прядь под шапочку. — Влюблена, что ли?

— Просто выспалась, — соврала Аня, хотя на самом деле причина была в другом — в ощущении, тонком и щекочущем, как первый снег, что сегодня вечером на крыше хлебозавода будет что-то важное, что-то, что она пока не могла назвать словами, но чувствовала кожей, как чувствуют приближение грозы за час до первого грома.

— Ага, конечно, — Марина подмигнула ей и включила кофемашину. — У тебя лицо как в тот раз, когда ты влюбилась в того француза-туриста, который потом улетел и больше не написал.

— Это было давно, — Аня отвернулась к витрине, делая вид, что поправляет круассаны, хотя на самом деле пряталась от собственного смущения. Марина всегда умела находить эти маленькие болевые точки — не со зла, а просто потому, что слишком хорошо знала Аню, три года бок о бок за одной барной стойкой сближают лучше любой дружбы, выкованной за бокалом вина.

День тянулся привычной чередой лиц и заказов — латте с овсяным молоком без сахара, капучино с корицей, «а можно без пенки, но чтобы была пенка», флэт уайт для парня в очках, который каждый день читал один и тот же потрепанный томик Бродского и никогда не поднимал глаз от страницы, даже когда Аня ставила перед ним чашку. Она любила эту часть работы — не сам процесс приготовления кофе, а эти крошечные, почти незаметные истории, которые проступали в людях, если приглядеться: усталость в глазах курьера, забежавшего на пять минут; нервозность девушки, готовящейся, судя по всему, к собеседованию, которая раз десять переспросила, крепкий ли эспрессо; тихая нежность пожилой пары, которая каждый четверг заказывала один капучино на двоих и делила его, передавая чашку друг другу через стол.

Ближе к вечеру, когда солнце начало клониться к крышам и золотить купола через окно кофейни, Аня достала телефон и написала Максиму:

«Уже жду вечер. Что за французы?»

Ответ пришел почти мгновенно, будто он держал телефон в руке все это время, ожидая ее сообщения:

«Друзья Дениса, музыканты какие-то. Обещают привезти вино и хорошее настроение. Я по тебе скучаю, хотя видел тебя вчера».

Аня улыбнулась экрану — так, что Марина, проходящая мимо с подносом грязных чашек, снова закатила глаза и что-то пробормотала про «телячьи нежности». Но за этой улыбкой, где-то на самом донышке, шевельнулось что-то другое — легкое беспокойство, тень сомнения, которую она сама не могла толком объяснить. Может быть, дело было в том, что имя Дениса в сообщении отозвалось в груди чуть сильнее, чем должно было отозваться имя простого знакомого. А может быть, она просто устала и придумывала себе проблемы там, где их не было — как обычно делают люди, которым слишком хорошо, чтобы в это поверить.

Она убрала телефон в карман фартука и пошла принимать следующий заказ, отгоняя эту мысль так же, как отгоняла надоедливую муху — легким, привычным движением, не задумываясь всерьез, куда та потом улетит.

Кофейня закрывалась в девять, и последний час всегда тянулся особенно медленно — редкие посетители, уставшие после работы, заходили на кофе навынос, роняли по пути крошки от круассанов, забывали зонты на спинках стульев, а потом Аня и Марина в четыре руки протирали столы, пересчитывали кассу, составляли стулья на столешницы, чтобы утром уборщица могла спокойно вымыть пол. В такие минуты, среди звона убираемой посуды и шороха швабры, между ними обычно завязывались те самые разговоры, которые не заводят с людьми, знакомыми меньше трех лет, — о родителях, о деньгах, о том, что будет через десять лет, если вообще что-то будет, а не просто бесконечное повторение одних и тех же дней, склеенных друг с другом, как страницы отсыревшей книги.

— Ты серьезно думаешь идти сегодня на крышу в этом платье? — спросила Марина, вешая фартук на крючок у двери подсобки. — Там же холодно будет, конец сентября все-таки.

— У меня есть куртка, накину сверху, — отмахнулась Аня, снимая шапочку и распуская волосы, которые тут же рассыпались по плечам темной волной. — Максим обещал занять место у самого края, откуда видно всю Москву.

— Романтично, — Марина хмыкнула, и в этом хмыке было что-то двойственное не то одобрение, не то легкая усталость от чужого счастья, которая иногда накатывает на людей, у которых в личной жизни давно все не так гладко. У Марины был муж, с которым она прожила шесть лет и с которым, по ее собственным словам, «страсть давно превратилась в совместную ипотеку». — Только смотри, не свались с этой крыши. Хлебозавод не для того реконструировали, чтобы москвички падали оттуда пьяными в двадцать один год.

— Я не буду напиваться, — пообещала Аня, хотя обе они прекрасно знали цену подобным обещаниям, произнесенным вечером пятницы человеком двадцати одного года.

Они вышли на улицу вместе, заперли дверь, проверили — дважды, как того требовала хозяйка, — и разошлись в разные стороны: Марина к метро, Аня — тоже к метро, но с пересадкой, потому что домой ей нужно было заехать переодеться, а времени до встречи оставалось всего два часа.

Дома, в своей комнате, освещенной единственной настольной лампой с треснувшим оранжевым абажуром, Аня долго стояла перед открытым шкафом, разглядывая скудный, но любовно подобранный гардероб — три платья, одна юбка, которую она не носила с прошлого лета, потому что немного поправилась, и куча футболок, купленных на распродажах в переходах метро. Платье в блестках висело с самого края, между строгим черным, которое она надевала на собеседования, и голубым летним сарафаном, пахнущим лавандовым саше, которое мама положила ей в чемодан три года назад и которое до сих пор, каким-то чудом, не выветрилось.

Она сняла форменную рубашку кофейни, пахнущую эспрессо и ванильным сиропом, и надела платье — оно облегало фигуру ровно настолько, чтобы чувствовать себя красивой, но не настолько, чтобы чувствовать себя выставленной напоказ. Блестки ловили свет лампы и рассыпали его крошечными бликами по стенам комнаты, как будто она сама была маленьким диско-шаром. Аня покрутилась перед зеркалом треснутым, двоящим отражение, и на секунду ей показалось, что в этом раздвоении есть что-то пророческое, будто зеркало пыталось сказать ей: сегодня вечером ты будешь не одна, а сразу две — та, что любит Максима, и та, другая, о существовании которой она сама предпочитала не думать.

Она тряхнула головой, отгоняя эту мысль так же, как отгоняла все неудобные мысли быстро, привычно, не давая им укорениться, накрасила губы темно-красной помадой, которую берегла для особых случаев, взяла из шкафа джинсовую куртку, накинула на плечи и, бросив последний взгляд на фотографию с Максимом в парке Горького, вышла из комнаты.

Валентина Петровна, все еще сидевшая на кухне перед телевизором, где шел какой-то бесконечный сериал про несчастную любовь на фоне богатых интерьеров, окинула ее взглядом с ног до головы и покачала головой не то одобрительно, не то осуждающе, у нее всегда было сложно понять разницу.

— Хороша, — сказала она наконец. — Только домой не позже часу, а то мне потом не спится, пока не услышу, как ты дверь закрываешь.

— Постараюсь, Валентина Петровна, — улыбнулась Аня и, накинув на плечи сумку, вышла в темнеющий сентябрьский вечер, где город уже включал свои огни, один за другим, как будто кто-то невидимый ходил по улицам и зажигал спички в каждом окне.

Метро в пятницу вечером было переполнено — люди с работы, студенты, спешащие на свои первые в жизни вечеринки, парочки, держащиеся за руки с той особенной нежностью, которая свойственна только началу отношений, когда каждое прикосновение еще что-то значит. Аня стояла, держась за поручень, и смотрела на свое отражение в темном стекле напротив — размытое, дрожащее вместе с вагоном, и думала о том, что где-то там, на крыше старого хлебозавода, уже, наверное, расставляют колонки, разливают вино в пластиковые стаканчики, а Максим, скорее всего, уже стоит у края и высматривает ее в толпе, поглядывая на часы каждые пять минут, потому что он всегда приходил первым на все мероприятия, всегда, без исключений.

Аня вышла на нужной станции, поднялась наверх, в прохладный вечерний воздух, пахнущий палой листвой и первыми признаками осени, и пошла в сторону хлебозавода — туда, где уже слышалась музыка, доносящаяся откуда-то сверху, с крыши, будто сам город приглашал ее на праздник.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.