Выход из-под удара, или новый путь

Лицо новой страны

Тем временем расчищали всё больше территории под свои угодья. Парсы также были обрадованы способностью овец, коз и кур пережить местные суровые условия. Постепенно они приспосабливались и в других отношениях: учились, как хранить продукты, как заботиться об одежде, чтобы всё это не портилось от постоянного тумана. А когда прошёл ровно год после Великой Перемены, мобеды устроили новое общее совещание – и торжественно провозгласили в итоге: теперь ясно, что парсам дана новая земля, и что они должны будут хорошо обустроиться тут, чтобы принести местным жителям свет истины. Столкновения из-за «башен безмолвия», однако, то и дело происходили вновь. Поэтому огнепоклонники оказались вынуждены переносить их в глубину своих владений, убирать с периметра.

Когда прошло 3 года, прошло новое мобедское совещание. На нём уже единогласно утвердили – это была не просто Перемена Места, а Великая Перемена, значение которой ещё только предстоит понять. «Неведомы решения Ахурамазды заранее и непонятен смертным их смысл, но тем важнее исполнять свой долг». Тот год запомнился общине ещё одним знаковым событием – несколько пленников научились, наконец, складывать корявые фразы на фарси, хотя о беглой речи ещё и думать нельзя было.

Через 15 лет, в 1313 году, мобедам пришлось решать новый вопрос – допускать ли использование неожиданного появившегося по обмену растения, плоды которого доставили из высокогорий. Однако же ключевым аргументом стала необычно высокая питательность этих клубней и – особенно – их приспособленность к этой суровой земле. Естественно, был сделан вывод, что «таков знак свыше – без внутреннего света ни один плод не мог бы выживать настолько блестяще». А торговцы, кстати, в это время уже говорили обычно не на гуджарати, не на чимийском, а на какой-то причудливой смеси двух языков скорее.

Через 50 лет после Великой Перемены, в 1348 году, сформировалось государство, протянувшееся от залива Гуаякиль до долины Чан-Чан. Его власть распространялась и в горах – на высоте до 2500 метров. К этому времени картофель стал если и не совершенно обычным блюдом на столе у большинства парсов, то, во всяком случае, вполне массовым. Только часть «первоперемещенцев» отвергала его… Также в это время, к сожалению, письменная традиция существенно оскудела. Выделывать даже бумагу – для священных текстов – оказалось весьма трудно, порой приходилось выбирать поначалу – что записывать, а что нет. Ради сохранения традиции даже пошли на отчаянный шаг: выделили побольше каменотёсов и приказали им заносить недостающие записи на специальные плиты и стелы. Однако в индейских селениях те, кто приняли Огонь в сердце, просили давать им имена из Древней Песни.

В 1357 году ушёл из жизни последний, кто помнил вживую прежнюю жизнь в Гуджарате. И именно тогда же отсутствие муссонов (или, как выражались теперь, «закрытые небеса») объявили уже на одном из собраний мобедов не испытанием, а «новой истиной». Приглушённый свет дня придумали трактовать теперь как «своеобразный призыв небес к умеренности и спокойствию». Тремя годами ранее, в 1354-м, дастуром впервые стал абориген.

В 1376 году в башню молчания отнесли двоих последних «первопереселенцев»: тех, кто попал в эту удивительную и необычайную землю ещё прежде, чем успел родиться. К этому моменту Аташ-Абад (как теперь именовалось всё государство в целом), упёрся в естественные пределы, за которыми расширение уже не могло быть настолько простым, как раньше. На севере дальнейшее продвижение ограничивали почти непроходимые горные кряжи и густые леса (в местах, которые в иной истории станут Колумбией). На востоке лежала труднопреодолимая амазонская сельва, а на юге – пустыня. Построить настоящие, мощные суда океанского класса было невозможно. Хорошо хоть умение строительства обычных деревянных лодок сохранилось. Поэтому вместо настойчивой и задорной экспансии а-ля конкистадоры продвижение шло неспешно, словно нехотя. Только при прямой необходимости уходили чуть дальше обычного пастухи, охотники, да изредка торговцы «расширяли горизонт»… К 1440 году появились смутные слухи о «земле льдов на крайнем юге» (так купцы передавали устные сведения о районе Огненной Земли). В течение 1460-х аташ-абадцы уже установили торговые взаимоотношения с Теночтитланом, пусть и через множество посредников.

В 1514 году всё резко изменилось. Торговые форпосты, выдвинувшиеся к тому времени ещё чуть дальше на север и восток, столкнулись с потоком беглецов, сообщавших о «белых людях в шлемах и с громовыми луками». Однако поначалу этим сведениям не придали особого значения. Лишь в 1524-м, когда экспедиция Писарро достигла северных районов нынешнего эквадорского побережья, она наткнулась на окраинный аташ-абадский городок.

Настоящий фурор среди испанцев произвело то, что у местных, оказывается, были не только «храмы огня», но и ткани очень высокого качества, а главное – железное оружие, инструменты, лошади, ослы и собаки. Встречать что-либо подобное они и не думали, привыкнув за предыдущие годы колонизации к типичному облику индейских поселений.

Парсы (и равняющиеся на них теперь южноамериканские аборигены), сразу решили: перед ними очередное испытание, по силе сравнимое с Великим Перемещением. Теперь сюда добрались явно люди из оставленного некогда мира, но – не менее верно, что это прислужники Ахримана. Иначе как объяснить, что они используют огонь не для тех целей, которые подобает правоверному соблюдать, а для войны. Вдобавок – не знают никакого знакомого нам языка, зато ведут себя развязно. И, сверх всего, принесли в нашу страну довольно сильный мор, подобный тому, что косил людей после Перемещения. А конкистадоры увидели «наглых и довольно богатых дикарей, которых самое время ощипать на благо короны»

Серьёзная кровь

И естественно, последующие шаги сторон только укрепляли это взаимное мнение друг о друге. Испанцы всё пытались пробраться к золоту, вернее, узнать, где оно находится, а аташ-абадцы отказывались. Естественно, как ни велико было отвращение к огнестрельному оружию, чисто практическая осторожность подсказывала, что надо бы с ним разобраться. Правда, первоначальная мысль – скопировать образцы – упёрлась в неизбежные ограничения. Высверлить те же стволы аркебуз это ещё надо уметь… Поэтому к 1535 году успели только освоить производство пороха, да научились кое-как применять трофейные пушки. Мечи, копья и доспехи тоже улучшили, благодаря пленным испанцам освоив некоторые металлургические премудрости наступающей эпохи.

Да, именно благодаря пленным! Ведь наивно было бы ждать, что конкистадоры бросят свои попытки «задоминировать» только оттого, что встретили необычно выглядящую цивилизацию. Жажда золота затмевала буквально всё… Потому небольшие отряды авантюристов пробовали проникать на чужую территорию – и при этом обычно терпели поражение.

Испанский пехотный капитан Себастьян Перейра уверенно вёл свой отряд в глубину очередного еретического государства. Жизнь капитана прежде была наполнена удалыми набегами с неизменно успешным разграблением всех, кого он встречал. Индейцы со своими обсидиановыми топорами ничуть не могли противостоять группе кавалеристов, имевших аркебузы, стальные сабли и пики. Правда, до них доходили слухи, что живущие в этих землях – не такие уж и дикари, но в это верилось с трудом.

Поэтому двигались открыто и спокойно, не ожидая хоть сколько-нибудь достойного сопротивления. И даже когда их заметил патруль, начальник которого сделал им выразительный жест «остановиться» (открытая ладонь), никто из конкистадоров и не подумал это сделать. Все загоготали, и, рассчитывая на остроту своих клинков и прочность кольчуг, задорно ринулись в бой…

Однако оказалось, что противник действительно не слишком прост. Даже более того – очень сложен. Неприятным сюрпризом для испанцев было то, что атакуемые сразу выхватили свои железные кинжалы – и орудовали ими очень даже умело. А ещё более кисло конкистадоры себя почувствовали, когда расположенный чуть позади конный арьергард патруля вступил в действие. Причём командир этой части аташ-абадского отряда не бросился в лоб, он приказал своим немного отступить и зайти испанским разбойникам с правого фланга. Подданные Карла усердно отбивались, но их разделили на две части, и постепенно сжимали кольца, обезоруживая одного за другим. Как оказалось, талвар в умелых руках не так уж сильно уступает толедскому холодному оружию. Когда погибли уже четверо, и даже обычно храбрый до безумия Хименес завопил «Всё пропало, бежим!», Перейра нехотя крикнул своим людям, чтобы они прекратили сражаться.

Угрюмо ползла в плен группка бывших конкистадоров. И куда только делась недавняя показная доблесть… В головах роились тяжёлые, давящие мысли типа «нас будут приносить в жертву огню»: ведь именно об этом неустанно твердили падре, которые инструктировали отряд перед отправкой в поход. На одном из привалов Перейра даже тихо переговорил с остальными, пользуясь тем, что их разговор пленители не понимали:

– Если заставят отдавать поклоны огню, надеюсь, вы, как добрые католики, не станете этого делать, даже под угрозой казни…

– Конечно, сеньор!

… Но, как оказалось, никто не собирался заставлять их делать что-то, грозящее попаданием в ад. Более того, пленных не поместили в тюрьму с решётками, как они ожидали. Конечно, было отдельное здание, и их охраняли, чтобы избежать побега.

Со своей стороны, аташ-абадцы сначала зорко наблюдали за своими непрошеными гостями. Только постепенно они убедились, что перед ними – не духи, присланные Ахриманом, а совершенно обычные люди. Наибольшую ценность среди них представлял один из бывших моряков, который поссорился с капитаном и был изгнан из королевского флота. И, соответственно, со временем именно от него узнали много об обычаях и организации этого флота, об его кораблях, вооружении и морской практике.

Октябрь 1529 года. Первые аташ-абадские торговцы были встречены с недоверием и подозрением в испанских владениях. Золото, столь вожделенное для колонистов, они не привезли, зато доставили немалое количество тонко выделанных тканей и металлические изделия. Назад увезли – изрядный объём зерна (в основном проса, в меньшей степени – ещё редкой в колониях пшеницы), а также, к удивлению испанцев, кое-как запросили, на ломаном языке, доставку мирта, можжевелового дерева и индиго. Так и написал вице-король в своём докладе в Мадрид: «не знаю, зачем им это нужно, но если предоставим, то сможем получить очень даже достойную цену».

Июль 1530 года. Страсбург, один из протестанстских храмов.

Собравшиеся в этот день верующие обсуждали совершенно неожиданные новости из недавно открытых Индий.

– Итак, учитель Ганс, что вы скажете об этом загадочном Аташ-Абаде, где не поклоняются ни папе, ни идолам, а единственно только огню?

Немного поразмыслив, проповедник сказал так:

Это – страна, погружённая во тьму. Наш долг – внести туда свет, пока не опутаны головы наивных дикарей паутиной римских заблуждений!

Борьба на равных

Череда поражений не успокоила, однако, конкистадоров. Раз отряды, двигавшиеся по суше, были разбиты, значит, необходимо выбрать иной путь – таково было единодушное мнение испанских генералов и чиновников. Решение напрашивалось само собой: необходимо отправить сильный отряд кораблей. Это мнение только укрепилось, когда выяснилось, что аташ-абадцы не обладают достаточно мощным флотом, чтобы противостоять Испании в океане. Значит, осада портов, пресечение перевозок не составят особенного труда. Если немногочисленные суда «еретиков» и прорвутся через эту сеть, то о системном снабжении и устойчивой торговле говорить всё-таки не приходится. При удаче – если получится ещё и высадиться – адмиралы рассчитывали также овладеть самим портом, и не просто начать диктовать условия аташ-абадцам в торговле, но и самим продвигаться оттуда вглубь континента, к сокровищам, к постепенному покорению индейских племён. Тогда со временем обескровленное и истощённое, окружаемое испанской сферой влияния со всех сторон государство не устоит…

Весной 1534 года в порт Тумбеса зачастили испанские торговые суда. Каждое из них привозило сравнительно немного товаров, даже существенно меньше, чем могло бы взять на борт. Это была всего лишь разведка и способ оперативно контролировать изменения обстановки. Естественно, на такую странность в Аташ-Абаде обратили внимание, но полагали, что предстоит всего лишь масштабный набег ограниченных сил. Поэтому меры предосторожности принимались, но запоздалые и недостаточно энергичные. Да, вывезли из города тех, кто явно неспособен был бы участвовать в обороне. Да, прислали дополнительно 40 солдат. Да, пополнили немного запасы продовольствия и доставили дополнительный порох. Но к масштабу предстоящих событий оказались не вполне готовы…

Мадридская корона сочла заведомо ненужным объявлять войну «по-правильному» еретикам и вероотступникам. Независимых источников информации о делах в Европе не было. А там, между тем, католическая церковь объявила о предстоящем походе, и провозгласила его делом безусловно богоугодным. Поэтому о начале боевых действий атакуемые узнали лишь в тот момент, когда шлюпки начали непосредственную разведку побережья. В паре мест испанцы пробовали высадиться, но получали довольно неплохой отпор. Что ж, в действие вступили основные силы. Каравеллы вошли в гавань Тумбеса и начали обстрел береговых построек, в первую очередь, укреплений. В городе заполыхало несколько пожаров, одно из капитальных зданий быстро оказалось наполовину разрушено. Затем, к полудню 3 июля 1534 года, началась высадка уже основной части десанта. Разгорелся жёсткий бой, к началу которого часть гарнизона уже была ранена вражескими ядрами. Тем не менее, схватка была нешуточной, и поддерживающий огонь с каравелл долгое время, как казалось, не принесёт испанцам успеха. Однако примерно через пять часов, немногочисленные оставшиеся защитники Тумбеса, чтобы избежать окончательного окружения и полного уничтожения или пленения, предпочли отступить. Город и порт оказались под контролем конкистадоров – понёсших, правда, существенные потери также – и потому продвинуться вперёд, установить контроль над соседними местностями оказалось невозможно…

Причём парсы осознали к тому моменту, что подверглись действительно масштабной атаке. И при этом – проиграли битву, но не войну. Поэтому немедленно начали готовиться к реваншу. Первостепенным делом стало изолирование захватчиков, насколько возможно. Как только испанцы начали на следующий день пытаться провести разведку в окрестностях и тем более закрепиться где-то ещё, их передовые отряды столкнулись со всё более усиливающимся сопротивлением. Говорить, что это была партизанская война в полном смысле слова, не приходилось. Действовали, по сути, регулярные части аташ-абадского войска, как и раньше. Однако там, куда не доставал огонь пушек с каравелл или из захваченного Тумбеса, у конкистадоров уже не было такого решительного преимущества. Более того, обороняющиеся лучше знали местность и могли рассчитывать на постоянные подкрепления, тогда как испанский экспедиционный корпус был ограничен – и по людям, и по лошадям, и по пушкам с аркебузами.

Командующий аташ-абадской армией был немногословен, когда принимал тяжёлое, но единственно возможное, решение:

– Слуг Ахримана надо сокрушить, и сокрушить именно теперь. Да, это очень сложно – идти в атаку на крепость без подготовки. Но каждый день и час промедления – означает возможность для врага доставить подкрепления морем, засесть крепче там. Поэтому любые потери сейчас означают, что мы избежим ещё намного больших трудностей в будущем, если добьёмся решительного успеха. Некогда даже ждать, пока подойдут все основные подкрепления. Ждём до вечера – и с темнотой идём на штурм…

А сами конкистадоры в этот день шатались туда и сюда по Тумбесу, осматривая то, что им досталось, подсчитывая трофеи и уже мысленно представляя, кому что достанется в итоге. Они не были, впрочем, беспечны – выставили вполне приличные караулы. Но не рассчитывали, что враг сунется в ближайшую же ночь сюда. Это в корне противоречило всем обычным канонам войны, к которым привыкла терция.

Шедшие на штурм отряды приближались сразу с нескольких сторон. Одна из групп даже решила пройти по берегу и воспользоваться теми проломами в стенах, которые проделал накануне огонь морской артиллерии. Ясно было, что без подвоза камня испанцы их заделать никак не могли, а все пути, ведущие в горы, были плотно заблокированы, так что дыры ещё вовсю зияли. Незадолго до того, как аташ-абадское войско двинулось отбивать Тумбес, состоялось ещё и совещание командиров, на котором присутствовали уже и военные моряки.

Последние предложили устроить дополнительно атаку с моря. Безусловно, лодки парсов не могли никак сражаться с каравеллами или обстреливать высаженный захватчиками гарнизон – но они могли доставить дополнительно матросов, солдат и ополченцев на берег, растягивая порядки обороняющихся и создавая впечатление «окружения грандиозными силами, атакующими со всех сторон».

Кроме того, один моряк предложил атаковать сами каравеллы, приблизиться скрытно в ночной тьме и подпалить их.

От попытки поджога всё же отказались. Нужна всё-таки тщательная подготовка, да и сам город важнее. Все силы, всех матросов и рыбаков – именно туда следует направить. Не отбив Тумбеса, нет смысла атаковать неприятельскую флотилию.

Надо сказать, что, как только началась атака, испанцы были обескуражены её мнимым масштабом и не знали, что предпринять. Их ввели в заблуждение дополнительные огни в долине, создававшие впечатление целой армии, которая вот-вот подойдёт и усилит штурмующих. Но дрались конкистадоры жёстко и отчаянно, с упорством обречённых, потому что знали – отступать им особо некуда, и если не продержатся до утра, то даже кинуться в порт им не дадут. Нужно уже засветло отступать в полном порядке к кораблям, как минимум, чтобы не дать «еретикам» разделить их на мелкие группы и разгромить поодиночке. Где-то к двум часам ночи, однако, подошёл ещё один отряд аташ-абадского войска, двигавшийся форсированным маршем – и прямо с хода он вступил в бой. Это и решило исход столкновения.

Удержаться до рассвета конкистадорский гарнизон всё-таки не сумел. Всего нескольких минут ему не хватило, прежде чем первые солнечные лучи начали просвечивать на горизонте. Сопротивление было сломано, просто исчерпались все возможности продолжать борьбу, и тут уже ни решимость, ни католический фанатизм помочь не могли. Когда уже основательно рассвело, с каравелл увидели, что городом вновь овладели прежние хозяева. Капитаны всех судов сразу приказали поднимать якоря, ставить паруса и уходить. В голове у них билась одна мысль: Испания потерпела неудачу – но не поражение. И тем сильнее будет наш ответ вскоре. Но сначала надо добраться до любого нашего порта!

Да, ушли все суда, кроме одного. Сиротливо качалась эта каравелла на волнах. Сначала парсы думали, что это какая-то ловушка. Но скоро выяснили, расспрашивая пленных, что её экипаж частью погиб, частью попал к ним в руки. На борту – только малая часть команды, которая может поддерживать порядок, но не сумеет довести корабль до какой-либо гавани даже в хорошую погоду. Спустя примерно полчаса на каравеллу отправили парламентёров. А ещё примерно через четверть часа королевский стяг на главной мачте пополз вниз…

Взгляд наружу

Осмотр отбитого Тумбеса дал зороастрийцам глубокую надежду. Они не могли и ожидать, что так много ценных трофеев получат. Во-первых, им достались 4 пушки – с каравелл и от десанта. Во-вторых, 240 ядер и около полутонны пороха – правда, частично отсыревшего, но всё же после сушки вполне пригодного. Также от испанцев остались десятки пик и аркебуз, кольчуги. Но главное даже не в этом было, и не в настоящей океанской каравелле. А – в тех нескольких десятках человек, которые попали в плен. Впервые Аташ-Абад получил в своё распоряжение оружейников и опытных моряков, стрелков…

Тумбес решили срочно укреплять и усиливать, его фортификацию – по опыту войны – стали пересматривать. Поставили задачу архитекторам: придумать такие крепостные сооружения, которые будут более устойчивы к обстрелу с моря, если каравеллы вновь ринутся в атаку. Само доставшееся как трофей судно немедленно перегнали к главной верфи, расположенной в скрытом месте на побережье, и там тщательно замаскировали, наскоро прикрыв высоким дощатым забором от посторонних глаз. Даже не все военные моряки Аташ-Абада знали, где находится это место.

После допроса пленных узнали о целях похода, в том числе о намерениях Мадрида добраться до инкских земель и использовать их как плацдарм для дальнейшего продвижения. Политическая контрмера напрашивалась сама собой – как можно скорее заключить более плотный союз. Как заметил один из мобедов, "поодиночке нас очень легко будет перещёлкать, а вот как единое целое – попробуй возьми…". Фактически речь шла об юридическом закреплении давно сложившихся взаимоотношений, о взаимной помощи в борьбе с коварным и очень мощным врагом, поэтому уже 1 августа 1534 года новое соглашение обрело силу.

Тем временем, среди испанских военных тоже наметилась переоценка взглядов. Ясно теперь стало, что одним быстрым наскоком не получится овладеть аташ-абадскими землями. Основной упор в обновлённой стратегии делался на захват окраинной части побережья – уже не основного порта – и навязывание крупного генерального сражения. Предполагалось, что в этом случае испанцам, тщательно подготовившись к битве, всё же получится одержать верх, и дальнейшее продвижение будет просто вопросом времени.

А среди мобедов не было особых дискуссий, как осмыслять происходящее в Европе. Совершенно однозначно межхристианская рознь, разгулявшаяся в этот момент особенно сильно, была воспринята как результат козней дэвов (каковыми признали, соответственно, лидеров всех враждующих сторон). Великое Перемещение в этом плане было объявлено теперь не испытанием, не миссией, а – средством спасения верных Ахурамазде. Так и говорили: "да, многие не пережили этого, и никто из тех, кто впервые появился тут, и даже из их детей – уже не узнает этого; но тем вернее нам надо идти по пути древней истины".

Знаковым стал 1542 год. Годом ранее в Аташ-Абаде послали большую экспедицию, которая должна была пройти по Амазонке до её устья и составить полноценную карту местности. Это намерение признали важным, чтобы чётко понимать, откуда ещё могут подойти враждебные "франки" и – наладить своевременно контакты с народами, которые могли бы стать потенциальными союзниками. И тогда-то эта экспедиция и столкнулась с португальцами. Немалого труда стоило понять, что перед ними – не испанцы. В свою очередь, португальцы увидели не ближневосточных людей и не жителей Индии, а скорее каких-то странных индейцев. За минувшие многие десятилетия бывшее население Гуджарата утратило в значительной мере свой антропологический тип, да и его обычаи, одежда уже трансформировались в условиях Южной Америки.

Немалую роль тут сыграло понимание языковой разницы. Испанский уже старательно изучали довольно многие – чтобы понимать и знать своего врага; для отправлявшихся далеко за рубеж моряков и военных это вообще было практически обязательное требование. И тут довольно быстро уловили какую-то определённую разницу с уже прежде знакомыми "франками". Но понадобился ещё целый ряд контактов, несколько десятков торговых встреч, даже официальные переговоры целые, прежде чем, в 1541-м году в Аташ-Абаде осознали полностью, что Португалия – это отдельная от Испании страна…

Неожиданная встреча и старые враги

Приоритетом англичан оставалось получение доступа к испанскому серебру и установление контроля над ключевыми торговыми маршрутами. От Аташ-Абада им нужно было только получение доступа своих пиратов к портам и сведения о перемещениях галеонов. Даже спрос на ткань не имел принципиального значения – в Лондоне однозначно отдали приоритет развитию собственного текстильного производства, даже если оно не могло ещё обеспечить столь же высокое качество. И даже такой ситуативный союз продлился недолго. К началу 17 века аташ-абадцы смогли улучшить свою металлургию и кораблестроение в некоторой степени (самые важные и наиболее новые технологии англичане, разумеется, оставили при себе, но отставание несколько уменьшилось). С другой стороны, по мере усиления английского владычества в Карибском море и появления возможности самим бить по испанским колониям потребность в помощи отпала уже и у Лондона; более того, недавних соратников там теперь начали воспринимать как соперников.

Но куда более важная перемена произошла в понимании самого Аташ-Абада. Раньше там считали, что весь мир, кроме небольшой «зоны света», населён «слугами Ахримана». В 1560—1590-е годы планомерно, но неуклонно это отношение менялось: сначала появилось представление, что «франки тоже бывают разные», а теперь взгляд был направлен уже на выработку более глубокой дипломатической системы. Всё больше людей изучало не только испанский и английский, но также французский и итальянский языки, а отдельные купцы отваживались из Тумбеса отправляться в Голландию и немецкие земли, в Швецию и даже в Турцию.