Выход из-под удара, или новый путь

Шок и переселение

Сильным ударом по представлениям аташ-абадцев стало известие о казни английского короля в 1649 году. Они уже привыкли к мысли, что для европейских народов их властители практически священны и неприкосновенны; пусть сама парсская традиция не принимала такой персонализации власти, но всё-таки казалось, что уж почтительное уважение и благоговение перед монаршими особами, характерное для "франков", распознано верно. Оказалось, однако, что в этом мобеды глубоко ошибались.

Но ещё более крутой удар произошёл, когда стало известно о вторжении войск Кромвеля в Ирландию и о чинимых ими разрушениях и расправах. В Аташ-Абаде не стали осуждать такой подход официально, поскольку не хотели раньше времени обращать на себя внимание ведущих держав. Оказать активную поддержку ирландцам также возможности не было. И всё же кое-какие минимальные меры были предприняты. Капитаны торговых судов, шедших в европейские порты, получили указание заходить в ирландские гавани и забирать оттуда всех, кто пожелает уехать – в разумных количествах, конечно. Даже если погода не благоприятствует и если рейс затянется на месяц или полтора в результате такого дополнительного перехода.

Кроме того, наметилось определённое если не сближение, то по крайней мере потепление взаимоотношений между Аташ-Абадом и Испанией. В 1651 году эти государства впервые за долгое время направили послов друг к другу. Торговля южноамериканского государства начала в большей степени перенацеливаться на Голландию и Францию: действующие соглашения с английскими поставщиками и покупателями выполнялись чётко, но не продлевались, а новые практически не заключались, несмотря ни на какие выгодные условия. Общепринятым почти стало убеждение: "в фунте стерлингов – слишком много крови".

Поздняя осень 1652 года была совсем даже неподходящим временем для трансатлантических путешествий. Хмурое небо, то и дело проливавшееся дождём, пронизывающие ветры… казалось бы, самое время сидеть дома обычным людям, а не дрожать в холодных трюмах корабля. Но на аташ-абадском судне, шедшем на запад в эти ноябрьские дни, буквально "яблоку негде было упасть". Около восьмидесяти пассажиров разного возраста собрались там – это были ирландцы, которые лишились своей земли согласно августовскому "Акту об устроении Ирландии". Ветер, к счастью, хотя и доставлял неудобства, был холодным и сырым, но зато оказался попутным – и это радовало, потому что припасов и пресной воды имелось не так чтобы уж много. Впереди было не менее 10 недель плавания, и каждый день приносил новые страдания. Очень сложно свыкнуться оказалось с мыслью о том, что вряд ли кто-то из плывущих сейчас в неведомую землю когда-либо вновь вернётся в родные края. Точно такие же настроения были и на пяти других судах, куда набились беглецы – хотя их разделяли к этому времени уже десятки километров в океане.

Путь к цели оказался, однако, ещё дольше и труднее, чем ожидали спасавшиеся. В начале одиннадцатой недели суда начали одно за другим прибывать в гавань и бросать там якорь. Измученным людям после короткого отдыха объявили – нужно идти дальше, чтобы пересечь перешеек – и там вновь сесть на другое судно, которое уже доставит их к цели путешествия. Дорога через панамские джунгли оказалась не такой уж длинной сама по себе, но выглядела для идущих практически бесконечной. Даже обычные для этих мест деревья и кустарники приобретали совершенно шокирующий для переселенцев облик. Когда они вновь загружались на борт, то не роптали только потому, что впали уже в своеобразное апатическое оцепенение. Только машинально подмечали некоторые детали, встреченные на пути. Так, несколько бывших военных отметили отличия униформы и даже клинков кавалеристов, сопровождавших их через дикий лес, от привычных образцов. Когда флейт (или нечто подобное голландскому флейту) прибыл в порт назначения – Тумбес, то там сразу обратили внимание уже на другие детали. Точнее – уже ощутили вынужденные переселенцы, что находятся совсем в иных условиях, чем привычные.

И главным впечатлением первых часов стала отнюдь не влажная, липкая жара. А – сам город Тумбес; с палубы корабля он выглядел большим, протяжённым. Подсознательно ожидалось, что там будет кипеть жизнь: суетливые прохожие, рынки с бойкой торговлей, церковные колокола и прочее. Однако, хотя людей на улицах было не так уж и мало, стояла пугающая, непредвиденная тишина. Ветер был, пожалуй, самым главным и самым громким звуком на тумбесских улицах. Спустя несколько дней ирландские беглецы уже радовались изобилию фруктов, знакомились понемногу с использованием кукурузы. Даже море выглядело "не по-европейски": вместо серых угрюмых вод они были густо-зелёными, словно застоявшимися. На суше не нашлось ни одного дуба или ольхи. Когда прошло несколько недель и переселенцы распределились по разным местностям, те из них, кто оказался в горах, обратил внимание, что даже скалы не такие, как прежде: серый открытый камень, мха практически не бывает. И, независимо от места проживания, ирландцы столкнулись с постоянно сгущёнными туманами, которые никогда не заканчиваются. Аташ-абадцы, уже за минувшие столетия прекрасно приспособившиеся к этой обстановке, и не знавшие уже вживую условий прежнего Гуджарата, относились к такой реакции со сдержанным удивлением. Особенно после того, как некоторые переселенцы начали недоумённо спрашивать: "это что, как в Лондоне теперь…".

Ощущения от городов и сёл Аташ-Абада у переселившихся оказались противоречивыми. Да, чисто и уютно, спокойно, нет (практически) пьяных воплей и вообще ссор. Однако изрядно обескуражило отсутствие хоть каких-то привычных храмов. И если отсутствие выраженных религиозных обрядов на кораблях можно было ещё списать на трудные условия работы моряков, то на суше этого оправдания уже и близко не осталось. Однотипная белая одежда – неразличимая у крестьян и военных, у гражданских лиц и у мобедов – вызвала со временем уже настоящую досаду. Особенно после того, как появилось ещё и ощущение (типичное для несведующих и слабо разбирающихся людей) – "они же огню поклоняются! куда мы приехали!"

В свою очередь, попытки проповеди со стороны монахов оказались практически бесполезны. Их речи – как спокойные, так и пылкие – выслушивали с вежливым вниманием, но… не присоединялись к общине. Разве что, поначалу, знакомились вживую с обычаями и убеждениями переселившихся, и то скорее из интереса к тем, кто теперь должен был обитать рядом на той же самой земле. Сами ирландцы же, осваиваясь, охотно принимали местный уклад в части ремесла, строительства жилищ и прочего – но от своих католических принципов не отступали. Тем более что ручеёк переселенцев с "зелёного острова" долго не иссякал – к 1656 году прибыло уже около восьми тысяч беглецов только совершеннолетних, и община поддерживалась вполне крепкая.

Что не так с миром?

К концу 1650-х годов в Аташ-Абаде распространилась использовавшаяся ирландцами методика строительства жилищ из торфа и камня (точнее, с заменой торфа, характерного для европейских государств, на мох и плотную растительную массу). Эти дома особенно пришлись по вкусу тем, кто заселял предгорья, потому что были достаточно тёплыми, чтобы выдержать даже холодную ночь с относительным комфортом. Также распространялась методика "сухой кладки", позволившая строить прочные стены в местах, где не было глины в достаточном количестве. Мастерство ирландских кузнецов тоже оценили по достоинству: у них было чему поучиться даже самым опытным в этом ремесле людям. Аташ-абадские кузнецы словно выстроились в невидимую очередь, рассчитывая поскорее научиться изготовлению максимально гибких и острых ножей, сабель и других вещей. Между тем, в начале 1660 года дошло до Южной Америки известие о Пиренейском мире, и мобеды, посовещавшись, заключили: "звезда Испании закатывается, наверх поднимается Франция, но Мадрид ещё способен больно кусаться".

К началу 1660-х поток переселенцев из Ирландии, и ранее сокращавшийся, почти прекратился. Англичане восстановили окончательно контроль над островом и не собирались никого выпускать оттуда, потому что им совсем не улыбалось постепенное опустение только недавно захваченной колонии. Поэтому ехали уже только единицы оттуда, даже меньше, чем из других государств порой. Тех же французских купцов в 1662-м, скажем, прибыло куда больше. Последние беглецы обращали внимание сразу же: "дома выглядят почти так же, как в оставленной нами Эйрин, но пахнут не землёй, а высохшей полынью и морскими ветрами". Новые перемены, обратившие на себя внимание парсского государства, произошли в 1665 году – Англия отобрала у Голландии Новый Амстердам, вскоре ставший Нью-Йорком. В Аташ-Абаде пошли разговоры: "похоже, голландское счастье тоже в прошлом…".

Между прочим, знаменитый Генри Морган в этой истории тоже отличился, но совсем не так, как в нашей. Совершать свои знаменитые пиратские набеги на испанские владения он не мог, потому что сама Испания изначально не имела золота и серебра из Потоси, и особого смысла грабить её попросту не было. Поэтому вместо корсарства Моргану пришлось довольствоваться мелкой контрабандой, перемежавшейся с участием в охране торговых караванов. При этом Англия всё же стремилась активнее теснить Испанию в это время, да и вообще, более скудный, чем в нашей реальности, колониальный пирог поневоле заставлял все заинтересованные стороны куда активнее перетягивать друг у друга то, что уже было. Поэтому курляндцам, хотя и удалось сохранить, благодаря сотрудничеству с Аташ-Абадом, Тобаго, но продвинуться на какие-либо другие территории не получилось – остальные игроки слишком ревностно относились к таким попыткам.

Одновременно англичане начали форсированно заселять Вирджинию и Новую Англию, более активно, чем в реальной истории, шла и торговля пушниной на берегах Гудзонова залива. Французы старались усиленно проникать в канадские земли, а испанцы отчаянно укрепляли Новую Испанию (знакомую нам как Мексика), чтобы избежать хотя бы её потери. Попытки проникновения к северу от Рио-Гранде, впрочем, тоже предпринимались, но сил на них практически не оставалось: несколько поселений в итоге появилось, но укрепить их или обеспечить прочную торговую связь с ними не удалось поначалу.

Путешественники, отправлявшиеся в путь из Голландии и Португалии, пробивались, однако, не только в уже указанные Малакку, Цейлон. Отдельные авантюристы с середины 1660-х начали пытаться пробраться в Индию, основать там плацдармы для проникновения дальше в глубь территории. Уже с 1670-х годов европейские путешественники даже настойчиво пробовали попасть в Индокитай. О масштабном вторжении колониальном в Китай, Корею и на Японские острова даже самые горячие головы, однако, пока не заговаривали. Понимали, что и ресурсов мало, и базы какие-никакие нужны для такого шага. Даже при удаче плыть на корабле полгода минимум в одну сторону – куда это годится, с такой скоростью ни первоначальную экспансию, ни последующее управление не построишь. Однако в той же Индии отнюдь не горели желанием, конечно, поддаваться под иностранный нажим. Да, англичане, к примеру, проявляли к ней в этот момент больше интереса, но – сами условия оказались куда как менее благоприятны. Могольская держава в 1660-е годы была ещё прочна, и самый сложный для неё период мог бы оказаться впереди, когда уже в 1674-м она должна была бы расколоться. Однако как раз с юга – с того самого направления, где уже созревало и вот-вот должно было развернуться "движение маратхов", начали напирать колонизаторские отряды. Своей жадностью и беспринципным грабежом они сразу показали, что высокие налоги, которые назначали Моголы – это, по сути, ещё не самое худшее. При этом винтовок и пароходов у европейцев не было ещё, логистика в целом тоже оставалась на уровне середины 17 века. Оттого их господство оказывалось очень непрочным, а предотвратить не только массовые выступления, но и попросту разбегание жителей кто куда не было никакой возможности.

Дополнительно проблемы усугублялись из-за усиленного соперничества. Англичане, французы, португальцы, голландцы – стремились вырвать куски прежде всего для самих себя. Не редкостью в это время стали столкновения на море и на суше, набеги даже на форты и торговые караваны друг друга. Подобными противоречиями пользовались противники колонизаторов – пусть и не всегда успешно. Однако последствия влияния Аташ-Абада (и самого его существования, между прочим), проявились не только в Азии и Западной Европе. Целый ряд любопытных эффектов коснулся также и центральноевропейских территорий. Например, испанские Габсбурги из-за отсутствия притока серебра не могли эффективно поддерживать свою австрийскую ветвь. Поэтому Вена не располагала достаточно мощной и быстродействующей армией, а Швеция не получала по той же причине достаточно серьёзного финансирования из Франции. В результате тут прогремела не Тридцатилетняя, а только Двадцатилетняя война – и то, 1637 и 1638 годы прошли в ней без напряжённых военных действий. Только дипломаты отчаянно изощрялись в словопрениях да произошло несколько малозначительных стычек. Опустошение в Германии было не таким сильным – в частности, вместо трети жителей погибло "всего лишь" около 10%. Так как шведам не удалось добиться сильного доминирования, уже к началу 1660-х они были вынуждены уступить пальму первенства голландцам и датчанам даже на Балтике.

Балтийская сумятица

Ещё дальше на восток тоже происходили весьма интересные вещи. Польское государство в середине 17 века оказалось на пике своего внешнего могущества. Так как Швеция не усилилась, то отсутствовал фактор "давления с севера", не приходилось считаться с опасностью вторжения армий и флотов, присланных из Стокгольма. Да, усиливались голландцы и датчане, но всё же это не воспринималось как какая-то серьёзная угроза, "это же где-то далеко, за морем". На суше же никто из соседей не имел оснований полагать, что сумеет легко и быстро сокрушить польскую армию – даже в составе коалиции. Набеги Крымского ханства отбивались довольно эффективно, гораздо лучше, чем в нашей реальной истории. Поэтому окраинные города и сёла застраивались, земли распахивались, торговля шла активно. Ещё одним побочным последствием стало то, что Варшаве не было особого резона субсидировать и вооружать казацкие поселения, поскольку далеко не так важен был эффект "барьера" против набегов – раз вполне хватало и основной армии вроде бы. Поэтому численность казаков оказалась меньше, вооружены они были хуже, а выступления против центра быстро убедили панов, что от этих людей одни проблемы и почти никакой выгоды. В 1640 году на очередном сейме утвердили решение: всем казакам, кто не запишется в "реестр" в течение полугода, нужно будет сдать оружие и переселиться во внутренние местности Речи Посполитой. Это вызвало настоящий взрыв возмущения – но подавить его удалось сравнительно легко и быстро. Казалось теперь, что никаких существенных проблем у страны нет, и она может спокойно существовать, не опасаясь даже внешнего вторжения. Однако в сверкающей золотом и шёлком стене уже змеились скрытые трещины.

К 1670-м годам в "активе" Польши оказалось уже 2 небольших победы над второстепенными османскими отрядами. Это дополнительно закрепило представление, согласно которому никакие преобразования особо не нужны, а существующая шляхетская модель очень эффективна. Даже самые дальновидные люди не осмеливались подумать об отмене либерум вето. Вдобавок, в отсутствие притока серебра из Южной Америки необходимость оплачивать блеск двора и аристократии снизится? Как бы не так! Ведь хотя запросы шляхты оказались несколько скромнее, чем в нашем мире, количественно она разрослась даже в большей степени. Отсутствие противовеса со стороны тех же казаков и невозможность уйти в их ряды просто так – вызвали ощущение всемогущества у панов, которые стали изобретать усиленные поборы со своих крестьян. Кроме того, в условиях слабой сравнительно Испании и отсутствия сильной протестантской угрозы со стороны Швеции именно на Речь Посполитую было обращено благосклонное внимание т.н. "святого престола". И без того сильный католический фанатизм продуцировался и подпитывался извне, крепла уверенность в том, что как раз Польше выпала честь стать "копьём правильной веры". Поэтому уровень нетерпимости ко всему "чуждому", стремление ассимилировать его оказались очень высоки.

Катастрофа разразилась совершенно внезапно как будто, хотя на деле буквально всё шаг за шагом подготавливало её. Началось всё с того, что в Варшаве решили выкинуть ослабленных шведов из Прибалтики полностью. Установление контроля над Ревелем, Дерптом и другими городами казалось делом сравнительно простым, ведь формально "весовые категории" двух держав явно были не в пользу Стокгольма. Самые амбициозные планы предусматривали даже присоединение финских земель, на сеймах и сеймиках кричали: "чего это до сих пор те земли не наши? Непорядок! Пора вырвать их из рук лютеран". Естественно, Швеции такой поворот событий очень даже не приходился бы по вкусу, поэтому свои владения они начали спешно укреплять и направляли туда дополнительные армейские части. В 1675 году отношения между двумя странами достигли точки замерзания, и в 1677-м окончательно прекратились. В этот момент на поддержку шведских сил начали выдвигаться добровольцы, прежде всего из Англии и Нидерландов, видевшие там "последний шанс остановить католическую экспансию". Однако, несмотря на эту поддержку и внешние пожертвования, первоначально польской армии сопутствовала удача.

Да, шведские отряды сопротивлялись отчаянно и воевали умело. Но они не смогли бы всё равно кардинально переломить ситуацию – во всяком случае, сделать это быстро и эффективно, без чрезвычайно крупных потерь – если бы не один неучтённый заранее фактор. Против польских сил был внезапно открыт второй фронт – в районе Смоленска. Варшавские администраторы, шляхта и даже сам король не допускали такого развития событий, у них и в мыслях не было возможности того, что соображения межрелигиозной разницы отступят на второй план. Но именно так и произошло, потому что ситуативным союзникам одинаково не улыбалась перспектива превращения Речи Посполитой в своеобразного суперхищника, который потом мог бы легко продолжать откусывать от них куски. Поэтому в глубокой тайне был спешно заключён договор о взаимодействии, и с октября 1677 года польские войска оказались в очень неудобном положении, мягко говоря. Снять хотя бы 3-4 полка на севере и направить их на новый участок фронта значило отказаться от сокрушения шведской обороны. К тому же погода в это время явно не благоприятствовала такому манёвру. Поэтому первоначально отказались что-либо предпринимать вообще, продолжая напирать на уже задействованном направлении и рассчитывая, что имеющихся по умолчанию гарнизонов хватит, чтобы избежать наихудшего развития событий.

Однако этот расчёт не оправдался – прежде всего из-за характерного для самой шляхты подхода. Крепости и гарнизоны на "восточном фронте" создавались правительством, вечно сталкивавшимся с недостатком бюджета; землевладельцы крайне неохотно платили налоги, а сделать им что-либо чиновники не могли. Да и запускающих свою руку в казённый карман среди тех же военных и чиновников оказалось очень много. "Чего ещё? От короля не убудет. Победы уже одержаны, враг не рыпнется, а тут мне лично нужно всякое. Пиры там проводить, хороший крепкий особняк построить, попышнее свадьбу для наследника организовать, опять же там приданое да наследство сами себя не создадут". Поэтому во многих местах ремонты крепостей, закупка оружия и пороха для армии происходили только на бумаге. И вот теперь, поздней осенью 1677 года, суровый экзамен однозначно и беспристрастно выявил все эти слабости. Одна позиция рушилась за другой, ни в полевых битвах, ни в обороне крепостей полякам не удавалось добиться каких-либо успехов. К марту 1678 года на севере польские войска овладели Ревелем и уже почти сломили сопротивление гарнизона Дерпта, однако на востоке им пришлось отступить уже к Орше и Могилёву, не имея особых надежд удержать эти города. Хотя противостоять правительственной армии и отрядам магнатов местное население практически не могло само по себе, теперь, в условиях боевых действий, его нелояльность проявилась в полной мере.