Земля обетованная. Остросюжетная фантастика
- -
- 100%
- +
Полы пиджака, отвороты брюк, рыжеватые волосы – все чуть колыхалось от легкого ветерка, но мужик сидел как истукан. Глаза его не моргая смотрели прямо перед собой, но будто не видели ничего. Мужчина же не двигался совсем, ни один мускул не шевелился на лице этого человека, и казалось, он был целиком изваян из белого камня. Андрей растерялся, сознание не предлагало ни одного хорошего объяснения. Хотелось уже, чтобы мужик пошевелился, но вместо этого в сердце парня стал закрадываться первобытный животный страх.
И тут, вместо того, чтобы успокоить парня, мужик стал «рябить», словно старый телевизор, частично расплываться и морщиться. «Да, по ходу я перегрелся, солнце-то палит – чай, не зима» – вздохнул про себя студент. Что еще можно было предположить? Он отвернулся в сторону, надеясь, что дядька за это время окончательно исчезнет. Андрюха закрыл глаза, послушал, как шумит листва, как тявкает собачонка за кустами, как «трепятся» недалеко две девчонки-болтушки, потом запрокинул голову и глянул на бегущие небольшие облачка. Посидел так минутку… и скосил взгляд на лавку с портфелем.
Нет, полосатый мужик никуда не исчез и, более того, перестал «рябить». Его идиотский зеленый в белую вертикальную полоску костюм стал как-то ярче и живее, а в щеках проявился румянец. Отсюда было видно не очень отчетливо, но мраморная белизна кожи ушла, и что самое неприятное, тот по-прежнему не шевелился. То есть абсолютно.
«Да, похоже, у меня крыша съехала совсем, меньше надо пить, – с неохотой резюмировало сознание Соломатина, – и Машка мне ничего не рассказывала… И мужик сейчас не рябил, не морщился. Сидит себе не дергается – это что, преступление? Скорей бы Николай Иванович уже вернулся… Куда он побежал-то?»
Реальность стала эфемерна, как предрассветный туман. Вместе с мерцающим гражданином пропало точное понимание происходящего вокруг. То, что все ощущения Андрея были лишь плодом его случайных фантазий, бредом хорошо отдохнувшего вчера мозга, тоже было лишь предположением, как и то, что мужчина был по-настоящему реален. Соломатин почувствовал тяжелую внутреннюю борьбу, его сущность раздвоилась, и никто из сторон не хотел мира. Каждый хотел быть прав единолично и низвергнуть соперника, заставив его при этом отречься от претензий на бытие и уйти в призрачный эфемерный мир снов.
Выход был один – встать, подойти к неподвижному истукану и прямо спросить: «Кто ты, чувак? Сделай выбор – убей одного из этих типов внутри. Они заклятые непримиримые враги, и одному из них не место в этом прекрасном мире…»
Прошло каких-то пару минут, но для Андрея Соломатина время стало вязким, как жевательная резинка – оно стало тянуться бесконечными тяжелыми шажками. Откуда ни возьмись здесь, в сквере вдруг стало два Соломатиных, два паренька, и им было тесно внутри. «Иди же уже», – кричал каждый, – иди и убей самозванца». И Андрюха начал медленно вставать – а что ему оставалось… Перешагнув свои страхи, парень не спеша поднялся с лавочки. Но тут в скверик быстрым торопливым шагом зашли, нет, забежали два человека.
Одним из них был профессор Запольский. Второй, скажем так, был очень некстати. Андрей бросил на него взгляд, нервно вздрогнул и осел обратно на лавку. Вторым вошедшим в сквер человеком был… тот же мужик в зеленом полосатом костюме. Только этот «зеленый» как-то более выгодно отличался от сидящего на лавке. Лицо было более человеческое что ли – оно нервно подергивалось. Мужик семенил рядом с Николаем Ивановичем и чертыхался в полголоса.
«Ладно, посмотрим, ребята… Доброе утро, продолжайте…», – сказал про себя Соломатин и широко и тупо улыбнулся.
Между тем профессор, честно выполнив миссию добропорядочного гражданина, сменил траекторию и стал поворачивать, отдаляясь от спутника-растеряхи. Однако боковым зрением Николай Иванович тоже заметил-таки чертова двойника на лавке. Учитель еще продолжал идти по направлению к Андрюхе, но голова его была повернута, как на параде войск, строго налево – на этих странных одинаковых людей. Так он шествовал секунд десять, покуда не остановился как вкопанный.
– Эй, ребята, – недолго думая, весело и бесцеремонно крикнул он, – ну, вы блин даете… Портфель-то как будете делить?
А портфель и правда был один. Мужиков два, портфель один. Профессор остановился и уставился на одинаковых дядек. Уставился на дядек Андрюха. И взявшаяся откуда-то дама с собачкой тоже остановилась поодаль и уставилась на них. Только песик что-то не гавкал и даже как-то боком спрятался за хозяйку. Повисла тишина, слышно было только, как недалече щебетали на лавочке две девчонки. Им не было ни до кого дела. Прошло не более трех секунд, как шедший с профессором один из странных мужчин (тот, что выглядел более живо), добрался-таки до лавчонки со своим двойником-привидением. Лицо его вытянулось, потом скривилось, опять вытянулось, рот открылся, язык вывалился, рука, потянувшаяся было за сумкой, судорожно застыла в воздухе.
Тело же самозванца в этот момент еле уловимо дрогнуло. Почти незаметным движением правой руки он не глядя схватил сумку и размашистым театральным жестом бросил ее в сторону Николая Ивановича. Портфель поддался легко. Казалось, ему всегда хотелось летать, и он, обрадовавшись наконец предоставленной возможности и кувыркаясь, парил в воздухе, наслаждался полетом и всем мирозданием как, собственно, и принято делать в таких случаях. Но всякому ликованию рано или поздно приходит конец – портфель воткнулся носом в землю, повалился набок и застыл в одном метре от ног профессора.
Звали самозванца Загдир. Его личный номер был примерно равен делению 3 на 17. И недаром вид его вызывал невольный трепет. Загдир не был уроженцем этих мест. В иерархической градации темного мира Уджа-Гаара личный номер означал степень фактических полномочий и право их физического использования. Использования всего могущества безграничного мира Уджа в пределах 0,17647… доли единицы. Сам Загдир никогда не встречал более могущественных, чем он сам, «проводников», лишь только слышал когда-то в далеком детстве, что в особых случаях доля полномочий доходила аж почти до 0,3 целых. Это была чудовищная сила.
– Ты чего вытворяешь, козел? – выпучив глаза, орал на него какой-то нервный человек, видимо хозяин кожаного свертка, – кто ты такой, мать твою? – не унимался землянин в зелено-полосатой униформе. В целом вид его был жалок и смешон. Никакой реальной агрессии Загдир не чувствовал.
– Привет, туземец, – выпав из оцепенения трансформации, произнес Зак (так звала его мама в детстве, когда он лежал, свернувшись в потоках темного ветра). Она ласково потрепала его за плечо, и как раз в этот момент «проводник», слегка кашлянув, очнулся. Очнулся здесь, на вверенном ему участке дежурства – потенциально пригодной для возникновения разумных существ планете.
Жалость не была его слабостью. Покрутив головой, Загдир с удивлением отметил, что практически все немногочисленные присутствующие здесь человечки смотрят прямо на него. Впрочем, это уже не имело значения. Кто-то из них был «виновен».
И Зак ударил… Ударил без замаха, слегка качнув плечом влево, и тут же тяжелая и протяжная ударная волна ринулась в сторону высотки МГУ. Нижние этажи университета в мгновение ока были стерты в пыль, и вся громада со скрежетом и грохотом стала осыпаться вниз, этаж за этажом поднимая клубы пыли.
Загдир резко вытянул правую руку в сторону реки и, растопырив пальцы, будто что-то схватил, сжал кулак и дернул. Со стороны Лужнецкого моста раздался лязг рвущегося искореженного металла, и в небо высоко-высоко взметнулась синей змеей подброшенная невидимой силой электричка. Медленно извиваясь, она летела прямо сюда, на смотровую площадку. И вот уже вагоны тяжело и с размаху с хрустом вонзились в землю на склоне, одним краем дотянув до самого верха – до смотровой площадки. Крики и хаос наполнили спокойное до того солнечное утро.
Все это происходило, как в замедленном сюрреалистическом фильме. Где-то там за кустами сквера уже носились обезумевшие от ужаса люди, а здесь внутри царила нелепая тишина. Никто не смел пошевелиться. Все необъяснимым образом понимали, кто режиссер и постановщик происходящего. И в этот момент где-то рядом на улице Косыгина завыла приближающаяся сирена. Резкий прерывистый звук словно пробудил обитателей скверика, и дама с собачкой бросилась было наутек. Но та же невидимая рука пришельца легко сдернула приближающуюся пожарную машину с дороги. Та, еще прибавив скорости и протаранив кусты, завывая сиреной и громыхая тяжелым железным телом, кубарем прокатилась по скверу, споткнувшись о фонарный столб еще в самом его начале. Огромная красная машина буквально смела и профессора, и чудаковатого южанина в зеленом костюме, и даму с собачкой, и девчонок-болтушек…
Андрей остался один. Один на один с этой тварью. В прищуренных глазах Соломатина холодным диким блеском сверкнула ненависть.
– Эй ты, урод, подойди сюда! – презрительно крикнул парень.
Пришельца не нужно было просить дважды. Загдир легко встал, потянул плечи, словно осваиваясь в новом теле, и не спеша двинулся прямо через клумбу к Андрею. И лишь перешагивая через бездыханное тело рыжего мужчины, Зак заметил, чьё обличие он принял при трансформации. Его чувство прекрасного было жестоко поругано, и потому на лице появилась неярко выраженная, но вполне очевидная гримаса отвращения. Пришельцу не было нужды приближаться, чтобы убить Андрея, он лишь инстинктивно захотел показать свое искреннее расположение к этому смелому маленькому человеку. Но не более того.
– Хорошо, приятель, я уже здесь, – спокойно сказал Загдир издалека, но не повышая голоса.
В этот момент уже обезумевший от ярости Андрей волком прыгнул вперед навстречу врагу. Где-то в вышине послышался мерный гул – к Воробьевым от «Лужи» приближался вертолет. Пришелец дернул рукой, и, словно поймав комара в воздухе, бросил «вертушку» на землю. Машина стремительно пронеслась прямо над головой Андрюхи, едва не задев его рубящими воздух лопастями, и, рухнув метрах в пятидесяти, взорвалась, поднимая к небу густые клубы черного дыма. Соломатина оглушило взрывной волной, он споткнулся и нелепо растянулся прямо под ногами пришельца.
Загдир же, казалось, мало интересовался происходящим. Заметив под своими ногами лежащую в траве красивую железную авторучку, он поднял её. Это была ручка Николая Ивановича. Он поднял ее, полюбовался и вставил в нагрудный карман пиджака. Слегка «зарябил» и тут же принял образ профессора. И вот уже новоиспеченный «Николай Иванович» вырвал из клумбы тот самый злополучный кол и наотмашь ударил по голове начавшего было подниматься с земли Соломатина.
– Андрей!!! – эхом разнесся по скверу девичий крик. Это была Машка.
Она бежала к Андрею… Что могла сделать эта маленькая хрупкая девчонка? Слезы блестели на её щеках, а белое с золотом платье делало ее похожей на добрую сказочную фею.
Загдир молча посмотрел на девушку, и какая-то тупая усталость вдруг навалилась на него. Он отвернулся, чертыхнулся на своем темном языке и побрел в сторону реку.
Новейший прибор, датчик связанного разума, молчал, оставляя «проводника» в неведении, что делать дальше…
Глава 6
Пришелец шел не спеша, не обращая внимания на визжащих, бегающих людей. Он подошел к обрыву смотровой площадки и с интересом посмотрел на панораму Москвы. Сколько лет его не было…
Впервые он прилетел сюда в далеком 1547 году. Тогда в июне он стоял здесь с русским царем Иваном IV Грозным, наблюдая, как горит Москва – это был великий московский пожар. Царь Иван считал себя виновным в происходящем бедствии, а Загдир не стал его переубеждать. Какая разница, что думал этот человек, решил тогда «проводник». Дело было сделано, и вернуть ничего было нельзя. Народные бунты, начавшиеся сразу после огромного пожара 21 июня, требовали расправы над царской родней. По Москве поползли слухи, будто город спалили колдовством, а виной всему была ближайшая царская родня – Глинские. Однако, как только опасность миновала, царь приказал схватить главных зачинщиков и казнить.
Второй раз Зак сжег Москву в 1812 году. В то время была война, и все списали на французов. Руководство, которому напрямую подчинялся «проводник», считало, что если нет возможности точно определить источник «связанного разума», значит, нужно бы освободить это «опасное место» от людей. Пускай живут где-нибудь еще. Здесь же уже второй раз сработал датчик превышения фона «связи». Но оба раза везло. Спалив столицу лишь частично и запросив у шефа повторное сканирование, сигнал пропадал. То ли тогда помогли полумеры, то ли это были случайные непродолжительные флуктуации фона, неизвестно. Однако, отправившись домой и вдоволь наслушавшись споров и различных мнений насчет правильности своих действий, Зак неизменно получил непродолжительный отпуск и благодарность лично от начальника «Инспекции» за хороший результат. Результат всегда был решающим и исчерпывающим ответом любым недоброжелателям. Цивилизация мира Уджа-гаара была прагматична.
Сегодня все обстояло иначе. Великим научным сообществом темного мира был синтезирован новый невиданный доселе прибор как вершина технического воплощения, мощи и разума бесчисленного множества вселенных империи – «Крудак ди 8 Спаситель». В эпицентре его действия концентрация энергии достигала 8-ки по 10-бальной шкале контроля событий.
«Вот и посмотрим, че будет», – прошептал, умышленно кривя губами, Зак и, вежливо пропустив мимо себя какую-то визжащую толстую тетку, пошагал вниз по склону.
Он шел, не оглядываясь и не обращая внимания на суетившихся, кричащих людей. Зак не признавал страдание как сущность, в его мире не принято было обращать внимание на эмоциональную окраску событий. У «них» это было все равно, что подглядывать в замочную скважину – некрасиво. Согласно этикету воспитанный и порядочный «инопланетянин» не должен показывать, что видит ваши эмоции и чувства – они считались запретной и очень личной, интимной частью жизни каждого достойного гражданина империи Уджа.
Здесь же, в этом никчемном мире, было принято выставлять все напоказ, дико орать, размахивать руками, заставлять друг друга улыбаться. Чувства землян не были неприкосновенной собственностью, а были разменной монетой для политиков, проходимцев и негодяев всех мастей.
Зак был в курсе многих вещей, какие происходят на земле, и знания эти ему не нравились. Отвратительные, дикие, ущербные создания, считающие себя если не центром мироздания, то уж его лучшей частью точно, вершиной эволюции. Свое благосостояние они отождествляют не с чем иным, как с вселенским «добром». Ни грамма иронии, тупые никчемные фанатики собственных представлений о мире.
Пришелец, погруженный в свои мысли, незаметно для себя миновал лесистую часть заказника и вывалился на залитую солнцем набережную. Яркий солнечный свет ударил в глаза.
– Здравствуйте, Николай Иванович, – донеслось откуда-то сбоку, – вы же должны были быть там… – сдавленно, почти шепотом продолжил какой-то незнакомый юнец, указывая пальцем туда, где еще недавно красовалась высотка МГУ.
– Прочь с дороги, тупой ублюдок, – спокойно резюмировал Зак, вырванный из своих размышлений. Он догадался, что мальчонка узнал в нем профессора, но вступать в разговор не хотелось. У него на родине считалось нормой называть все своими именами, и это не было оскорблением, а то, что дикие обитатели этой планеты погрязли в лицемерии, не его дело.
Мальчонка ошеломленно открыл рот и отступил в сторону, пропуская профессора. Инопланетянин же, отвесив небольшой поклон в благодарность, не заставил себя ждать и двинулся к воде. Москва-река была как всегда спокойна и чиста. «Чистая» в понимании инопланетянина значило «постоянно обновляемая». Не нетронутая, как считалось в этих ущербных местах, а именно вечно обновляемая и непрерывно рождающая сама себя стихия. Это всегда успокаивало и повергало в смиренный трепет чувства пришельца. Каждый раз, приходя в этот мир, Зак шел к реке, его манила темная бегущая вода. Тянула и манила к себе…
Не спеша, наслаждаясь каждым мгновением, томно закатив глаза, пришелец погрузился в мутную бегущую материю. Квадриллионы атомов воды кружили и перемешивались с другими в бесчисленные дециллионы, создавали вигинтиллионы стаек и журчали, обтекая тело «профессора». Он чувствовал все их, он мог контролировать их движение, но не делал этого.
В эти минуты он становился самой рекой, своенравной и великой сущностью, чувствовал своим обнаженным телом каждый изгиб берега, каждую ложбинку на дне, каждую плывущую щепку и травинку. Где-то в глубоких недрах земли зарождалась его жизнь, собирались и ждали своего часа мельчайшие крупинки воды. Они прорывались через толщу земли и устремлялись вдаль, туда, откуда и пришли – в бесконечность. Сознание пришельца разлилось нескончаемой чередой блужданий и пузырьков.
Река была словно огромный живой организм, сообщающийся со всем мирозданием каждой своей клеточкой. Зак доверил ей себя, как дитя доверяет себя своей матери. Слился с ней. Добежал с ней до самого устья, к морю, где восторг внезапного расширения пространства пронзил и наполнил каждую клеточку его тела ликованием. Моря и океаны хлынули в открытую душу и заполнили её своим спокойствием и величием. Потом он поднимался к облакам, где парил в вышине над землей, упиваясь легкостью и свободой. И потом долго, будто сложив крылья, безмятежно падал вниз туманом и дождем.
Зак недвижно стоял на дне реки, в самой середине её русла, лицом к потоку. Глаза его были закрыты, руки раскинуты, голова плетью упала назад. Казалось, он превратился в зацепившуюся за дно корягу. В этот момент что-то маленькое, холодное и скользкое коснулось его щеки. Милое, безобидное создание, трепеща хвостиком, чтобы удержаться на месте, хлопало рядом своими крохотными губками. Оно с интересом смотрело на пришельца широко открытыми, доверчивыми глазами. Зак вышел из оцепенения и почувствовал безграничную нежность. Жизнь в её неповторимых красках пробивалась наружу. Она была рядом, ждала его там, на берегу, была вчера и хотела быть завтра. Нужно было возвращаться на работу. Чуть дрогнув телом, «профессор» не спеша двинулся вверх. Ему не нужно было нащупывать дно, он знал каждый камешек и бугорок, он чувствовал весь мир, не касаясь его, и потому шел уверенно, ступая легко и мягко.
Когда голова «профессора» показалась из воды, на берегу встрепенулась сидевшая поджав под себя ноги девчушка. Лицо её было красным и заплаканным. Это была Мария Рукавишникова. Она бежала изо всех сил, стараясь успеть за пришельцем, падала, сбивая до крови коленки о сучья и корни деревьев, но прибежала сюда лишь когда тот уже был под водой. Знакомый парень из соседнего потока рассказал ей, что видел, как её преподаватель Николай Иванович, видимо, сойдя с ума от произошедшего, зашел в Москву-реку и «утопился». На фоне всего ужаса сегодняшнего утра это не казалось чем-то слишком уж странным. Машка не стала ничего объяснять, села на берег и заплакала. Так она просидела часа два с небольшим. Она ждала… Нет, это не была надежда, что все можно исправить. Просто больше она не знала, что делать. Этот ужасный тип, что вселился в тело профессора, был единственной ниточкой, и та буквально канула в воду, будто насмехаясь над обезумевшим сознанием девчонки.
Загдир тихо поднялся на берег, смотря куда-то внутрь себя и не обращая внимания ни на что вокруг. С его синего пиджака свисали водоросли и текла вода. Пройдя всего несколько шагов, он остановился у ног Маши, почти наткнувшись на неё, и поднял глаза. Он стоял, постепенно превращаясь в большую лужу, и молча разглядывал девушку. Она тоже смотрела на него, не решаясь пошевелиться. Слова застряли, запутавшись друг о друга внутри её трепещущего сердца. Заплаканный взгляд был беззащитен и распахнут. Глаза уже высохли от слез, но мука обреченности и вины отражалась на её милом личике.
Люди не умеют плакать вечно, не умеют страдать. Даже боль у них имеет свои границы. Она не может быть больше, чем человек может вынести. Загдир знал это еще со школы, случайно наткнувшись в библиотеке на отчеты исследователей расы землян. Но еще он знал, что эти дикари умеют помнить и могут пронести через всю свою жизнь обет верности и наказать обидчика. Такое странное переплетение качеств еще тогда вызывало у Зака смешанные чувства. Как будто недоделанная работа или неправильно собранный механизм. Конструктор, что собрали вслепую.
Её большие зеленые глаза. Где-то он уже видел их… Да, точно. «Да, эта девчонка, словно та рыбка в реке», – вдруг подумал Зак. Маленькое хрупкое живое существо. Она была прелестна в своей уязвимости и бессилии. Инопланетянин поднял ладонь и коснулся её губ. Маленькое милое существо не испытывало страха. Дикарка была целиком в его власти… На что она надеялась? Это было занятно.
– Привет, житель земли. Как дела? – нарушив тишину, спросил Зак, выговаривая слова сообразно с местными правилами общения.
Глава 7
Мгновение спустя Мария резким хлестким движением рубанула обратной стороной ладони по руке пришельца, отбрасывая от себя ненавистные щупальца этого мерзкого существа.
– Кто ты такой, тварь? – Маруся кипела ненавистью. Её тело охватила дрожь, мир вокруг перестал для нее существовать. Сейчас были только он и она. Она вскочила на ноги, и, изо всех сил толкнув двумя руками в грудь пришельца, ударила его носком изящного фиолетового ботинка между ног.
– Как тебе живется в нашем теле, ублюдок? – крикнула она в бешенстве. Однако нужного эффекта это не произвело. Загдир немного качнулся, скорее от неожиданности, чем от удара, и шумно втянул ноздрями воздух. Казалось, ему было даже приятно.
– Бестолковое земное животное, у нас есть малость времени, так что потрудитесь изложить Ваше дело ко мне, – слегка, даже как бы по-великосветски и совершенно спокойно проговорил Зак.
За спиной у Марии кто-то кашлянул, пробуя голос, и тихо так спросил:
– А че это вы тут делаете? – это был тот самый рыжий паренек с соседнего потока, знакомый Маше. Его звали Леша Прохоров, он был худощав, имел смешное веснушчатое лицо и взъерошенные волосы, а закатанные по локоть рукава дополняли слегка нелепый внешний вид. Сходство с известным персонажем старого кинематографа сделало свое дело, и эта фраза прилепилась к нему по жизни.
Маруся повернула голову назад, пытаясь при этом осознать, что мир вокруг продолжает жить своей жизнью, заботами и делами. Жизнь в её сути не обращает внимания на потери и боль, она легко перешагивает через упавших и беззаботно шлепает в розовую, наполненную надеждами и наивными мечтами даль.
В этот момент инопланетянин стремительным движением схватил парнишку двумя руками, словно бревно, и, отшагнув назад, стал раскручивать его, словно спортивный снаряд. Лешка судорожно заорал:
– Вы что, Николай Ива… но… вич? Отпустите!
Но «Николай Иванович» только еще быстрее закрутил беднягу и картинно, как на спортивных состязаниях, швырнул Леху в реку, сделал еще один оборот, как будто не может сразу остановиться, и, приставив ладонь козырьком над глазами, посмотрел ему вслед. Леша пулей пронесся метров двадцать прямо над водой и, закувыркавшись с большим количеством брызг, наконец, приводнился.
– Низко пошел, к дождю наверно, – скривив лицо, усмехнулся Зак, – ну так о чем Вы, милая, говорили?
К счастью, Леха плавать умел, однако плыл к берегу тяжело, и даже в какой-то момент Маше показалось, что он тонет, и она бросилась в воду помочь ему, оставив пришельца одного на берегу. Тот же спокойно, почти без интереса наблюдал за происходящим, усевшись на траву. Наконец, когда они выбрались-таки на берег, рыжий мальчик чертыхнулся, поблагодарил Марию и боком, нервно оглядываясь на «профессора», поковылял в направлении деревьев, чтобы поскорее скрыться из виду.
Несмотря на всю тяжесть ситуации, Мария Рукавишникова где-то в глубине души оценила «юмор» инопланетянина. Она сама всегда была не прочь повеселиться и даже участвовала в команде КВН еще в школе. Здесь же в Москве, поступив в университет, часто скучала по старой, шумной, веселой компании и подумывала найти похожую «движуху».
Маруся как-то непроизвольно успокоилась и присела рядом с чужаком, понимая, что иных шансов поговорить по душам нет. Её мокрое белое платье было измазано илом, но золотистые цветы по окружности и краям рукавов все равно ярко и красиво переливались в уже почти полуденном московском солнце. Было тепло, и тем не менее, Маша обхватила себя в охапку и свернулась клубком, чтобы быстрее согреться.
Подсознательно понимая, что существо, признающее ценность «прикола» по жизни, не может быть сильно уж плохим, а возможно и не может быть таковым вообще, Маруся стала слегка коситься на Зака, разглядывая новоиспеченного «профессора».