Сибирские перекрестки

– Хорошо-то как у вас! – не удержался он от похвалы.

– Да так себе, – равнодушно произнес кухарь и глянул на него неопределенным взглядом.

Леонид Григорьевич повернулся и затрусил назад к заезжей избе. Там уже во всю суетились его сотрудники, готовя обед и раскидывая временный походный стан.

Потапка тоже зашел в заезжую избу, кинул свой спальник на семейные нары.

К обеду, освободившись от дел, все рассыпались по стану, с интересом осматривая его простой и ухоженный бытовой уют.

Потапка же сходил и осмотрел баньку, о которой восхищенно отозвался Леонид Григорьевич. Подошел к камеральному сарайчику, в котором на полках лежало множество образцов, несколько раз поднял и положил на место штангу, сделанную их двух чурбаков с вбитым в них ломом. Увидев большую палатку с остроконечным верхом, заглянул и туда. В палатке стояли нары, разбитая печурка, сделанная из железной бочки, кругом было грязно, сыро, пахло плесенью и давно заброшенным жильем.

Леонид Григорьевич, обегав все строения стана геологической партии, вернулся назад.

– Ребята, обедаем и идем на канавы! – выдохнул он, плюхнувшись на лавочку.

– Да жарища же, Леонид Григорьевич! – воскликнул Потапка, удивленный непоседливостью старичка-начальника, как он мысленно называл его.

– Ничего, ничего! Отдохнем и наверх!.. Вы же сами кричали, что все в движении, в тренировке! Это должны понимать! И ты тоже! – ткнул он пальцем в Потапку.

– Как, понравилось здесь? – подошел к ним кухарь, полуголый, в одних штанах и ботинках на босу ногу.

– Хорошо! Все хорошо! Такая прелесть!.. Мы сейчас попьем чайку и сходим посмотрим выработки. Чайку с нами не хотите?

– Спасибо! Я ухожу в поселок. Вернусь к вечеру… А старший геолог-то с женой приедет нескоро. Дня через два, не раньше, – зачем-то повторил кухарь про своего начальника.

– Мы не дождемся его, – глянул на него Леонид Григорьевич. – Завтра уедем. Некогда – дела! Какой еще крюк надо сделать, по трем месторождениям!..

Кухарь ничего не сказал, повернулся и пошел к своей половине барака. Вслед за ним побежал его шустрый песик, еще щенок, глупый, ласкающийся ко всем. Виляя загнутым вверх хвостом и игриво перебирая задними лапами, он на ходу хватанул зубами черного котенка, лениво развалившегося на завалинке барака. Котенок обидчиво мяукнул, прыгнул за угол. Оттуда он выскочил уже вместе со своей мамашей, большой и сердитой. Увидев глупого щенка, она опустила поднятый воинственно хвост, равнодушно отвернулась от него и снова скрылась за углом.

Вскоре кухарь уехал, оседлав старенький велосипед, покатил под гору по наезженной колее и сразу же скрылся за высоким кустарником, обложившим густыми зарослями с обеих сторон дорогу.

После обеда Леонид Григорьевич и Потапка двинулись маршрутом на канавы, которые пробили рабочие геологической партии на самой вершине горы Верблюд, в седловине между его горбами, как было обозначено на карте. Перепад высот небольшой, всего пятьсот метров. Однако подъем сразу же от стана был крутой. Под ногами поминутно соскальзывала вниз хрупкая плоская щебенка. Тропа, торенная работягами, сразу же взяла круто, в лоб, по склону прямо вверх. С непривычки, без тренировки, дыхание у Потапки пресеклось, он задохнулся и встал, не в силах сделать, казалось, и шага дальше вверх.

– Леонид Григорьевич, погоди! – прохрипел он, ухватившись руками за кусты, чтобы не упасть, настолько кружилась у него голова и мелькали в глазах искорки от бешено пульсирующей в висках крови.

– Ну, отдохнем, отдохнем! – остановился начальник, оглядел склон горы под ногами, по привычке отмечая породы.

Отдохнув, они двинулись дальше вверх. Подъем, отдых, подъем… Через некоторое время тропу пересекал под углом профиль[2] с затесами на осинах и березах. И они пошли по нему, определив, что он должен вывести их куда надо. Вышли на маленькую терраску. Здесь подул освежающий ветерок снизу из далекого лога. Потапка почувствовал на лице его прохладу, сгоняющую горячий пот, крупными каплями скатывающийся по лицу, но в то же мгновение отскочил в сторону с нечленораздельным вскриком: «А-аа!»… Толстая, в руку толщиной, черная длинная палка, на которую он чуть было не наступил, вдруг зашевелилась, выскользнула из-под самых его ног и, бесшумно, грациозно скользя, заструилась в траве, исчезая в кустах.

– Что случилось?! – крикнул Леонид Григорьевич, подбегая к нему.

Потапка, бледный, молча показал глазами на кусты, на исчезающий там черный хвост змеи.

– Да это же полоз! – рассмеялся начальник. – Безобидней создания не найти!

– Все равно змея! Вот гад!.. Смотри – вон еще! – снова завопил Потапка. – Гадюка!

– Да, это гадюка! – подтвердил начальник, заметив маленькую, с красивой пестрой расцветкой змею со стреловидной головой. – Осторожно, пускай уходит!..

– Ух! Не переношу гадов еще с детства!..

– Ладно, пошли. Только будь внимательней. Главное – не наступить на них…

Дальше с терраски пошли вверх без тропы, где-то потеряв ее на склоне. Искать ее не стали. Изредка Леонид Григорьевич, сдирая кору молотком, делал на деревьях затесы, чтобы по ним найти обратный путь. Еще через час подъема вышли на основную вершину горы Верблюд. Здесь было открытое место, что-то похожее на высокогорный луг своей разнотравной красотой и цветов, от которой у Потапки захватило дыхание. Лысая вершина Верблюда, с альпийскими луговыми травами, окаймлялась ниже низкорослыми зарослями стланика[3], а еще ниже полыхало гигантскими волнами зелени беспокойное море тайги, с гребешками курумников[4] и скальных выходов, застывших миллионы лет назад в титаническом порыве гармошкой коробящейся молодой земной коры.

– Потапка, осторожней, здесь много змей! – предупреждая, крикнул ему Леонид Григорьевич.

Потапка настороженно оглянулся и тут же заметил снова две черные ленты, испуганно уползающие в сторону, а совсем рядом серую, с узором древних тканых ковров азиатов, ромбиками, квадратиками и с вьющейся вдоль тела зигзагообразной полосы, которая притягивала, останавливала взгляд, заставляя забывать обо всем другом.

Он инстинктивно подобрался, удобнее перехватил в руках длинную ручку геологического молотка, готовый ответить ударом на возможный выпад неприятного ползучего гада. Однако предосторожности были напрасны. Обитатели этого красивого высокогорного луга не меньше человека боялись за свою жизнь.

Леонид Григорьевич и Потапка, окинув взглядом тайгу, простиравшуюся внизу, пошли к другой вершине – Верблюжьей, искать разведочные канавы, которые протянулись длинными линиями на карте разведки геологической партии. В седловине между горбами Верблюжьей буйно взметнулось высокотравье, кусты, палило солнце, было безветренно, душно, лезла и липла к лицу паутина, было много камней и ям курумника, поросших травой, невидимых и коварных.

Они прошли седловину, наткнулись на старые каркасы от палаток. Здесь когда-то стояли лагерем работяги, пробивали канавы в знойные и дождливые весенние, летние и осенние дни. За останками стана начинались канавы. Давно, лет пять назад, пробитые стенки их разрушились. Они заросли, обвалились, щебенка и камень разрушились под ветром, солнцем и морозом. По отвалам щебня и камней, выброшенных взрывами, и дну канав, зачищенных лопатами, поползли во все стороны гадюки.

Потапка с опаской издали смотрел на канавы. Глядя на начальника, как тот, не обращая ни на что внимания, стал копаться в канавах, отбирать образцы, осматривать стенки канав, что-то записывать в пякитажку, Потапка тоже спустился к нему в канаву.

Длинными рубцами прорезали канавы склоны, седловины и горы…

Но поиски Леонида Григорьевича ничего не дали. Кварцевых жил, или, точнее, кварцевых жил с включениями касситерита[5] – темно-коричневого цвета минерала, частого спутника кварцевых жил, кристаллизовавшихся когда-то, сотни миллионов лет назад, из магматических источников, он не нашел.

– Пошли назад! – обескураженный, махнул он рукой.

В стан они вернулись еще засветло. Сходили к бане, разделись, осмотрели вещи и себя, сняли несколько клещей. Затем, обливаясь водой из тазиков и ведер, смыли пот и усталость от маршрута, вернулись к своим, в заезжую избу.

Начало темнеть, быстро и рано, несмотря на середину лета. Сказывалась широта южного Сихотэ-Алиня, который в вечерних сумерках и в таежной дымке казался темно-синим и громадным, бесконечным, как небо, которое он рвал неровными вершинами своих хребтов. В тайге становилось тихо и в то же время грустно и чего-то жаль. Наверно, вот этого бродячего мига расслабленности. А может быть, простоты быта жителей этого укромного уголка тайги, запахов и чувств, которые, казалось, все еще присутствовали в каждой убогой полочке, прибитой к бревенчатой стенке, прокуренных папиросами семейных полатях, грязном, никогда не мытом полу и железной бочке в углу с тухлой водой, истертых ступенек невысокого крылечка и истоптанных завалинках, обшарпанных, и вытертой до черноты плечами притолоки дверей. Спокойствие и простота мира этого, жизни и чувства. Убогость и гармония с окружающим многообразием цветов, запахов, звуков, тревожных, непонятных, далеких.

Вернулся уже в сумерках Сергей, уходивший на рыбалку к речушке вниз по логу. Вернулся он пустой, но довольный. Речушка, пробираясь сквозь чащобу зарослей кустов и завалов, создала свой мирок роскошных тенистых и сырых, сумрачно-сказочных, запутанных туннелей и чертогов, то светлых, озаренных красноватым заходящим солнцем, то темных, пугающих своей таинственностью… Сергей проболтался на речушке, закидывая удочку с мушкой в ямки, в которых должен быть хариус… Он прошел вниз по течению с километр, но поклевки не было. И он, смотав удочку, вернулся обратно в стан.

– Нема дел, Леонид Григорьевич, – буркнул он, вваливаясь в заезжую. – Хоть бы одна поклевка!.. Вот стерва!..

– И не должна! – воскликнул начальник. – Ты хотя бы спросил меня или кухаря! Кстати, где он? Не вернулся еще?.. Ну да ладно, это его дело. Но вот он сказал, что рыба в ручье вывелась. Неизвестно, почему, но нет ее. Надо далеко спускаться, километров за двадцать по реке, чтобы выйти на хорошие места…

– Что же мне-то не сказал? – обиделся Сергей.

– Извини, Сергей, не успел как-то! Да и не подумал, что тебя без нас понесет на рыбалку!..

Издалека, со стороны дороги, уходящей вниз по логу, донеслись звуки какой-то музыки…

Вспомнив, что кухарь уехал с карманным приемником, поняли, что это он.

– Кухарь едет! – с иронией произнес Сергей. – Комаров отпугивает…

– А может, тигров! – в тон ему подхватил Потапка.

Голос карманного приемника приближался, усиливался, и наконец, из-за густого кустарника показался кухарь, закутанный с головой в энцефалитку от комаров и усиливающегося к ночи гнуса.

Он вел, как под уздцы, свой велосипед. На боку у него висел приемник, заливаясь совсем уж не терпимой для местной фауны голосисто-крикливой музыкой. О чем-то визжала певица на непонятном языке, ей вторила флейта, расталкивая всех, врывался саксофон, изредка что-то бухало, вклинивалось из электронных, парализующих утроб…

Кухарь, видимо, выпил и был доволен жизнью. Это было заметно по блестевшим из-под капюшона энцефалитки глазам и торчавшему носу.

– Ну, как там, в поселке? – вежливо поинтересовался Леонид Григорьевич.

– Нормально! – весело откликнулся кухарь, ставя у стенки избы велосипед и откидывая с головы капюшон.

Да, было видно, что там он принял норму и теперь может жить какое-то время с этой нормой здесь.

Он повернулся и ушел на свою половину. Вскоре он затих там.

Геологи поужинали, приготовили спальники к ночлегу.

Потапка затащил свою раскладушку в избу, вытряхнул из чехла спальник, раскинул его на раскладушке, с удовольствием растянулся на нем, почувствовав томительную, тягучую усталость во всем теле, истомой охватившую его.

– Ох, как хорошо-то!.. Леонид Григорьевич, а вы на Кольском бывали? – спросил он начальника, зная слабость того пускаться в длинные речистые воспоминания, конца которым может и не быть. Разве что усталость закроет ему рот, порой оборвав на полуслове…

– А как же! Но лучше расскажу вам, как ходил маршрутами по Тянь-Шаню! Я и докторскую диссертацию готовил по нему… Край ох какой край! – воскликнул он и на некоторое время даже замолчал, вспомнив горный массив, много лет назад восхитивший его. – На лошадях ходили! В маршруты закидывались по горным тропам… Это вам не равнина!.. А то, бывало, козла забьешь! В те времена ничего, можно было. Дичи хватало, а с продовольствием не всегда выезжали… И все верхом, все на лошадях… Вертолет в редкость был!

– А докторскую делали тоже по Тянь-Шаню? – спросил Сергей, поднаторевший в научной терминологии, и не прочь был иногда задать вопрос с важным видом солидного мыслителя.

– Не-ет, этого мало! – ответил Леонид Григорьевич. – Захватил Приморье, все его коренные месторождения, и был старый материал по Якутии… Здоровье тогда сильно подорвал… Вот не представляешь! Все шел, шел в гору, на ту вершину, а после расплата за напряжение! Как-то сразу сдал… Только через год начал силы восстанавливать…

За окнами избы совсем стемнело. Потапка зажег свечку, поставил ее на полочку рядом с раскладушкой, залез в спальный мешок. Леонид Григорьевич и Сергей тоже забрались в широкие теплые ватные мешки, поворочавшись, удобно устроились на большом семейном топчане.

– Я всю жизнь мечтал о простой бабе, такой – сиськи и задница… И больше ничего… Но всю жизнь мне не везло, – с чего-то на ночь вдруг вспомнил начальник, видимо, его что-то достало или он хотел чем-то поделиться с Потапкой.

Он саркастически усмехнулся.

– Первая жена была учительницей, с таким экзальтированным характером… Вымотала… Расстались с облегчением, устав друг от друга…

Он замолчал… А вскоре рядом с ним, где расположился Потапка, послышалось тихое посапывание, затем храп… Очевидно, это сказалось на рассказчике, так как Леонид Григорьевич быстро умолк и тоже тихо засопел, равномерно пуская легкие вздохи. Дольше всех не мог заснуть Сергей. Он ворочался. Несколько раз вставал и выходил во двор, с дуру надувшись на ночь чаю, который, возбудив его, давил сон и гнал его прочь.

На дворе совсем стало темно, на ночном небе высыпало множество звезд. Затем из-за хребта Сихотэ-Алиня выплыла огромная луна и с любопытством заглянула в темный таежный лог, разглядывая стан геологов, погрузившийся в спокойный сон природной гармонии.

Рано утром, на следующий день они покинули стан и двинулись в направлении на горный массив, который венчала вершина горы Снежной. С одного из ее склонов брала свое начало река Уссури – самая крупная река Приморья.

Машина пошла вверх по ручью Уссури. Медленно, иногда быстро, но все время вверх и вверх. Пересекаем его один раз, затем снова и снова. Ручей несется по колее, перебирая гравий, чистый, девственный. Вот проходит машина, и тут же мутные струи рассасываются, и чистота, снова чистота, только след колеи, впечатанной в твердую землю, да срубленные деревья, валяющиеся в редких густых подлесках, говорят о вечном движении человека, его бремени для земли.

Леонид Григорьевич изредка достает из полевой сумки карту, двухтысячную, сверяется по приметам рельефа и снова сует ее в полевую сумку.

Проехали поселок Нижний. В нем сейчас стоит взвод солдат из строительного батальона. На длинном бараке, на прибитой доске, надпись: «Солдатская изба»… С юмором, просто и лаконично…

Мы подвернули в широкий колхозный двор, в котором разместился взвод со всем своим транспортным хозяйством и двумя балками для офицеров. На окнах балков, чистеньких, опрятных, висят занавески.

На крыльце «Солдатской избы» стояли три молодых солдата, голые до пояса, загорелые.

– Это Нижний, ребята? – крикнул Митька, высунувшись из кабинки.

– Какой Нижний? – спросил один из солдат, подходя к машине.

Черные, ежиком стриженные, волосы и лицо типичного кавказца.

Следом за ним подошел другой – широколицый, с узкими щелками глаз, желтовато-медной кожей, кривоногий и гладкий: типичный калмык или другой монгольской крови.

– Нижний, поселок где-то здесь поблизости должен быть! – крикнул Леонид Григорьевич с другой стороны кабинки. – А может, это Нижний? Вот этот, где вы стоите…

Солдаты неопределенно пожали плечами.

– Моя не знает, – буркнул калмык.

– Да ладно, сами разберемся, – сказал Леонид Григорьевич. – Поехали…

– Пока, ребята! – крикнул Митька солдатам.

Машина развернулась на колхозном дворе и запылила из поселка.

– Это и есть Нижний, – пробурчал Леонид Григорьевич. – Солдаты живут здесь и сами не знают, где живут…

– Да-а, – согласился Митька. – Солдату это и не нужно знать… Лишнее знание. Солдат спит – служба идет! – хмыкнул он.

Километра через три машина выскочила к баракам, как они были обозначены на карте, хотя это были остатки обогатительной фабрики, на которой старатели мыли руду, добывая ее в Турмалиновом, под горой Снежной. Уступами, с горы, спускались столы для промывки, точнее, то, что от них осталось: остовы железобетонных оснований с ржавыми ребрами крепежной арматуры, каких-то обрывков и обломков резиновых и металлических труб, досок с гвоздями, оборванных бродячими вандалами со стен перекрытий, все покорежено, переломано и перебито.

Проехали остатки обогатиловки и наконец поднялись до самого верховья ручья Уссури. Здесь, под Снежной, встали на хорошей, пятачком, поляне, рядом с ручейком, гремящим днем и ночью. Поставили две палатки, выгрузили из машины столы и стулья, все остальное.

Наутро в логу выпала роса. Встали поздно, надеясь переждать сырость утра и потом уже идти маршрутом на Снежную. Позавтракали и двинулись по берегу ручья Уссури, вверх по логу, втроем: начальник, Потапка и Сергей… Митька остался в лагере с машиной… Прошли остатки отвала породы от выработки геологоразведки… Углубились в лес и пошли по сырому густому лесу вдоль ручья. Тропа, сначала едва заметная, вытопталась и повела прямо вверх, на одну из седловин Снежной. Склон, забирая все круче и круче вверх, повел за собой тропу. Стало тяжело идти. С непривычки садилось дыхание. Они останавливались передохнуть, окидывали взглядом окрестности, затем поднимались дальше по суживающейся и пригибающей их к земле звериной тропе, как догадались они.

На седловину они вышли, уже прилично взмокнув. Открытая, продуваемая ветром седловина освежила взмокших от пота и усталости людей.

Леонид Григорьевич скинул рюкзак у разведочной канавы, тянущейся по хребту, бросил на землю молоток, стянул энцефалитку, разделся догола, осмотрел себя, поймал двух клещей.

– Ребята, раздевайтесь! Клещи!..

Геологи, раздевшись догола, сняли с себя клещей, оделись и пошли по канаве, выискивая образцы с кварцевыми жилами.

– Во какая жила, Леонид Григорьевич! Смотрите! – крикнул Сергей, показывая на большой камень с кварцевой жилой, секущей его неровной чертой.

– Отколите от него образец, – попросил Леонид Григорьевич. – Вот этот пойдет на ЭПР[6], а тот – на анализ состава…

Осматривая канавы, они медленно двинулись к вершине Снежной по широкой канаве, вырытой ножом бульдозера, похожей на дорогу, по склонам горы, пересекающей жилы. Эти разведочные канавы вспаханной полосой тянулись на многие километры.

Леонид Григорьевич осмотрел в бинокль огромную лощину, разделяющую Снежную почти что пополам, тоненькой черточкой тянущуюся по другую сторону лощины дорогу, далекие хребты Сихотэ-Алиня, маячившие в синей дымке расплывчатыми миражами, туманными, загадочными, непонятными. От этого вида сердце сжалось у него, захлестнуло тоской по чему-то далекому, ушедшему… В памяти всплыли первые впечатления о встрече с тайгой, горами. То было на первой его летней геологической практике в Восточных Саянах. Лето он провел, как хмельной. В институт вернулся с бесповоротным убеждением, что только геология заполнит его и не оставит ничему иному места в его жизни. Хмель очень скоро выветрился, а взамен пришло спокойное, уверенное и теплое чувство любви к своей работе. С тех пор прошло более двадцати лет, но и до сих пор он относится к ней с прежней юношеской любовью, такой же открытой и чистой.

Он опустил бинокль, сунул его в чехол, оглянулся к своим сотрудникам.

– Идемте, ребята. Дальше войдем в жилу – и все будет ясно. Вот еще хорошая жилка! Смотрите, здесь вкрапления касситерита. Вот, Сергей, смотри, коричневые кристаллы…

– И только? – удивился тот.

– Ну-у, это же высокое содержание! – рассмеялся начальник. – Мощность жил здесь неважная. Поэтому такие жилы отдают старателям. Во-он видите, – показал он рукой вдаль. – Склон горы срезан! Артель старателей сорвала наклонную жилу…

– И с другой стороны тоже склон срезан и отвал рядом, – вставил Потапка, разглядывавший в этот момент в бинокль гору.

– Тоже их работа, – добавил начальник. – Жилу порезала река. И старатели выбрали ее с обеих сторон… Идемте дальше. Нам еще много нужно осмотреть…

Геологи двинулись далее вдоль канавы, которая поползла круто по склону, вышли наверх плоскогорья и пошли по нему, вихляя по рельефу…

На привал они остановились в лощине, режущей в самом верху пополам Снежную, с вытекающим ключом из круто падающего склона, поросшего кустами. Вокруг ключа качались редкие красивые головки саранок – толстые, сочные.

Они разожгли небольшой костерок, вскипятили чай, перекусили тушенкой.

После привала они вышли на вершину, уходящую гребнем вниз в седловину. Отсюда открылся величественный вид на сопки и увалы, с ручьями, за много лет прогрызшими глубокими руслами морщинистую кожу земли.

Леонид Григорьевич и Потапка снова осмотрели в бинокли сопки и тайгу.

– Во-он Облачная! – повел биноклем Потапка в сторону.

– Да, сердце Сихотэ-Алиня! – согласился начальник. – А вон посмотри-ка, что-то виднеется там, – перевел он бинокль на лощину. – Вон там – слева от высыпки…[7] Видишь, что-то белеет в чаще деревьев…

– Хм! Просто береза!

– Рысь, – сказал Потапка. – Вон белеет ее брюхо…

– Ну, ты даешь! – хмыкнул Сергей.

– Я же не слепой.

– Леонид Григорьевич, глянь в трубу, что там такое, – толкнул в плечо Сергей начальника.

Начальник достал из рюкзака подзорную трубу, навел ее на таинственный предмет на березе, пригляделся.

– Кора, – флегматично буркнул он.

– Иди ты! – возмутился Сергей.

– А ты что хотел, чтобы сундук был с золотом? – засмеялся Потапка.

– Пираты спрятали, а море вымыло, – спокойно сказал начальник, поддержав его игру.

Сергей ошарашенно посмотрел на него.

– Ты что, перегрелся на крутяке? Залей радиатор!.. Здесь тайга, а ты – море! До моря сотня верст!..

– А здесь океан когда-то был, – не сдавался Потапка.

– Когда?! Миллион лет назад! Знаешь, какие пираты тогда были, а?

Потапка промолчал с видом глубоко уверенного в чем-то человека, которому открылась какая-то единая тайна, одна, последняя на всех.

Они собрались и повернули назад. В стан вернулись под вечер, когда солнце уже скрылось за горами.

На следующий день они обошли маршрутом карьеры, взяли образцы, осмотрели стенки, срезанные старателями. Жилы кварца оказались здесь мощные, с большим содержанием коричневых кристаллов касситерита.

Вечером собрались в обратный путь, а утром следующего дня снялись и поехали на другое месторождение, в верховьях по долине Холодного ручья.

На обратном пути осмотрели остатки обогатиловки, затем покатили прежними дорогами и выскочили на хорошо укатанное шоссе, что пролегло около Нижнего. В запале они сначала проскочили мимо поворота в Холодный ключ, затем, вернувшись назад, поехали вверх по ключу, страшно изуродованной долине ключа. Здесь прошел леспромхоз! Точнее, не прошел, а двигался вверх по долине, вырубая по склонам древесину. Вид долины был ужасен…

Машина шла по дороге, переваливаясь с боку на бок, как зажиревшая домашняя утка. В кузове кидало всех из стороны в сторону.

Сергей и Потапка беспрерывно кланялись то взад, то вперед, делали интенсивные наклоны, словно на разминке в спортивном зале, подпрыгивали, как будто какой-то всесильный и чудаковатый волшебник, издеваясь над ними, слабыми и немощными, устроил им пляску под стать себе, своему миру, силе и жестокости.

Машина же все шла и шла вверх, отмеривая километры, а долина не меняла вида. Казалось, не было конца этой долины, исполосованной тракторами, пилами и топорами.

Через полчаса езды по долине у Леонида Григорьевича появилось сомнение – правильно ли они едут.

Леспромхоз, разорив долину, заодно стер с лица земли и дорогу, которая шла левым бортом долины, прижимаясь к круто падающему склону хребта, а вместо нее – по правому борту долины, пролегла новая уже сильно разбитая лесовозами дорога.

По ней-то они и пробирались.

И это сильно смущало Леонида Григорьевича.

– Давай повернем назад, – велел он Митьке. – Не туда врезались, – пробормотал он, всматриваясь в карту и все еще никак не понимая, где же они сейчас находятся.