Между Тенью и Фарфором
- -
- 100%
- +
– Не знал, что ты увлекаешься зороастризмом, – Василий отхлебнул пенный напиток и удовлетворенно кивнул – отменное пиво! – Давно это у тебя?
– Говоришь, как про болячку. Но нет, недавно. И не бери в голову: я так болтнул, для пущего эффекта. А на самом деле шут их знает, как они одеваются, зороастрийцы эти.
– Чего тебе пулять в меня эффектами? Я ж не влюбленная барышня.
– За что и выпьем, друг Василий.
Тоха одним глотком осушил бокал и заказал еще. Однако Шумский подозревал, что перед его приходом приятель не побрезговал водочкой – с одного пива-то так не захмелеешь…
Некоторое время парни просто тянули напитки, лениво перебрасываясь короткими предложениями: обсуждали недавний футбольный матч, редакционные дела.
– А ты чего не уехал к родителям? Ведь куча дней выходных, у нас редко такое счастье выпадает! Ты ж из района, – с наскока изменил тему верстальщик.
– Не соскучился, – отрезал Василий, отводя взгляд.
– Не хочешь говорить… – хорошо поддавший Тоха, тем не менее, не утратил проницательности.
– Не хочу.
– И правильно. Я о своих тоже говорить не особо люблю. Но знаешь, что странно: попытался тут вспомнить важные фрагменты из детства, и, чтоб ты думал? Почти ничего не помню! Как чистый лист. Словно и детства никакого не было. Даже обидно как-то, – последовал большой глоток. – Только застряло в голове, как я во втором классе стих наизусть шпарил…
Василию стало интересно: в сущности, Тоха не распространялся о себе, а алкогольный градус явно толкал его на откровения. Шумский не мог не подумать, что за участие в подобном разговоре полжизни отдала бы последняя Тохина пассия (Людочка, кажется), хвостом за ним ходила, пока он решительно не отсек этот самый хвост.
– Все стихи в школе отвечали. Чем твой настолько выдающийся? – Выказал любопытство журналист.
– Нам велели выучить Есенина, что угодно, на свой страх и риск. Я и выучил про мальчика, который ковыряет в носу, – ответил Тоха и немного заплетающимся языком продекламировал:
«На улице мальчик сопливый.
Воздух поджарен и сух.
Мальчик такой счастливый
И ковыряет в носу.
Ковыряй, ковыряй, мой милый,
Суй туда палец весь,
Только вот с этой силой
В душу свою не лезь».
– Ты это выдал в началке?! Учительница-то как отреагировала?
– Как! Припухла, конечно, на своем стуле, но пятерку поставила. Правда, в дневнике под пятеркой приписала послание для родителей, чтоб уделили внимание литературным предпочтениям сына. Зато одноклассники весь день меня осаждали, смотрели с восторгом, записывали строчки под диктовку. Я, можно сказать, стал героем дня…
Глаза верстальщика влажно блестели от хмеля и воспоминаний. Василию вдруг привиделся ореол вокруг него, но не темный, ставший очень узнаваемым, а слегка сверкающий, будто Тоху обвели по контуру глитером. Потом этот контур стянулся в одну точку и упал на скатерть маленьким шариком, похожим на бриллиант. Ошалевший Василий не успел подхватить таинственный кристалл, и он укатился под стол: искать его там никакого смысла. Тоха, естественно, ничего не заметил. «Это что-то новенькое, – подумал удивленный Шумский, – но в кои-то веки совсем не пугающее».
– Ну, ты отжёг! – Сказал журналист со смехом. – Куда только твоя мать смотрела!
– Куда! – Фыркнул коллега по цеху и выразительно икнул. – Мать дома почти не появлялась, что ей до сыночкиных уроков! Куда она смотрела?! В микроскоп! Но уж точно не в дневник…Кровяные тельца и посторонние бактерии – она принадлежала им! А я что? Я ж не бактерия…
Повеяло злостью и темнотой. Василий, в последнее время обостренно воспринимающий чувства людей, передернулся от неожиданности, точно перехватил отравленную стрелу, при этом все еще не выпускал из головы сияющий светлый шарик. Он знал, что Тоха из очень обеспеченной семьи: батька у него какой-то крупный чин (подробности Шумский никогда не уточнял, сам же Тоха не акцентировал на этом внимание), а мать – врач, поэтому всплывший факт вызывал искреннее недоумение.
– Тоха, ты несешь что-то несусветное! Причем тут бактерии?
– Притом! Мать пахала на полторы ставки: не только врачевала, но еще и в лаборатории подрабатывала. Затемно приходила. А я… все время ждал ее у окна. Боялся, что однажды она просто не появится…
Голос верстальщика прозвучал на удивление печально и трезво. Тоха снова видел, как наяву, картинку, похожую на грустную рождественскую открытку.
Маленький мальчик сидит на подоконнике, глядя в заметенное вьюгой окно, выходящее во двор. Рядом с ним – друг детства, большой плюшевый заяц. Комната освещена только настольной лампой и в ее теплом желтом свете квадрат окна выглядит черным картоном, на котором кто-то мелом нарисовал снежинки, прилепив заодно ватный снег. Мальчик обнимает зайца и изо всех сил напрягает глаза, пытаясь выловить из темноты очертания маминой фигуры. Она ведь должна вот-вот подойти! Темнота лжет ему, подсовывая самые разные силуэты, но долгожданного среди них нет.
Отец сейчас с хмурым лицом бороздит просторы коридора, и каждый его шаг – точно удар кузнечного молота – заставляет Антошку втягивать голову в плечи. Он знает: мамин приход принесет не радость, а новую ссору.
Сколько всего они говорили друг другу прямо с порога! О еще большем молчали, и в этом молчании становились совершенно далекими, как планеты, плывущие в пространстве космоса. Впрочем, даже космос у каждого был свой…
Василий поглядел на непривычно мрачного приятеля: с этой стороной его жизни он не знаком. И все же несвойственное Тохиному лицу серьезное выражение рождало неприятное ощущение, будто Шумский подсмотрел то, что ему не положено видеть, украл кусок чужого прошлого, чужого страдания. Он спросил просто для того, чтобы не молчать:
– К чему такой трудоголизм? Вы разве нуждались в деньгах?
– Не. – Тоха уже справился с собой и успел прикрыться панцирем обычной дурашливости. Ухмыльнулся. – Просто мать не нуждалась в отце, а также во всем, что с ним связано: во мне то есть.
Он снова приложился к бокалу и опустил его на стол с гулким сердитым стуком.
– Что мать действительно любила – так это свою чертову работу. О! К ней матушка пылала подлинной незамутненной страстью, той страстью, которая так и не перепала отцу…
Верстальщик умолк, закончив свою внезапную исповедь, а Василий не знал, что говорить. К тому же он заметил, как насупились тени в углах…
Шумский вздрогнул от стеклянного перезвона: приятель дотянулся бокалом до его, почти нетронутого.
– Филонишь, дружище. В трезвенники, что ли, подался? Это зря, ибо, как сказал старик Хайям, кто пил – ушел, кто пьет – уйдет, но разве вечен тот, кто ничего не пьет?! Мудрый он был, старик Хайям…
Василий пригубил напиток для успокоения Тохиной душеньки и, наконец, решился кое-что рассказать. В основном для того, чтобы немного повеселить ударившегося в тоску верстальщика. Но тот снова опередил, огорошив пафосным вопросом:
– Так чем же ты занимаешься чудесными майскими ночами, когда соловьиные трели бередят струны беспокойных душ?
– Не поверишь, стихи пишу! – Бодро ответил Шумский и довольно заулыбался, заметив, что такого Тоха не ожидал. – И приключилась со мной, знаешь ли, презанятнейшая вещь.
Выжидающий Тохин взгляд развлек журналиста и он, намеренно понизив голос до загадочного шепота, принялся рассказывать:
– Прикинь, короче, такой кадр. Часа четыре утра, луна высоко, соловьи ошалевают – аж голова кругом. Сижу на кухне, пишу стихи – талант прёт, выливается, понимаешь, на бумагу. Тут в форточку на полной скорости влетает что-то довольно крупное и, оглушительно гудя, нарезает пару кругов вокруг люстры, а затем сбитым «Мессершмитом» падает за холодильник. Лезу за объектом – и на тебе: на полу сидит крупнючий жучина! Ну, взял его, хотел через форточку в обратный рейс запустить, и тут, не поверишь, – вижу: на пузе у него что-то есть, какие-то мелкие светящиеся значки…
В иной раз подобная история, пожалуй, не зашла бы, а по пьяной лавочке – самое оно. Тоха оживился:
– Ну а дальше-то чего?!
– Да ничего! Оставил жука у себя, нарек Федором и выделил ему отдельную жилплощадь в виде литровой банки. Там он и прописался…
– Иди ты со своей банкой! На пузе чего было?!
– А-а-а… Вот это самое занимательное. Я уже и лупу достал, но разобраться все равно никак не получалось. И тут меня будто под ребра кто пихнул: я поднес жука к зеркалу, и в нем прочел отраженную надпись. Правда, через пару секунд она уже исчезла.
Василий сделал глоток: горло будто песком посыпали, но Тохиной реакции он ждал даже с некоторым затаенным злорадством, надеясь, что приятель постучит костяшками пальцев по столу, мол, аллё, очнись, дурачина, и убедит в невозможности подобных происшествий (пусть это будет сон, бред, сумасшествие, нелепая шутка – все, что угодно, только не реальность). Но тот ничем не стучал, однако смотрел, не мигая, как филин в ночь.
– Издеваешься? – Спросил верстальщик. – Что надпись говорила?!
– Всего два слова: «Дело табак». Если честно, я не понял значения. Никогда прежде не слышал подобного выражения. Подумал: видно, недоспал, вот и мерещится всякое, даже в компьютер не полез выяснять. Но, может, ты расшифруешь, о, всеведущий знаток зороастризма и Хайяма?
Если Шумский рассчитывал таким образом поквитаться за Величество, то прогадал, ибо Тоха, приняв позу, в которой сквозило превосходство, изрек:
– И расшифрую, дабы проредить дебри твоего скудоумия.
– Серьезно?! – Обалдел Васька.
Верстальщик царственно кивнул:
– «Дело табак» – старое и малоизвестное выражение. Но смысл его тебя вряд ли утешит: оно означает «очень плохо», безнадёга, короче. «Дело дрянь» – такое-то слыхал?
– Но причем тут табак?!
– Волжские бурлаки виноваты. Они, когда переходили вброд реки, подвязывали свои кисеты с табаком к шее. Ежели вода поднималась слишком высоко, табак, ясно море, намокал. Тогда бурлаки считали переход невозможным и, следовательно, оказывались в безнадежном положении.
Тоха откинулся на спинку, с удовольствием созерцая физиономию приятеля: того будто ошпарили кипятком.
– Съел, Твое Величество? Неплохо для работяги-верстальщика без высшего образования, а?!
– Да уж, – оторопело пробормотал Василий, – но, черт тебя побери, откуда ты знаешь?!
– Читать люблю. Помнишь, говорил про долгие темные вечера? Обмануть время помогали только книги, хоть и были слишком серьезными для мальца. Как-то я осилил даже фразеологический словарь! Так что мою тоску вполне можно представить, как икс в миллиардной степени. Зато теперь у меня не голова, а солянка сборная…
Тоха поднялся, вознамерившись уходить. Пестрый свитер в приглушенных тонах бара выглядел, как птичье оперение, усиливая сходство верстальщика с филином. Что б его, этого Тоху: умеет он пронять до печёнок, ничего не скажешь! Такой непредсказуемый!
Василий молчал, не прощался. Приятель положил ему руку на плечо, и лицо его на миг смягчилось.
– Выручил. Спасибо, что составил компанию одинокому пилигриму.
Шумский не ответил, только кивнул, задумчиво поглаживая бокал с недопитым пивом. Попробовал прожевать совершенно остывшую гренку, но рот отказался принять вязкую, похожую на замазку массу с привкусом сыра, и Василий оставил эту затею.
Журналист не открыл Тохе еще одного момента: когда он ловил жука, то бросил взгляд на лист бумаги на подоконнике. На днях его потянуло рисовать: он набросал карандашом человеческую фигуру, да и забыл. На этот-то силуэт, покрытый беспорядочными штрихами, смотрела во весь свой широко открытый глаз полная майская луна. В ее свете картинка неуловимо менялась: контур обрастал каменной плотью, превращаясь в набросок статуи. И статуя как будто хотела что-то ему поведать: горесть таилась в сколах у рта и глаз, роняющих сухие пыльные слезы. Но странно: все вместе напомнило журналисту неприветливую бабульку Купырёву… Пребывающий в ужасе Шумский схватил лист, вырвав его у чародейки-луны. Лишившись колдовской подсветки, рисунок вновь стал прежним – предтечей человеческой сущности, выведенной рукой небесталанного мастера.
Глава 8. Лунный ключ
Шумский заявился домой далеко за полночь. По привычке, которую никак не мог избыть, прислушался: в квартире было тихо, из-за стенки не доносилось ни единого шороха. Даже диван под Михалычем не надрывался пружинным кряхтением: не вернулся еще сосед, что ли? Или тоже пропал, следом за супружницей? «Да какое мне, собственно, дело?! – с горячностью пыхающего чайника оборвал свои размышления Василий, – заглохли, наконец, и ладно!»
Не убедительно.
Шумский оперся о дверной косяк, пристроив затылок к прохладным обоям. Свет он не зажигал. Тишина, угнездившаяся за стеной, казалась не успокаивающей, а глухой и мрачной, горе колыхалось в ней, как вода в болоте. Василий чувствовал себя причастным к этому горю. Тоже ведь жаждал, чтоб гремучие соседи пропали пропадом…
Глупости! А кто б на его месте не жаждал?! Кто осмелится кинуть в него камень осуждения?! Шумский выдохнул: еще чуть-чуть, и он взревет не хуже иерихонской трубы. Надо отвлечься.
Снова, как не раз бывало в минуты душевных волнений, его потянуло к карандашу и бумаге. Обычно Василий решительно и беспощадно подавлял подобные порывы.
Не в этот раз.
В полке в комнате завалялись почти закаменелые цветные мелки, давно позабывшие твердость и теплоту человеческих пальцев. Но сейчас они настойчиво звали Василия, звуча на все лады. Господи! Он едва не забыл, как это бывает: каждый цвет – как нота, их смешение рождает песню, феерию красок и вдохновения!
Шумскому не давал покоя Тоха. Проявивший себя весьма нестандартно, верстальщик взбудоражил душу художника, пробудил ее, можно сказать, ото сна. Руки начали рисовать еще до того, как в голове сложился образ.
Журналист рисовал, словно одержимый: движения рук то обретали размах, оставляя на бумаге жирные резко отчеркнутые линии, то становились более размеренными: плавность наносимых штрихов смягчала контрасты и одновременно усиливала смысл. Цвета накладывались друг на друга, наполняя форму содержанием. Василий не знал, откуда берется основной замысел, просто следовал внутренним ощущениям, вихрящимся в эйфории. А думал – она утрачена безвозвратно…
Работу Шумский завершил перед рассветом, когда полная майская луна растеряла потустороннюю позолоту, оставшись безобидным белесым кружком, одинокой мушкой на ланите небесного божества.
Василий откинулся на спинку стула и оценил результат художественного порыва. Пожалуй, это можно было назвать Тохиным портретом, выполненным с изрядной долей сказочности и вкраплениями сюрреализма. Лицо, изображенное в профиль, тянулось высь, и, казалось, готово в любую минуту изменить облик. Черные, густые, точно припорошенные сажей непокорные волосы вылеплялись из ночи и ближе к плечам неуловимо прорастали разноцветными перьями, грань этого превращения была совершенно скрыта от зрителя. Пестрые рукава становились крыльями, карие глаза ловили звездную искру, которая растекалась, захватывая пространство вокруг зрачка горячей карамельной желтизной, наполняла Тоху магией полета… Нет, это уже не совсем Тоха, скорее человек-филин: непостижимый, загадочный, притягательный и… совершенно одинокий. В образе угадывалось что-то не то индейское, не то шаманское и удивительно точно отражало глубинную суть Тохиной натуры-натуры странника, скользящего между мирами. На его груди сверкал кристаллик, подвешенный на шнурок, и в нем тоже была заключена звездная искра.
Василий дышал поверхностно и устало, созерцая свое творение, сердце билось быстро и сбивчиво, словно вело диалог с душой на особом, понятном обоим языке, – то был ритм счастья: Шумский не помнил, что оно может ТАК биться!
– Дааа… Лепота! – Протянул кто-то за спиной.
Василий развернулся и уставился на мелкого заросшего остроглазого мужичонку в старинной русской косоворотке с кушаком. Он, видимо, давно стоял за плечами, наблюдая за художествами. И по-свойски опирался на тот самый веник, который не раз нервировал Шумского самостоятельностью, несвойственной уборочному инвентарю.
– Ты премного одарен природой-матушкой, хозяин, – важно подытожил мужичонка, шмыгая крупным неровным, будто вылепленным из теста носом.
– Кто… что… Ты кто такой? Откуда взялся?! – С перепугу Василий заблеял фальцетом.
– Дык… живу я тута! Домовой я, Епифаном звать. – Представился мохнатый субъект. – Здоровьичка желаю, хозяин!
На этом месте мозг Шумского решительно воспротивился дальнейшему развитию событий и нажал стоп-кран. Проще говоря, Василий брякнулся в обморок прямо со стула, так и не выпустив из руки свою картину.
По кухонному столу перекатывался круглый шарик, он сиял, обласканный последним прикосновением тающей луны.
***
Полная майская луна висела над городом, точно волшебное блюдо, по которому вот-вот пойдет наливное яблочко, оживляя тени былого и призраки грядущего.
Никита сидел в своей комнате, сложив руки на подоконнике и опираясь на них подбородком. Он не сводил глаз с огромного невероятно чистого небесного ока. Какая красивая луна! Пожалуй, можно понять, почему ее так любят разные сверхъестественные сущности: наверно, она и есть подлинная владычица царства По-Ту-Сторону-Дня, великая и могущественная, зовущая и холодная. Однако, восхищаясь, Никита держал в уме вовсе не призрачную природу лунного света, а то, как узнать тайну. Ангел во сне сказал, что луна укажет способ попасть в квартиру, которой нет. Мальчишка был уверен: именно там прячутся все пропавшие без вести, хотя и не знал, откуда пришла к нему эта уверенность. Но, если пораскинуть мозгами, выходило логично: исчезнувшие люди как бы существуют и в то же время как будто бы нет, и квартира имеет схожее положение – одновременно вроде как есть и вроде как нет. Что тут может подсказать луна? Да и как? Превратится в голубя и сядет на подоконник? Или поскачет путепроводным клубком? Вряд ли!
Никита почесал веснушчатый нос, и, стараясь ступать абсолютно неслышно, заглянул в спальню: мама спала, укутавшись в одеяло по самый подбородок, и в этот момент очень походила на девчонку – тоже рыжую, как солнечная осень. Размеренное дыхание указывало на глубокий сон, и Никита предположил, что, если он очень осторожно сейчас выйдет из квартиры, то сумеет не разбудить маму. Так он и поступил, однако, памятуя свой прошлый исход, предусмотрительно набросил на пижаму куртку.
У мальчишки получилось шмыгнуть мышью. Этаж спал, погруженный в темноту, ибо на днях какой-то, с позволения сказать, умник расколошматил лампочку, а другую еще не вкрутили.
Никита выбрался из коридора на ощупь и взбежал наверх: техэтаж почему-то оказался незапертым. Серебряный свет заливал пол, плескался и шелестел, как море. Или это ветер за окном?.. Луна, как почудилось Никитке, стала здесь значительно ближе, чем виделась из его комнаты – причудливый цветок, распустившийся в сердце ночи.
Никаких перемен на чердаке мальчишка не заметил: по-прежнему пусто, грязно и зябко. Темный прямоугольник двери в бледном голубоватом свете виделся порталом в иное измерение. А вдруг это вовсе не кажется? Никита подергал ручку – она ни грамма не шевельнулась, но постучаться, как несколько дней назад, он почему-то не осмелился. Честно сказать, страх ворочался в груди: в лунно серебрящейся полутьме скрывались жутковатые образы, моментально ожившие в детском воображении. Одно дело шастать по техэтажу утром, когда светло, и совсем другое – в ночи, когда не знаешь, какое чудище выскочит из тени…
Никитка уже начал жалеть о дерзкой вылазке и отступил к входной двери. Боязливо поежился, перевел взгляд на окно и тут же зажал себе рот ладонью, чтобы не вскрикнуть. Там нарисовался призрачный силуэт. Он постепенно оформлялся, будто незримый мастер ваял скульптуру в режиме ускоренного воспроизведения, и превратился в девочку примерно одних с Никиткой лет – светловолосую и совсем не страшную. Одета она была по-летнему легко: в футболку и юбочку, а на плече девочки Никитка разглядел бабочку. Миг, и ночная гостья стоит уже у заветной дверцы. Еще через секунду она шагнула прямо сквозь металл и кирпичную кладку за ним. Пространство опустело, только лунный свет немного шелохнулся в районе деревянной рамы, точно тюль, случайно задетый невидимкой.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.