Жизнь, жребий и рок-н-ролл. Продолжение, или Обратный путь

А сама, прикрыв веки, бегаю по залу глазами. Девочка оглядывается на Колю – того самого, что подсел ко мне в самом начале. По мимике видно, что она сомневается. Второй, кого она представила, по описанию – Вася, очкарик в растянутом свитере, и на роль жениха он подходит куда больше. Я желаю добра клиентам. Коля – бугай. Карты говорят, что очкарик проиграет.

Делаю голос потусторонним:

– Они вступят в сражение за твою честь, земля окропится кровью, но ты должна верить чувствам, а не отдавать выбор победителю.

Звезда слушает, прижав руки ко рту. Затем подбегает к тусовке, где стоят Вася с Колей, и начинает, тыкая в меня пальцем, что-то щебетать. Тут же начинается мордобой. Я наблюдаю. Принцесса в слезах.

Спустя минуту Коля оказывается под противником. Как скажут позже, причина в том, что он занимается обычным боксом, а Вася – кикбоксингом. Единственное, что я предвидела правильно, это кровь. Она на ковре, креслах – всюду.

Вот и конец сражения. Звезда YouTube сморкается в салфетку, вытирает слёзы… И уходит с Колей.

Я начинаю судорожно проверять колоду: неужели годами наработанная аура сбилась, экстрасенсорные способности снизились, и эта ошибка – начало конца? Тонкое дело – карты. Именинница смеётся, машет рукой… С другого конца зала слышно адресованное мне «спасибо».

И тут я понимаю, что, беря карту, девочка загадывала Васю первым.

***

Марина повернула голову в мою сторону:

– «Маша и медведи»? Это что-то новое в жребии.

– Да, – ответил я, – решил добавить несколько их альбомов. Признаюсь, их первый хит мне не зашёл. Помнишь такую?

Я попытался пропеть: «Кто не знает Любочку? Любу знают все».

Марина кивнула. Я продолжил:

– А вот последние альбомы как-то легли на душу. Очень своеобразные песни.

– И ассоциации возникают интересные, – поддержала Марина. – Только у меня уже в них запах кофе присутствует неизменно.

– Ну, ты же видишь, что мы свернули, что я музыку выключил. «Бургер Кинг» устроит? Уже паркуемся.

– Меня что угодно уже устроит.

Мы припарковали машину, зашли в фастфуд, заказали бургеры и кофе, сели за стол. Сначала ели молча. Потом, слегка утолив утренний голод, допивая кофе, решили немного пообщаться.

– Ну что, сытая девушка уже не такая злая? – с улыбкой спросил я.

– Да. Жизнь немного улыбнулась. Ты как жене объяснил, почему в воскресенье в Воронеж с утра рванул?

– Я не обманул. Сказал, что нужно товарища с документами отвезти.

– То есть я товарищ?

Я рассмеялся:

– А почему нет?

– И что за документы я везу?

– Ну, паспорт же точно с собой.

На это раз рассмеялась Марина:

– Ну ты жук. Юристом никогда не работал? Вроде всё формально верно, а на поверку…

– Марина, что ты хочешь сказать?

– Я хочу сказать: поехали!

Уже вставая из-за стола, я сказал последнюю фразу в этом разговоре:

– Моя жена мне очень доверяет. Так же, как и я ей. Поехали!

Ты дашь мне руку, ты вынешь душу,

И всё построенное разрушив.

И я с тобой, а не я, то кто же?

Мы будем счастливы, если сможем…

БЫЛА ЛЮБОВЬ…

Во вторник позвонила Татьяна и позвала в гости. Этот неожиданный звонок внёс смятение в мою размеренную жизнь.

С Татьяной я не виделась лет десять. Она была из прошлой жизни, и её звонок мог означать только одно: приехал мой бывший, моя первая любовь. И нарисовался мучительный вопрос: зачем?

С Ильёй мы расстались друзьями. После трёх лет страсти перед нами встала дилемма: «жениться или разбежаться», – и мы выбрали второе.

Нет, он, конечно, предложил пожениться, но обложил это такими условностями, что мой ответ был: «Спасибо, нет». Никто из нас не был готов к переезду, а его дом был в Сибири. Во время нашего романа он несколько раз уезжал и возвращался, а я ждала и плакала. Устала.

Наконец он уехал насовсем, женился на своей старой пассии, завёл детей. Я тоже вышла замуж, и тоже без страстной любви. Да и нужна ли такая любовь для семейной жизни? У нас с мужем – взаимоуважение и доверие, растёт дочь и всё хорошо.

И что мне теперь делать с этим ностальгическим приветом? После раздумий и метаний я решила, что на встречу с подругой пойду, а там видно будет. У меня достаточно сил и уверенности противостоять всяким ненужным соблазнам.

Прихорашиваться не стала. Пусть Илья увидит меня такой, какая есть, и не обольщается.

Татьяна встретила меня в дверях с радостным и загадочным видом. А из-за её толстой спины выглядывал он – всё такой же, только слегка похудевший и поседевший. Тот же внимательный взгляд и красивые руки, которые так умело меня ласкали когда-то. Мне показалось, что и он оглядел меня оценивающе и, кажется, не разочаровался.

Я не предполагала, что эта встреча так меня взволнует. Поэтому изо всех сил старалась показать, что это не так.

Мы сели за стол. Вместе с вином полились рассказы, кто как живёт. Самодостаточная Татьяна по-прежнему счастливо не замужем. Илья с восхищением говорил о двух своих талантливых дочках. Я – в основном о работе и общих знакомых.

– А тебя муж не ревнует? – неожиданно спросил Илья.

– А я ему повода не давала, – гордо ответила я.

Защищая свою независимость, я, кажется, перенапряглась. А Илья был спокоен, шутил и смотрел на меня тем самым взглядом, который когда-то сводил меня с ума.

И оборона рухнула. Язык мой всё ещё молол весёлую чепуху, а на душе становилось горше и горше. Ощущение непоправимой потери разом навалилось на меня так, что трудно стало дышать. Не в силах сдержать слёз, я вскочила и выбежала на лоджию.

Илья вышел за мной.

– Что случилось?

– Ничего, – сердито отозвалась я и отвернулась, стараясь скрыть некрасивое, перекошенное лицо.

Он обнял меня сзади. Я затрепетала и осознала, что такого волнующе-сладкого чувства от объятия не испытывала ни разу после нашей разлуки.

– Если бы я знал, что ты будешь плакать, я бы не приехал, – прошептал он.

– А зачем ты вообще приехал?

– Очень хотел увидеть тебя, узнать, как ты живёшь.

– Думаю, ты хотел посмотреть, та ли я, что была прежде. Так вот, я другая. Имей в виду.

Он усмехнулся. А я освободилась из его объятий и вернулась за стол ко всё понимающей Татьяне.

А потом он провожал меня домой. И в автобусе держал меня за руку, а я её не отнимала.

Недалеко от дома я стала прощаться. Надеясь, что навсегда. Произнесла вежливые фразы про «рада встрече, всего хорошего». Но он нарушил весь мой ритуал одной фразой:

– Ты была самой большой любовью в моей жизни.

Он поцеловал мои руки, а когда разогнулся, глаза его подозрительно блестели.

– Была… – откликнулась я и почувствовала, что вот-вот опять заплачу, вырвала руки и убежала.

Ночью я не могла уснуть. Оказывается, ничего не кончено. Оказывается, любовь не умирает. Но что мне делать с ней? Искать временного счастья и стать обманщицей и предательницей? Готова ли я угробить всё, что мы выстраивали с мужем восемь лет совместной жизни?

На следующий день опять позвонила Татьяна: «Илья хочет тебе что-то сказать». Послышался в трубке его голос: «Я завтра уезжаю. Можем мы увидеться сегодня вечером? Надо поговорить». Поговорить… Я знала, чем кончится этот разговор.

Я молчала. По моим щекам катились слёзы, но рука уже тянулась к кнопке «Отбой».

Вольно!

Самое крутое впереди.

До него осталось полпути…

И мне уже почти-почти не больно.

Вольно.

Аня сидела у окна, любовалась зелёно-красно-золотым осенним пейзажем, по небу мчались весёлые рваные облака, во дворе хохотали дети. Они поднимали охапки неубранных листьев, подбрасывали их вверх и со смехом падали на землю и спорили, на что похожи облака…

«Замечательный уютный район, – думала девушка. – Давно стоило бы переехать в пустующую бабушкину квартиру и жить самостоятельно».

Ещё несколько месяцев назад Аня жила с мамой. Хотя отец девушки жил отдельно, с дочерью никогда не терял связи. А когда переехала в бабушкину квартиру, они очень подружились с отцом. Он во всём старался помочь ей и никогда не говорил, почему ушёл из семьи, отвечал лишь, что он и её мама – кардинально разные люди.

Аня вспоминала, как отец водил её, маленькую девочку, в секцию фигурного катания и в танцевальный кружок. Мама же всегда возмущалась: лишняя трата денег, их надо тратить только на достижение высоких целей…

В последнее время много людей увлеклось фигурным катанием для взрослых, и Аня в свои 26 лет решила тоже «тряхнуть стариной», начав занятия в спортивной секции. Там занимались и дети, и взрослые, причём многие любители оказались намного старше её.

Мать, узнав об этом, разгневалась и разбушевалась, заявив дочери, что та полнейшее ничтожество, потому что тратит понапрасну деньги вместо того, чтобы найти богатого мужа или хотя бы научиться зарабатывать по 500 тысяч рублей в месяц. Она кричала, что Аня такая же растяпа, как и её отец.

– Где жизненные приоритеты? – возмущалась мать. – Ты и твой отец ставите во главу угла жалкие хобби и хотелки. Работаете, чтобы их оплачивать. Надо уметь делать деньги и не тратить их понапрасну.

– Разве работа репортёром на телевидении – плохо? Репортажи наши всегда интересуют публику, у них высокий рейтинг просмотров, – возмутилась Анна. – И зарплата у меня хорошая, на всё хватает.

– Вот и живи одна, со своими интересами, – крикнула мать. – Подумаешь, репортёр на телевидении. Провинциальное телевидение районного масштаба, а не Москва. Если бы ты работала на каком-нибудь центральном канале, другое дело.

Аня в тот же вечер собрала вещи и переехала к отцу и его новой жене. Родитель одобрил увлечение дочери фигурным катанием, согласился возить её в другой город на занятия. Предложил жить в бабушкиной квартире, которая давно пустовала.

Он рассказал, из-за чего расстался с матерью.

– Хорошо, что у нас с тобой доверительные отношения и настоящая дружба, – сказал отец. – Я ушёл из семьи не от тебя, а от твоей мамы. Она требовала, чтобы я приносил домой огромные деньги, оставил своё увлечение музыкой, перестал «забивать тебе голову» танцами и катанием на коньках.

Поведал, что Анина мама требует от близких больших доходов, а сама пустой человек. Аню несказанно удивил рассказ о том, что, когда она родилась, мама устроила помпезную фотосессию при выходе из роддома, и, не заезжая домой, с гостями и младенцем супруги отправились в ресторан…

– Сейчас я владею небольшой компанией, связанной с электроникой, – добавил он. – Доход небольшой, но мне с женой хватает, и могу помочь тебе.

Аня поделилась, что ездила на соревнования любителей по фигурному катанию, заняла второе место. А самое интересное, её пригласили принять участие в отборочном туре участников «Ледникового периода». Возможно, повезёт: она войдёт в их число, и её покажут по центральному телевидению…

– Работа на местном телевидении меня вполне устраивает, – поделилась она с отцом. – Люблю свой город. Тем более обещали повышение.

– Здорово! А я решил немного расширить свою компанию и могу финансировать твои увлечения и начинания, – улыбнулся отец. – Самое главное, мы не ставили целей – зарабатывать по полмиллиона, но наши стремления помогли стать успешными людьми…

– Дарю тебе машину, – отец протянул Ане ключи и документы, – обещаю поддерживать на соревнованиях, а катаешься ты замечательно. Дела наши идут в гору, – добавил мужчина. – Думаю, благодаря интересам и твёрдой жизненной позиции.

Аня обняла отца:

– Заживём… Хорошо, у меня есть ты. У нас всё будет прекрасно.

Но это детали, главное в том,

В том, что явилось взору потом,

В номере люкс лёг на диван,

В свадебном платье самообман.

Музыка была слышна с улицы.

Дом Павла Петровича был самый богатый на улице: облицован красным кирпичом, окна огромные, с гаражом и навесом от летнего палящего солнца. И керамические ёжики с грибами под окнами натыканы.

– Павлуша! – справа от хорошо подвыпившего именинника с красной мордой стоял, покачиваясь, такой же гость и по совместительству лучший его друг Аркадий.

– Павлуша! – собрался друг. – Жизнь прожить – не поле перейти. Шестьдесят лет – это вам…

Он запнулся, наморщил лоб и заметил:

– Смотри, сколько людей хороших собралось, чтобы уважить тебя! Все хотят поздравить тебя, дорогой, любимый Павлуша!

Именинник довольно потянулся, расплескав «с горкой» налитую рюмку, и криво улыбнулся:

– Разучился ты тостовать, Аркаша! Следующий!

Аркадий оскалился, не отводя взгляда от компаньона, и наклонился, пытаясь пятой точкой нащупать кресло.

Мужики дружили с девяностых. Поговаривали, что Павел Петрович занял другу круглую сумму, а тот не смог отдать. Но Павел долг простил.

– Светочка, скажи ты мне доброе слово, – он переключился на белокурую девушку лет двадцати пяти, сально её осматривая. – Как думаешь, заслужил?

Светочка взяла бокал, встала, оттягивая вниз неприлично короткое платье:

– Павел Петрович, на вас весь наш отдел молится. Да что там! Вся компания! Если бы не вы…

– Ну, будет, будет… – перебил её именинник, засовывая в рот ложку холодца, щедро намазанного хреном. – Это моя работа. Нет! Это моя отдушина! Сердце болит за вас…

– За вас! – подхватила Светочка и дзынькнула бокалом по рюмке начальника. – Дай бог вам здоровья и успехов во всём!

На её руке красовалось кольцо с потрясающим камнем. Такое сияние явно не у дешёвых подделок.

– Да-а-а-а, здоровье не помешает, – протянул Павел Петрович, наблюдая, как смущается под его взглядом секретарша.

Девушка присела, накрыла коленки вафельным полотенчиком и принялась ковыряться в тарелке.

Тут жена Павла Петровича выскочила из кухни с ароматным подносом.

– Уточка, – объявила она, встретившись взглядом с мужем, и обратилась к гостям. – Кушайте, кушайте!

Гости заулюлюкали, нахваливая хозяйку и покачиваясь в обжорном экстазе.

Бокалы не успевали наполняться, как их тут же опустошали. Каждый тостующий находил слова и возможность похвалить Павла Петровича особенно трепетно.

Павел Петрович сильно «засоловел». Именинник обтирал ладонью рот, подносил рюмку к губам и ставил её на стол, не пригубив.

Он почёсывал пузо, разглядывая людей за столом с высоко задранным подбородком. Особо смелые из них во время поздравления даже пытались чем-то у него заручиться. Шельмы.

Ещё через какое-то время Светочка перестала краснеть и поправлять свой наряд. И даже высказалась, что такие полотенца давно не дают укрывать коленки. Мол, хозяйка несовременная и не следит за тенденциями моды.

Аркадий оценивал, не смотрит ли на него кто, и вальяжно вытирал селёдочные руки о боковину кресла, на котором детям хозяина в детстве даже сидеть не разрешали. Потому что для людей были куплены, «а не для свиней, которые конфетами сейчас всё изгваздают».

Павел Петрович умудрился накормить с руки соседа клубникой, которую тот ему и принёс, высмеивал образование чужих детей и упивался способностью и талантом людей выдерживать его выходки.

А так и было. Ни один друг, встретившись глазами с этим уважаемым человеком, не отводил взгляда первым, а гостям с другого конца стола и вовсе некогда было присесть: они то и дело подскакивали, чтобы присоединиться к «очень правильным словам» тостующих и чокнуться с юбиляром.

В то время как гуляние набирало обороты, Павел Петрович сидел, глядя в одну точку, и уже не реагировал на поздравительные слова.

Словно очнувшись от морока, он облокотился на одну руку, второй хватаясь за воздух, попытался встать.

В этот момент любезные гости увлечённо продолжали беседу, стараясь не смотреть на главу стола.

Павел Петрович предпринял вторую попытку, третью и неожиданно, как гром среди ясного неба, рявкнул.

Аркадий, с самого начала наблюдавший за кульбитами товарища, тут же подхватился и вытянул его из-за стола.

Неожиданно гости смолкли на несколько секунд: именинник стоял в мокрых штанах. Он сделал несколько неловких попыток прикрыться, но было нечем.

– Облился компотом! – торжественно отдекларировал лучший друг, не выдерживая неловкой тишины, хоть в гостиной густо пахло жареным, но не уткой.

Свету, разглядывавшую в тот момент фарфор в серванте, дёрнул рвотный рефлекс, и она принялась рассматривать чашки ещё с большим интересом.

Держась за локоть Аркадия, пошатываясь, юбиляр направился к жене. Ругаться. Мол, кривой кувшин поставила ему.

– Хорошо сидим! – восхитился какой-то гость Павла Петровича, следя, не смотрит ли кто вслед имениннику и его мокрым штанам.

А если кто и смотрит, то чтобы не усмехался. А если кто и насмехается, то важно рассказать об этом Павлуше первым.

Два человека друг на друга глядят

И искажают отраженья друг друга.

Во взгляде другого каждый горбат,

Ходит по кромке старого круга.

Любимый шеф Олег Ильич пошёл на повышение. Инна Михайловна порадовалась за него вместе со всем коллективом. Даже частушки написала для корпоратива, посвящённого проводам шефа, в очень бодром духе. И даже с энтузиазмом их исполнила.

А потом пришла она – немочь бледная. Тощая, как скелет, губки тоненькие. Только что универ закончила, правда, по профилю, но опыта-то – ноль. Олеся Валерьевна. Как её сразу на руководящую должность назначили-то? Наверное, Валерий связи имел. Какой такой Валерий? Да папаша её. На такие места просто так, «с улицы», не попадают.

Хотя «разведка» в лице знакомых из отдела кадров донесла, что у Олеси красный диплом одного из ведущих вузов в стране, а стажировку она проходила в Америке.

* * *

Олеся оглядела коллектив хозяйским взглядом. Да уж! Пара мужчин – это хорошо. Один из них зам – подчёркнуто деловит, слегка подобострастен. Три женщины – тоже ничего. Дресс-код строго соблюдён: белый верх, тёмный низ. Строгие причёски, лица сосредоточенные. Видно, люди делом заняты, не от дождя пришли прятаться. Ещё две – какие из них экономисты? Внешность секретутская. Мини-юбки, у одной, к тому же, кожаная. Сапоги-ботфорты, как у представительниц древнейшей профессии. Какие вообще сапоги в офисе?

– Диана Андреевна, а где ваша сменная обувь?

– Нам Олег Ильич разрешал одеваться, как нравится.

– Два часа вам хватит, чтобы съездить домой за сменной обувью? Туфли-лодочки, каблук семь сантиметров, предпочтительно чёрные, серые или бежевые.

Диана заулыбалась, подмигнула Анжелке. Та ей, небось, завидует. Подруге париться в душном офисе, а она, Диана, пройдётся по центру, погода хорошая. Можно в любимый магазинчик косметики заглянуть.

– Да, и, естественно, вечером вы задержитесь на эти самые два часа, – Диана сникла, а Анжелка заулыбалась.

– Анжела Викторовна, а вас я попрошу больше никогда не надевать на работу малиновых колготок. Здесь не ночной клуб. Только телесного цвета или чёрного, – эти слова начальница адресовала Анжеле. – Порядок в работе начинается с внешнего вида. Это касается всех.

* * *

«Вот ведьма, чего к девчонкам прицепилась? Обе, конечно, работают спустя рукава. И без конца устраивают то чаепитие, то перекур. Но ведь молодые ещё, бесшабашные, пообтешутся», – думала Инна Михайловна. И спрятала подальше, под стол, ноги: колготки она предпочитала коричневые.

«Ладно, этих свиристелок я могу сломать через колено, но старуха хуже всех. Такими заразами руководить – не дай боже. Самомнение, небось, до небес. Взгляд свысока, презрительный. Тоже мне, пуп земли. Хотя… квартальный отчёт составлен у неё толково», – думала Олеся.

«Старухе» было всего сорок семь. Инна вдруг подумала, что, возможно, зря не согласилась стать замом Олега Ильича несколько лет назад. Тогда к ним приезжали психологи из министерства, проводили тесты, рекомендовали Инну в кадровый резерв. Её вызвали на беседу, предложили должность зама и были очень удивлены её отказом.

– Как, вы не хотите быть руководителем? У вас всё для этого есть: опыт, знания, способности, – девушка-психолог смотрела на неё удивлённо.

– Не хочу, – твёрдо ответила Инна.

– Почему? Все хотят, – не верила ей психологиня.

– Я хочу отвечать только за себя, а не за ошибки подчинённых. Хочу в восемнадцать ноль-ноль переступать порог офиса со свободной совестью, не нести рабочие проблемы домой.

И это было правдой. Тогда, тем более, Алёнка только что родила Софийку.

И она была права. Инна улыбнулась своим мыслям. Она подумала о том, что работа – ещё не вся жизнь, о том, что сегодня пятница, завтра дети привезут ей внучку. И они пойдут с Софийкой в контактный зоопарк и будут кормить морковкой кроликов и коз. А потом пойдут в театр на «Снежную королеву».

В нарисованные облака ныряю я…

Галактические голоса взрываю я…

Крик в сердце души моей завис,

Как длинный свист.

Крик из глубины до высоты…

Какие ж мы?

Белый снег и чёрные проталины. Смятые окурки и очищенная от наледи брусчатка. Движение по одному и тому же маршруту серых цветов потухших жителей.

Он сидел, ходил, смотрел и не мог понять: зачем?

Задавал вопросы. Что заставляет инертную массу двигаться в одном известном ей направлении? Где её сердце? Где мозг и кислород?

Любая система жизнедеятельности должна питаться. Но сколько бы он ни всматривался, он не видел главного.

Не видел, как понуро опускает голову девушка из цветочного магазина и старается на него не смотреть, когда он покупал по утрам цветы.

Не видел сжавшуюся от холода и постоянных тычков лохматую бродяжку, что скулила у подъезда.

Смотрел выше. Смотрел дальше.

Он отталкивал прохожего, на которого едва не свалился с крыши снег. Бедно одетый мужчина сунул ему в руки смятые купюры и, кажется, что-то из драгоценностей, на которые он не обратил внимание. Положил в карман и забыл.

Он бежал, догоняя уезжающий автобус. Подхватывал под руку пожилую женщину и помогал ей забраться внутрь. Она хотела угостить его ещё теплым, вкусно пахнущим пирогом. Держала пакет в руках, боялась уронить и говорила что-то про внучек, к которым ехала на последнем автобусе. Он отмахнулся, слушая новый подкаст любимого переводчика.

Он организовывал митинги и семинары. Митинги за экологию и против строительства перерабатывающего завода на правом берегу реки, где уровень загрязнения уже был выше нормы. Семинары об агитации преподавания в институтах светской этики и православной культуры.

Однажды он даже догнал грабителя, что улепётывал с сумкой, вырванной из рук белокурой женщины в дорогом пальто. Ему пришлось быстро бежать, прыгать через лужи по пустырю. Запыхавшись, он вернулся, чтобы отдать сумочку, но женщина уже ушла. Кинул эту сумочку рядом стоявшей цветочнице и размашистым шагом направился дальше. Он не видел тоскливого взгляда девушки, что смотрела ему вслед.

Он видел город возможностей и больших денег. Город для него – река, куда ручейками стекаются и где проживают тысячи жизней песчинки.

Он смотрел на внешнее, но не видел внутреннего.

Он не видел города сердца. Города улыбок и смеха, города слёз, разочарований, города чувств и страданий, города жизни…

Что проросло,

То привилось.

Звёзды слов или крест на словах.

Жизнь без любви,

Или жизнь за любовь —

Всё в наших руках.

Мама не любит папу. И с этим ничего нельзя поделать. Мама даже может объяснить почему. Только не помогает, только так не должно быть. И мне это не нравится. Папа ворчит. Папа терпит. Папу жалко. А маму я люблю. Маме нужно быть мягче. А я… Я ещё ребёнок. И я пытаюсь понять, почему оно так. И не понимаю. Но уверена, что так не надо. Мама ругается на папу, говорит на него всякое плохое. Грубо и зло. И мне это неприятно. Будто плесень разъедает. И я не в силах это остановить. И я так делать точно не буду, когда вырасту. Мне так не надо. Я буду любить его, и обнимать, и уважать, ведь да?