Жизнь, жребий и рок-н-ролл. Продолжение, или Обратный путь

Кто-то вырастает и делает вопреки.

Кто-то – во имя.

Но финал зачастую предопределён.

Бабушка растила маму одна, ей было очень тяжело и непросто. И главным её напутствием для моей мамы было: «Не повторяй моих ошибок, в доме должен быть мужчина. Иначе намучаешься». Мужчина был. Любви не было. Намучилась. И опять всё идёт наперекосяк. И уже маминым мне напутствием было: «Не повторяй моих ошибок, лучше быть одной, чем с нелюбимым». И я попробовала всё. И одной. И с нелюбимым. И снова одной. И я делала много ошибок, я повторяла бабушкины глупости, я повторяла мамины проступки, и теперь… мне некому давать напутствие.

«Дорогой мой человек. В этот раз мы с тобой, похоже, разминулись. Но я очень надеюсь на нашу будущую встречу. Даже если она произойдёт в следующей жизни. Иначе зачем?»

– Хороший Гера парень, Светка, – подружка ещё по мединституту Галя умело размешивала спирт в нужных для веселья пропорциях.

– Простоват, – авторитетно выдохнула Светлана, побывавшая в сложном браке с состоятельным мужчиной.

Унесла она из замужества ноги, сломанные рёбра и дочку Алису. Пожалуй, опыт большой такой, ничем не заменимый она оттуда вынесла. И немного миллионов рублей на развитие риелторского бизнеса.

Хорошей бронёй обросла Света, толкаясь локтями на рынке недвижимости. Хриплый голос, повадки разбойницы с большой дороги и любовь к хитрым комбинациям, помноженные на дикую работоспособность одинокой бабы, – уютный гоголь-моголь, болтавшийся в скорлупе её нынешней жизни.

Алиса росла тихим книжным ребёнком, доставлявшим хлопоты только в дни рождения. Не желала дочь ни дорогих подарков, ни аниматоров, ни путешествий к тёплым морям. Запиралась девочка в своей комнате и читала толстые скучные книги.

А Света приглашала в гости закадычную подругу Галку и кутила, как могла, отмечая очередной год своего материнства.

– Приглядись к новенькому, дай шанс, – гудела Галка, считавшая своим долгом «пристроить» подругу в надёжные мужские руки.

Тем более что Гера приходился каким-то дальним родственником ей, и, когда последняя родная Светкина душа – племянник Алёша – присоединился к многочисленной родне в Германии, освободив местечко заместителя директора в агентстве недвижимости, мигом подсуетила родню в помощники к подруге.

– Блин, Галя, что ты меня сватаешь всем? – огрызнулась Света. – Я, если честно, как гляну на красивого мужика, так у меня рёбра болеть начинают. Нет. Не хочу быть снова грушей для битья. У меня Алиса, бизнес. Всё хорошо.

– И подушка, мокрая от слёз, – вякнула Галка.

– Просохнет, – отрубила Светка.

– Тогда к родне в Германию поезжай, чего тянешь? – не унималась захмелевшая подружка.

– Туда ехать… – Света дала волю дремавшим мыслям. – Туда ехать – себя хоронить. Кем я там буду со своим неоконченным медицинским? Посудомойкой или уборщицей. На «социал» жить, не работая? Ради Алисы, её будущего? Ну, лет через пять, когда денег побольше накоплю, поеду. Фу, Галка, наливай давай, не трави душу.

Ах, как хорошо просыпаться вдвоём. Когда терпкий аромат мужского переплетается с цветочным ароматом женского. Шторы задёрнуты, спешить никуда не надо.

Гера оказался не только незаменимым помощником в бизнесе, но и внимательным, нежным любовником. А как он трогательно заботился об Алисе, научив её кататься на велосипеде! Света впервые в жизни позволила себе быть просто счастливой.

Ей уже грезилась скромная свадьба и шелест морских волн, когда они вдвоём с Герой уединятся на каком-нибудь экзотическом острове на целую медовую неделю, не больше: бизнес же.

И когда Света бежала по коридору, чтобы открыть дверь любимому, она ожидала букет цветов и кольцо в коробочке. А в подъезде стоял Гера и держал за руку худенькую девочку – ровесницу Алисы.

Гера с порога начал рассказывать грустную историю про свою девушку, на которой он не женился, но дочку Лену признал. После смерти матери Лену он отдал в интернат. А когда встретил Свету, то сразу понял, что только ей может доверить своего ребёнка.

И тут Света увидела лицо Алисы – бледное, с распахнутыми от ужаса глазами. Испугалась так, что дёрнулась захлопнуть эту злосчастную дверь и никого больше не впускать в свою жизнь.

Но девочка её опередила, опрометью кинувшись ко входу. Алиса споткнулась о коврик у двери. Падая, она вцепилась в руку чужой девочки и повлекла её с собой на пол.

Никогда бы не подумала Света, что Алисе нужна сестра. Ей казалось, что её девочка – такая же одиночка, как мать. Вот такая странная семья образовалась у Светы: она сама – не доверяющая никому, но поверившая в настоящую любовь; Гера – скрытный и себе на уме, но сделавший рискованный шаг, приведя дочку в чужой дом; Алиса – маленькая книжная девочка, но с сердцем, полным любви; Лена – ребёнок, не нужный никому, но такой необходимый этим троим для чего-то большего, чем они сами.

Трудные времена, словно ластик, стирают тонкие штрихи благополучия, обнажая грубый рисунок реальности.

На рынке недвижимости грянул кризис. Света металась, как ошпаренная, пытаясь спасти накопления. Гера из весёлого парня превратился в зануду, ноющего день и ночь о Германии как о лучшей из стран, куда надо немедленно бежать. И только девочки – Алиса и Лена – были счастливы тем, что они вместе.

Гера уболтал Свету, чтобы она удочерила Лену, вроде как чтобы проще было выехать из России без лишних хлопот.

Так и случилось: уехали в Германию навсегда, сорвались, как перекати-поле – растение без корней, влекомое ветром в неизвестность.

– Лошадка! – пьяная Света рыдает в трубку. – Вот так он меня обозвал, твой «хороший парень Гера», Галя. Всё заранее продумал, просчитал меня. Давно хотел за границу свалить, но чтобы с деньгами. И искал себе «лошадку», которая его вывезет. У него тут сразу добрая фрау нашлась. Женился на ней.

– А Лена, как же девочка? – Галка не верила Свете, искала подвох в её словах.

– Алиска Лену не отдаст, а Гере она нафиг не нужна, его фрау и слышать не хочет ни о каких детях, ей только моя недвижимость, что в России осталась, очень интересна. Судятся со мной, чтобы побольше отхапать, сволочи.

Галя услышала, как звякнула бутылка о рюмку. Света заливала горе.

– Света, может, работать пойдёшь, отвлечёшься?

– Отвали, Галя, – Света, допившаяся до омерзения, уткнулась носом в оконное стекло. – Тут снег идёт. Холодно. Холодно мне. Прощай…

***

– Марина, знаешь эту группу? – спросил я после прозвучавшей песни.

– Да. «Мураками» из Казани.

– А ты знаешь, что их вокалистка принимала участие в «Голосе»? Вылетела на поединках.

– Знаю. А я даже до слепых прослушиваний не прошла. Отстрелили без комментариев, и всё.

– Не расстраивайся, пожалуйста. Может быть, тебе участие в этом проекте и не нужно.

– Сейчас я тоже так думаю. Вообще терпеть не могу ни кастинги, ни отборки. Столько людей, для которых ты одна из… Как показать себя? Как выделиться из этой толпы, из этого потока желающих? Нервничаешь, волнуешься… Зачем?

Марина остановила свой непродолжительный монолог, а я, пытаясь угадать причину провала, спросил:

– Переволновалась?

– Да, наверное. Когда пела. А поёшь ведь перед комиссией акапельно, вообще не понимала, попадаю я в ноты или нет. Как тут ещё и эмоции показать?

– Слушай, но ведь на концертах ты поёшь без волнения?

– Одно дело концерт, а другое… Это как экзамен. Я на экзаменах тоже собой не владела никогда. Лишь бы отстреляться и уйти. А на концертах это, понимаешь, контакт с публикой, которая тебя слушает. Находишь несколько глаз, для которых поёшь, и вперёд. Там волнение только, когда выходишь на сцену, а дальше – огонь, кайф, раж.

Я промолчал. Она дополнила себя простым:

– Ну, как-то так.

Ты сделала больно всем, кого я любил,

И молчанье твоё было слишком похоже на ложь,

Но мне важно лишь то, что ты жива,

Мне наплевать на то, с кем ты живёшь!

– Гре-на-де-ры… Пап, кто это?!

– Где ты это нашёл? – Родион взял книгу и поспешил пролистать постранично, будто искал что-то очень важное, ценное, давным-давно потерянное.

– Решил разобрать твои книги, и вот гренадеры какие-то… Так кто это?

– Сынок, это отборные части пехоты… Постой, скорее иди сюда.

Родион посадил сына на руки и показал фотографию.

– Смотри, это я маленький, а это мама моя, ты её не успел увидеть. Смотри внимательно, видишь маленькая девочка, такая хорошенькая, с косичками… Это твоя тётушка Аня. Правда, смешная? А самое главное, смотри, у неё в руках машина, отобрала у меня тогда, прям как Наташа наша у тебя всё отнимает…

Родион заплакал, сын обнял папку сильно-сильно: он знал, как тот скучает по своей семье… Семья его далеко, на другом континенте, и совсем не хочет даже слышать о нём, Родионе.

Мать разозлилась, что тот женился на дочери её злейшего врага, ненавистной подруги, которая увела мужа. Мать очень кричала, услышав о складывающихся отношениях, а потом улетела навсегда, взяв с собой сестрёнку… Прошло уже более десяти лет.

– Всем больно… мне, Ане, да и ей самой наверняка, но гордость превыше… видимо… – прошептал Родион.

Сердце колотилось от волнения. Родион точно знал, где живёт его семья, много дальних знакомых могли ему помочь разузнать адрес. И вот он пишет строчка за строчкой, мысли скомканны, но каждое слово очень важно.

Впервые за десять лет письмо летит к любимому сердцу, с надеждой, верой. Оно должно попасть прямо в цель, другого раза может не быть…

– Родя, подойди, пожалуйста, – рука женщины поднялась вверх и резко опустилась, потому что очень слаба.

Родион подошёл к креслу, взял её на руки и перенёс на кровать.

– Мне не важно, где ты будешь жить, с кем ты будешь проводить время, мне очень важно теперь, что ты ещё здесь, на одной со мной планете! – сын носом уткнулся в ладонь матери.

Мать нежно погладила его и обещала побыть как можно дольше.

Неделей раньше Родион получил письмо: «…Прости, ты был первым, хотя должна была быть первой я. Моя гордость невероятной силы. Сейчас ты помог мне с ней справиться, ты сильный, мой мальчик. Как жаль, что я очень больна, и как хорошо, что ты успел написать. Я прощаю тебя за всё, как и ты прощаешь меня в каждой строчке».

Родион без промедления вылетел к матери.

Неделей позже после приезда они сидели и пили чай на веранде. Мать начала ходить, боль проходила. Спина выпрямилась, и будто безумная сила перестала сгибать её к земле, не давая ногам ходить. Жизнь перестала покидать её, высасывая по капелькам силы.

Аня… Как же она повзрослела! Анечка, его любимая, стала Анной Мирославовной. Разлука с братом давалась ей очень тяжело. Строга, серьёзна, невозмутима, взгляд потерянный и пустой. Она открыла дверь и строго спросила, что нужно.

Родион узнал её, но смутился.

– Я к маме, – только и смог выговорить он.

Маска слетела так быстро, что долгие годы её ношения не смогли искоренить всю прелесть её обаяния.

– Родька, Ро-о-о-одька, Роденька, – слёзы, огромные слёзы капали, капали, капали…

– Всё, всё, всё я здесь и больше ни за что…

– Уже на посадку, они ждут нас! – все трое вошли в зал ожидания.

Ожидание в десять лет окончилось. Как хорошо, что ты, жизнь, сохранила всех.

Не утолить пламя в груди

Тем, кто пытался любить.

Учит терпеть боль на пути

К небу — работа жить.

Этот день я не забуду никогда и буду всё время прокручивать его события в голове. Снова и снова, раз за разом. Конечно, я буду винить только себя в случившемся до конца своих дней, и, возможно, даже больше.

То утро было совсем обычным, таким же, как и всегда. Мы проснулись в одной кровати, в объятиях друг друга. Пожелав мне доброго утра, он пошёл готовить завтрак. А я думала, нежась в кровати, что счастливее меня нет никого ни в одном уголке мира.

– Конечно, мама! Отвезу, куда скажешь, – услышала я конец его разговора по телефону, входя на кухню.

– И куда это ты собрался? – спросила я с угрозой в голосе.

– Звонила мама, просит отвезти её к школьной подруге в гости. Говорит, сто лет не виделись, и тут наконец-то все звёзды сошлись, – сразу начал оправдываться он.

Но я не собиралась сдаваться, ведь сегодня наш день. Наш с ним день, единственное время, когда наши выходные совпадают. Я настроила кучу планов, между прочим, вместе с ним.

– А как же я? Как же день только для нас двоих? – приподняв бровь, спросила я.

– Ой, ну что мы, помирать собрались?! Будет ещё куча выходных. И праздники впереди длинные. Ещё скажешь, что надоел тебе! – сказал он, весело подмигнув.

Но меня уже было не остановить. Я была на взводе, готовая взорваться в любую секунду.

– Пусть вызовет такси! Ей богу, в двадцать первом веке живём! – мне казалось, выход из ситуации найден.

Меня начало потряхивать, и сдерживаться я больше не могла. Свекровь буквально не давала нам жизни. Везде её советы, просьбы, как и что мы ДОЛЖНЫ делать. Именно должны. Существовало только её мнение и неправильное. И не дай боже с ней начать спорить, она тогда демонстративно хваталась за голову и начинала изображать приступ. К слову, здоровье у неё всегда было отменное. Но стоило нам её ослушаться или просто начать перечить – всё! Ката-строфа! Начинался театр одного актёра. Я-то её давно раскусила, а вот Серёжа вёлся всегда без исключений. Так в итоге ещё и меня обвинял, что я довела маму.

В общем, мы жили хорошо, пока в нашей жизни не появлялась мама со своими затеями и просьбами.

– Если ты уедешь, можешь не возвращаться! – сказала я, переходя на крик.

– Ты же знаешь, я не терплю ультиматумов, – строго сказал он, – она моя мать!

– Вот и решай, с кем ты планируешь провести дальнейшую жизнь! – рявкнула я, уходя и хлопая дверью на кухне.

Я ушла в спальню, легла на кровать и заплакала. Неужели наши отношения разрушит свекровь?

После небольшой возни в коридоре я услышала, как хлопнула входная дверь.

– Ушёл всё-таки, – подумала я и закрыла опухшие от слёз глаза.

Я проснулась ровно в полночь. В темноте комнаты мигали электронные часы. Они показывали четыре ноля. Взяв в руки телефон и не найдя ни одного пропущенного от Сергея, я немного заволновалась. Хоть мы иногда ссоримся, я его очень люблю и всегда за него переживаю. Я хотела сама ему позвонить, но осеклась, ведь свой выбор он сделал несколькими часами ранее.

– Предатель! – бросила я куда-то в темноту.

Наверное, остался ночевать у мамы. А может, у своего друга Генки.

Так, размышляя, я пролежала около часа. Потом я решила всё же заткнуть свою гордость и набрала его номер. Женщина в трубке спокойным электронным голосом сказала мне, что телефон не доступен и я могу позвонить позднее. И я звонила, снова и снова. Результат был тот же.

Я набралась смелости и позвонила его маме, хоть на часах уже было четыре часа утра. После первого же гудка она взяла трубку.

– Алло! Светлана Николаевна? Я не могу дозвониться до Сергея, – начала я.

В ответ всхлипывания и рыдания.

– Светлана Николаевна! Что случилось? Почему вы плачете? Где Сергей? – утренний воздух пронзал мои вопросы.

– Его больше нет… – всхлип и монотонные гудки навсегда выбили меня из этой жизни.

Не верил я, что так бывает,

Что с одиночеством идём в постель одну.

И тишина меня перебивает,

А я перебиваю тишину.

Тощикин и Мумская разложили бумаги на столе. Лица их были грустными и мерзопакостно скукоженными. Они думали. Думали напряжённо и тяжело.

Если Мумская, юридически подкованная, как артиллерийская лошадь, ещё могла вывезти их фирму из той финансовой задницы, куда они въехали со свистом и на сверхскорости, то Тощикин, обременённый рамками инженерного ума, в финансовом заду растерялся и пал духом.

– Нам кранты, – Мумская закурила, рыгнула, пригорюнилась.

– Выгладят и высушат нас, – Тощикин давно не курил, только бухал, – кредит, мля-мля-мля, возвращать надо.

– Тощикин, старый ты долбоящер, кредит – самый маленький прыщ на туше бронтозавра. Посадят нас. Вазелина ты кусок.

Мысли о вазелине, и особенно о том, как его могут употребить в отношении самого Тощикина, вызвали скупую мужскую слезу на его инженерском лице.

А потом Тощикин испугался. И от испуга, видимо, родил гениальную мысль:

– Взятку дать надо. Коняшкиной. Она там главная собака на сене. Сама сено не жрёт и другим не даёт, – икнул инженер, забыв упомянуть, что Коняшкина ему реально не дала, на абитуре, когда колхоз и секс были синонимами для всех окружающих, но не для них двоих.

Председатель городского земельного комитета Коняшкина – фигура одиозная в кругу местных бизнесменов. Звёзды зажигались на её благосклонном небосклоне, там же они и гасли, если были в контрах с этой дамой.

А ещё она не «брала на лапу». От слова совсем. Этим и заслужила авторитет и всеобщую уважуху. Кремень-тётка. Как старый конь – и борозду не портит, и глубоко не вспашет.

– Тощикин, не звени колокольчиками, денег не будет, – юристка, воображаемо, конечно, уже отмотала срок и болтала по фене, – Коняшкина втетерит нас на первом скачке, зуб даю. Мля-мля-мля.

Невидимый под столом, дрожащей рукой Тощикин потрогал себя за ширинку, убедился в твёрдости своих намерений и упрямо клацнул зубами.

* * *

На «дачу» Мумская и Тощикин пошли вдвоём. Чтобы наверняка. Чтобы один не схлыздил и не слился с последними деньгами в конгениальный инженерский запой.

Коняшкина оказалась именно такой, какой им живописали такие же неудачники-застройщики, как и они сами.

Три подбородка и коричневый кремпленовый костюм, стянувший неслабую грудь, красили Коняшкину, как утро красит стены древнего Кремля – каждодневно и безрезультатно.

Ну, законченному холостяку Тощикину уже нечего было терять, кроме трёхгодовалого воздержания, он лягнул Мумскую ногой и всхрапнул.

Коняшкина, конечно, узнала первую институтскую нелюбовь, но виду не подала и пригласила просителей присесть у дубового стола супротив себя.

Нет повести печальнее на свете, чем повесть о «протраченном» бюджете. И только пара земельных участков в центре города могут спасти Тощикина и Мумскую от позднего растления в неволе. Участки им надо не даром, а за мзду.

Мзда в пухлом конверте прошуршала под столом и плюхнулась на кремпленовые коленки.

– А я вас не слышу-у-у, – вдруг завопила Коняшкина, закрыла уши ладошками, зажмурила глаза, вывалила изо рта язык, затрололокала им, – трулюлю-тралаля, я не слышу, мля-мля-мля.

И наступила тишина. Глубокая и таинственная. Хлопок одной ладошкой, как его живописуют восточные мудрецы.

– Да копа-а-ать! – выстрелил матом Тощикин и вскочил на стол.

Далее писать бесполезно. Тут рыдать эпитетами надо. Бурно и назидательно.

…Бывшие абитуриенты стройфака повозились-повозились под столом и затихли. А Мумская вновь ощутила давящую тишину в районе собственного миокарда.

* * *

«А банкротства не будет. А банкротства не-е-ет!» – вот что пели окаянные души Мумской и Тощикина, а их рты лепетали только «мля-мля-мля».

Одиночество – плохая штука, но для кого-то – полезная. Иногда.

Лишь бы одиночество не превратилось в двоеночество.

Да что это я?! Коняшкина и Тощикин счастливы. И это факт.

Умолкаю. Тишина.

Это всё обычная измена,

Это всё, что мы зовём игрой,

Знаешь, мы с тобой…

Мы просто рисунки на стенах,

Нас кто-то выводит

Ленивой, небрежной рукой.

ЧЕТВЁРТЫЙ ЭТАЖ

– Девочка, девочка, – Таня увидела за стеклом балконной двери тётку в полотенце, – открой, пожалуйста.

Девчонка с удивлением посмотрела на часы – 13:20. Ещё немного – и она опоздала бы на занятия в студию танцев. Стук со стороны балкона продолжался.

«Открою дверь, – подумала Таня, – там же тётка, ничего она со мной не сделает, да и холодно на улице, к вечеру снег обещали…»

Девочка подошла к балкону, распахнула дверь, и в комнату ворвалась раздетая женщина, закутанная в большое полотенце. Таня вышла на балкон, неожиданно со стороны соседнего балкона прилетел довольно объёмный сверток.

– Тётенька, – позвала девочка, – вы с неба упали? На ангела вы не похожи. У нас четвёртый этаж. Кажется, придётся звонить в полицию: с соседнего балкона бросили странный сверток. А балкон тот в другом подъезде. Вдруг там что-то опасное?

Женщина, стуча зубами от холода, подбежала к балкону:

– Миленькая моя, умоляю, давай сверток мне, не бойся, там мои вещи.

Девочка забрала с балкона сверток, закрыла балконную дверь. Нежданная гостья стала лихорадочно надевать на себя джинсы, свитер, ботинки и красивое тёмно-серое пальто.

Руки у женщины дрожали, говорила она прерывисто, с небольшой хрипотцой:

– Спасибо тебе, зайчик. Ты меня очень выручила. Сколько тебе лет, как зовут?

– Таня, десять лет. Вы поторопитесь, я опаздываю. Сегодня у меня первое занятие в студии.

– Танюша, ангел мой, спаситель. Очень прошу, не рассказывай никому обо мне, пожалуйста. Ты никого не видела. Выпусти меня из квартиры.

Девочка взяла незнакомку за руку и повела к входной двери. Женщина открыла маленькую сумочку, прилетевшую вместе с её вещами, пожала Танюше руку, что-то в неё вложила и убежала, прихватив полотенце.

Таня посмотрела на ладошку: это были деньги, купюра в пять тысяч рублей. Она хотела догнать женщину, вернуть деньги, но зазвонил телефон. Звонила мама:

– Танюшка, ты готова? Я уже поднимаюсь за тобой, мы можем опоздать.

В этот момент в дверь позвонили, девочка открыла её, уверенная, что там мама. В квартиру ворвалась разъярённая блондинка, бесцеремонно оттолкнувшая ребёнка:

– Где эта тварь? – кричала молодая женщина, заглядывая во все комнаты, попутно открывая шкафы. – Куда ты её спрятала?

– Кого? – испуганно зарыдала девочка.