Люлька, парус и погост

Команду парохода составили заново из съемочной группы, только моторист, Захар Григорьевич, был настоящим речным волком с сорокалетним стажем, поэтому только он давал команду: «Стоп, машина! Полный вперед!» Он давал ее сам себе и лез в машинное отделения подливать масло.

Оставшаяся часть съемочной группы не стала осуждать бежавших с отремонтированного парохода кинодеятелей. И после нескольких дождливых дней все собрались на палубе, принесли присягу и еще раз разбили тарелку наудачу. Изменилось многое и не изменилось ничего. Прозвучала команда «Мотор!», и все стало иметь значение…

Все так же переписывался сценарий. Интересную, устраивающую всех финальную картинку фильма так никто и не мог предложить, хотя думали об этом финале день и ночь. Какое поле должен пахать Лев Толстой: чье это поле, что на этом поле сейчас, что на этом поле он хочет вырастить? В финале – закат, рассвет, полдень, ночь? Если ночь – сколько звезд на небе? Сколько десятин он вспахал, или он вспахал всю землю на нашей планете? Пашет ли он вот прямо сейчас? На какой лошадке он пашет поле? Какие песни поет? Первое время молодежь съемочной группы совсем не соглашалась на это название фильма, они каждый день обновляли рекламный плакат на пароходе, где Лев Николаевич смотрел на публику в модных, противосолнечных очках и держал в руках серебряную кельму, на которой странствующие актеры давали представление окружившей их доброй и наивной публике. А тот, кто внимательно всматривался в фигурки странствующих актеров, узнавал в них древнегреческих философов.

После долгих разговоров-споров все усаживались на палубу парохода есть уху, сваренную из общего улова, – это было обязательным условием, чтоб каждый принес для ухи пойманную им самим рыбу. И варили уху по очереди, до грамма соблюдая понравившийся всем рецепт, поэтому уха всегда получалась вкусной. Ели на палубе молча, спокойно, смотрели по сторонам и на небо, и все в душе надеялись, что финал фильма скрыт от них до поры до времени, что они его видеть и понимать сейчас не должны, потому что сами они не землепашцы. И деньги, которых нет на счетах, вот-вот должны появиться. Вот как будто в одной из рыб они уже плывут рядом с пароходиком, и эта рыба насмешливо помахивает им хвостом. Поэтому пойманную рыбу потрошили тщательно в поисках бриллиантов. И поднятый якорь осматривался со всех сторон в надежде обнаружить чудом зацепившийся сосуд с драгоценностями. Вокруг была очень большая река, которая обязательно должна поделиться с ними. В реку смотрели на свое отражение и делились тайнами, из реки черпали воду для ухи, в объятия реки с радостью прыгали с борта как в объятия любимого человека и кричали: «Я люблю тебя, жизнь!»

Через какое-то время после долгих споров о том, для чего и для кого снимается фильм, решили, что каждый сам знает: для кого и для чего. Фильм должен быть красивым и поэтому умным, или наоборот – фильм должен быть умным и поэтому красивым. И Лев Николаевич крупным планом часто должен смотреть на зрителя по-доброму, как очень родной и близкий человек.

Молодые осветители, ребята три года назад закончили режиссерский и сценарный факультеты, Тимур и Филипп в шутку обращались к режиссеру, сценаристу и исполнителю главной роли Паше с просьбой-требованием изменить его очень серьезное отношение к съемкам фильма. Они предлагали Паше не гримироваться так тщательно в образ Льва Николаевича на репетициях, а просто надевать на себя футболку с изображением Толстого. Разрешить им заменить старые покрышки и камеры на велосипеде Толстого, на котором тот больше века тому назад гонял по Москве, на новые, потому что им каждый раз перед поездкой за вином на этом велосипеде приходится не только подкачивать колеса, но и клеить их. Но когда Паша поднимал на них внимательный и ласковый взгляд, они дружно брали свои слова обратно и даже просили его есть с ними уху в гриме Толстого и ездить с ними за вином на рамке родного для всех велосипеда в гриме Льва Николаевича, но в футболке и порванных джинсах.

Тимур и Филипп почувствовали, что пришло их время. Паша пребывал в творческом застое. Он сводил по трапу своего любимого Букета на берег и шел с ним до следующей пристани пешком. Из полевых цветов он плел большой венок и надевал Букету на шею. Сначала боялись, что Паша может сойти с ума от такой резкой перемены ставок в Москве на его фильм и по-доброму опекали его. Но доктор Пилюлькин убедил всех, что это и есть самая здоровая реакция на возникшее безденежье. И что именно Букет отведет Пашу от затянувшейся депрессии и обязательно вынесет его на Олимп. И все поверили известному доктору, профессору Пилюлькину. Конечно, у доктора была другая фамилия, но все на «Землепашце» привыкли к этой, и сам доктор в первую очередь.

Перед тем как отбыть в Москву к своим неотложным делам, доктор померил на пароходе у всех давление и даже всю цифирь записал в тетрадь. У Букета мельком посмотрел зубы, покачал какой-то из них и долго желал всем закончить удачно съемки.

Доктор Пилюлькин был доволен своим непродолжительным пребыванием в этой киношной суете, которая стала тяготить его, и он с предвкушениями возвращался в свою размеренную жизнь в Москве. У дверей квартиры он уже чувствовал на теле мягкий, любимый халат после ванны с запахом хвои. Он уже знал, о чем и ком из актеров в первую очередь будет рассказывать любимой жене Машеньке. Он вставил ключ в скважину замка, но позвонил в дверь, он с этой стороны двери хотел еще раз услышать мелодию звонка, которую сам сочинил, правда, с помощью лечившегося у него тогда известного композитора. Мелодия была долгой, приятной… Но Машенька быстро открыла дверь, Машенька резко открыла дверь. Она в прихожей напомнила ему, своему Котику, о клятве Гиппократа. Приравняла его преждевременное возвращение в Москву с «Землепашца» к предательству русской земли и народа, бегству с линии фронта, трусости… Напомнила ему, как он на сочинении списал у нее образ Андрея Болконского. И потом его долго водили по всем школам Москвы и ставили в пример за это сочинение, а одна газета написала о нем заметку с его портретом. А сегодня дети и внуки не должны были видеть его, и она их специально отослала к бабушке…

У подъезда все тот же таксист бережно положил его дорогие чемоданы в багажник и молча повез совсем еще недавно счастливого и неумолкающего клиента обратно в аэропорт.

Доктор Валерий Андреевич очень любил свою жену. Для него она была всем. Доктор вернулся на реку, но не на «Землепашец Толстой», а на «Счастливый граф» в комфортабельную каюту. И только здесь он снял со своего плеча женскую, легкую, тканевую сумочку с большой книгой внутри, той самой книгой, в которой были карандашные пометки не одного поколения. А уже ученица-отличница Маша обернула эту книгу в красивую обложку и написала печатными буквами: ««Война и мир» ̶ самая главная книга». Утром и вечером доктор в очень большой бинокль из бара смотрел на «Землепашец», пересчитывал всю команду и докладывал жене: «Твоими мольбами все живы и здоровы. У них сегодня опять рыбный день». И в ответ слышал от нее очень ласковое: «Я люблю тебя». И у барной стойки бармен Сергей успокаивал его: «Дорогой доктор, и даже от счастья волноваться надо в меру. Вот примите вовнутрь несколько капель, на самое сердце. Ах, как хорошо звучал ваш саксофон по ночам, когда становилось совсем тихо. Легкий, порывистый ветерок и рябь реки делали звуки вашего саксофона неповторимыми. Я вот на этой гитаре подыгрывал вам. Я мечтал играть с вами вместе».

Пашу на «Землепашце» внимательно слушали, когда он давал команды. И совсем не замечали, когда он хотел пройти мимо незаметно.

Да, за первые две шумные недели было отснято столько много кадров, что можно было собрать фильм уже сейчас, два фильма. Но до намеченного по карте места разворота в обратный путь «Землепашцу» надо было дойти. Надо ̶ так надо. «На хлеб» решили зарабатывать на берегу небольшими концертами, лекциями о писателях, лекциями об устройстве паровых машин. Плату от благодарных зрителей принимали углем, продуктами и вином.

Шестидесятилетний Захар Григорьевич вдруг стал нравиться женщинам, и сам он не мог никак себе это объяснить. Старый холостяк в один из тихих вечеров, сидя перед старой дубовой бочкой, на которой стояла бутылка с вином, вдруг почувствовал на своих плечах женские руки, и чарующий женский голос мелодично запел его любимую песню: «Пятнадцать человек на сундук мертвеца. Йо-хо-хо! И бутылка рому! Пей, и дьявол тебя доведет до конца. Йо-хо-хо! И бутылка рому» [3]. Они долго пели вдвоем эту длинную песню, но Захар Григорьевич даже не взглянул на женщину и после песни налил в два стакана вино ̶ один стакан полный, а второй наполовину, и они выпили вино. Захар Григорьевич был человеком шумным, но деликатным, поэтому, положив свою руку на женскую руку, ответил ей:

– Аврора Марковна, я всю свою жизнь провел на этой реке и всю свою жизнь мечтал о море. Совсем немного надо было для этого – собрать свои вещички и попрощаться с родной каютой, со своей родной берлогой. И каждую зиму, когда «Фортуна» вмерзала в лед, я пытался удалиться по берегу от нее. Я, как разматывающийся клубок пряжи, отдаляясь от «Фортуны», становился все меньше и меньше, я слабел, я ставил свой большой фанерный чемодан на землю, садился на него, чтоб перевести дух, со слезами смотрел на свою «Фортуну»… И шел обратно к ней на родную палубу. Я ведь в жизни ничего не боялся. А сегодня боюсь. Чего-то боюсь…

– Эх, Захар Григорьевич, завтра опять взойдет солнце на востоке, и завтра опять солнце на западе скроется за горизонтом. Века волны все так же бьются о борт лодки. Солнце в белых носочках шагает по небу над нами с вами, над могилками наших с вами предков, над городами, над лесами и полями…

Настенька хотела пройти мимо них, но обняла их обоих сзади и поцеловала каждого.

Пашина сестра Настенька, так ласкательно ее все звали на пароходике, была балериной и совсем недавно ушла из театра вот только ради съемок в этом фильме. Она просила Пашу дать ей хоть какую-нибудь роль в фильме со словами. А Паша капризничал, снимал ее только как красивую крестьянку, складывающую пшеничные снопы в поле и танцующую возле них. Настенька, привыкшая к долгим репетициям, снопы эти укладывала и днем, и ночью под луной, и вечером, и утром… Сначала ей самой не нравилась эта роль в фильме. Но с каждым днем упорных репетиций сложенные ею снопы на ровном поле превращались при закате солнца в золотые пирамиды, в те самые пирамиды… И танец Настеньки возле этих пирамид очаровывал и завораживал всю съемочную группу. Все останавливалось, Настеньку просили танцевать перед снопами-пирамидами даже в дождь, вот как будто после долгой, многодневной жары с неба сходила «живая вода». И крестьянка эта была уже не просто крестьянка, а какой-то символ, который дает жизнь всему вокруг. Потоки воды вливались в широкую реку, успокаивались… В ночи низкие берега превращали реку в бескрайнее море.

Настенька писала партитуру своего танца на широкой глади воды. Втайне от Паши Филипп, Тимур и Захар Григорьевич делали для этого танца Настеньки плот, который на длинной веревке был привязан к пароходику и который совсем чуть-чуть, совсем чуть-чуть виднелся из воды. Временно сошлись на том, что эта танцовщица – есть душа землепашца. Красивая, изящная… И все ̶ красивая и изящная. И не может душа землепашца вырваться за границы Богом определенного ей надела. Хотели скрытно от Паши снять этот танец и потом показать ему.

Тридцатипятилетняя Настенька была на год старше Паши и до сих пор пыталась поправлять его в мелочах. И когда это происходило посередине съемок или репетиций, то начиналось ее унижение со стороны Паши, даже вспоминались детские конфетные обиды. И здесь все с должным укором смотрели на Настеньку – всем хотелось продолжения съемок, команды: «Мотор! Снято»!

Молодые осветители Тимур и Филипп были главными помощниками Паши. Тимур закончил режиссерский факультет и уже несколько лет сидел без работы, а Филипп закончил сценарный факультет и тоже сидел без работы. Поэтому они уговорили Пашу взять их в съемочную группу осветителями, операторами, помощниками по всем вопросам и матросами. После захода солнца они натягивали на пароходике большой парус в надежде на попутный ветер. Этот большой парус был экраном из старого кинотеатра «Родина», уже давно переделанного в магазин купальников и соболиных шуб, и на этом экране-парусе Тимур и Филипп показывали смонтированные ролики из отснятого уже материала. Ребята они были талантливые, поэтому их ролики-пародии на торговую рекламу с участием Льва Николаевича и всех, кто попадал в кадр, всегда с интересом и громким смехом по нескольку раз просматривались перед показом материала для фильма.

В это время безденежья на съемках, и наступившего творческого скепсиса у Паши, они стали главными фигурами на пароходике. С раннего утра и до позднего вечера слышались их шутки, веселые команды, отчеты о проделанной работе, разбор ошибок и восхищение танцем Настеньки. Тимур и Филипп подолгу и серьезно спорили с Авророй Марковной. Аврора Марковна требовала не прикасаться к личной жизни Толстого. И даже картинку Толстого с сохой на пашне забыть на время. Да, он вспахал всю землю на нашей планете… Над ней смеялись. Тимур и Филипп требовали думать о зрителях: «Лев Николаевич должен быть ближе к народу и сегодня. Ха-ха-ха! В винной очереди первокурсник Литинститута должен дружески похлопать его по плечу со словами: «Лев Николаевич, мы за вами». Но тут в спор вступал Захар Григорьевич с длинной цитатой из Толстого… И потом добавлял: «Вот мало я ходил по берегу, поэтому не могу разрешить ваш спор». Длинная цитата из уст Захара Григорьевича охлаждала полемический пыл… Она его на какое-то время отменяла совсем… Такие большие цитаты в литературоведческих спорах не редкость на «Землепашце», но из уст Захара Григорьевича… Становилось тихо. Совсем тихо. Эта цитата разом неслась во все стороны легким ветерком. Еще совсем недавно никто не ожидал от Захара Григорьевича такого. Филипп и Тимур по-доброму подсмеивались часто над ним, видя в его руках томик Толстого: «Ха-ха-ха! Бережно листает, как «Устройство паровых машин»». Цитата из Толстого Захаром Григорьевичем произносилась к месту, но не сразу все понимали, что она произнесена к месту… И долгий, умный разговор киношников превращался в ничто. И если в это время на палубе был Паша в гриме Толстого, то осветители подходили к нему, виновато и шутливо склонив головы: «Лев Николаевич, извини младенцев. Извини. Хотим слушать тебя».

Аврора Марковна в свои шестьдесят лет была самым независимым человеком на земле. Она почти сорок лет водила экскурсии по литературным музеям в одном и том же темнокоричневом костюме. Нет, конечно, костюмы были разные, но об этом знали только она и ее портниха, которая каждые три-четыре года шила ей новый костюм и даже незаметно вносила изменения в его крой, делая костюм более современным, хотя Аврора Марковна просила сшить точно такой же, какой был. Несколько лет назад портниха, подруга мамы Авроры Марковны, умерла. Последний костюм был доношен, и Аврора Марковна приняла Пашино предложение быть литературным консультантом на съемках фильма «Землепашец Толстой» и начать «новую жизнь» совсем одинокого человека. Но знакомилась она со съемочной группой на пароходике все в том же темно-коричневом костюме строгого литературоведа, поэтому длинный перечень написанных ею монографий о русских писателях выслушали все спокойно. На длинную указку в ее руке смотрели с иронией и с опаской. Но ее все сразу полюбили – понимали, что кроме них у нее никого нет. Первые дни все терпеливо слушали строгого экскурсовода без возражений, кроме Захара Григорьевича. На третий день, утром, Захар Григорьевич при всех по-доброму, но требовательно скомандовал Авроре Марковне: «Отставить эту форму одежды, палубный матрос!» И дал ей новую тельняшку из очень старых запасов, фуражку старого образца, выцветшие, чистые, отглаженные синие брюки и широкий брезентовый ремень. А палубную швабру Аврора Марковна приняла даже с радостью, потому что в музее сама часто мыла полы после экскурсий и громко договаривала то, что не успела сказать на экскурсии, и самой себе громко цитировала большие фрагменты из своих же монографий… Ах, как красиво и убедительно звучал ее голос в тишине музейных залов! И писатели с портретов, лукаво улыбаясь, одобрительно кивали головами не только ей, но и умным экскурсантам, которые с восхищением смотрели на экскурсовода.

Тимур и Филипп в шутку и всерьез признались всем, что они, конечно, талантливые ребята, но сейчас у них получается только реклама.

Очень хорошая реклама поваренной соли, тостеров и «счастливых» дней в году… То есть, они стараются снять серьезный фильм, но у них получается рекламный ролик. Поэтому надо ждать Пашу и Фердинанда. Букет должен был чудом превратиться на какое-то время в чемпиона Фердинанда и вынести Пашу на Олимп.

У Букета на теплоходе было свое место, и на ночь он уходил туда, но днем любил ходить среди людей, совсем не мешая им. В цирке он слышал громкие команды и свист хлыста. А на пароходе часто стоял-дремал рядом с Тимуром и Филиппом и слушал их какую-то песню. Тимур и Филипп затевали диалоги ни о чем, стараясь через них нащупать, найти философскую оболочку, в которой бы поместится философский эпилог фильма ̶ самое главное. Мир большой, а ты, зритель, маленький. Но все равно твоя жизнь, зритель, не только твоя… И это не торговая реклама.

А по ночам, когда все лежали на палубе и смотрели в звездное небо, с берега на всю реку хозяин пароходика «Фортуна» требовал от «Землепашца» повернуть назад: «Лев Николаевич, вера в вас большого капитала нашей страны совсем мизерна. Вам никто не верит. Даже если вы в хорошем гриме. Требую повернуть назад судно!»

И если первое время с «Землепашца Толстого» что-то хотели ответить, то потом все даже с каким-то удовлетворением слушали эти переливающиеся по ночной реке, с кострами по берегам, звуки о земле, пашне, Толстом, фортуне, тоннах угля и чьей-то совести. Звуки долгие, владелец пароходика не ограничивался часом. Он шел по берегу вместе с пароходиком и громко, до хрипоты, рассказывал всем на реке через старинный корабельный латунный рупор историю судоходства на реке после революции 1917 года из какого-то надежного учебника.

Рано утром Паша с оператором полетел на воздушном шаре вдоль реки за пароходом. Паша гримировался всю ночь, чтоб лететь над землей… Полеты на воздушном шаре были оплачены заранее, и их никто не отменял.

Примечания