Долгая мелодия саксофона

© Тутыхин В. М., 2021

Владимир Михайлович Тутыхин

Родился в 1955 году в Орле.

Учился на художественно-графическом факультете в Орловском пединституте.

В 1990 году закончил Литературный институт им. Горького (семинар драматургии).

Написал четыре книги: "Ячменная лепешка Диогена", "Платье Коломбины", "Шляпа для раба", "Осенний блюз".

Долгая мелодия саксофона

(рассказ, одноактная пьеса)

Жаркий ветер нес с поля желанный аромат разноцветья. Солнце стояло высоко, и вокруг было совсем тихо, даже не было слышно звуков редких проезжающих машин, наверное, они все проехали утром. Грубые, поношенные, с блестящими медными гвоздиками, солдатские ботинки на балюстраде как бы шагали под тихую, долгую мелодию саксофона. Бородатый пятидесятилетний человек сидел в плетеном кресле перед балюстрадой и внимательно смотрел на пыльную дорогу в поле. Он своими ботинками то закрывал от себя вид на эту дорогу, то открывал и пытался угадать хоть что-то про человека, приближающегося по этой дороге: «Вот зачем-то он идет по этой дороге сегодня? Откуда он идет? Кто он? По ней уже давно никто не ходит. До ближайшей деревни по этой дороге 15 километров, да и не ездят по ней уже давно, да и не ходят, да и совсем немного тропинок от этой дороги – а он идет. Ну да, он идет ко мне с какой-то благой вестью, и ветер обгоняет его, и уже давно принес эту весть мне, а я ее не слышу. Она запуталась в моей бороде и щекочет меня. Ха-ха-ха! Она уже щекочет меня. И я иду ему навстречу. Я уже в нетерпении расставляю руки для объятий. Я уже давно хочу обнять»… Подошедший официант спросил у бородатого наблюдателя:

– Аркадий Владимирович, ваш фаршированный заяц давно готов прыгнуть к вам на стол.

– Подожди, дождемся вон того господина.

Официант взял большой бинокль и быстро взглянул на дорогу:

– Вы всегда говорите: «товарища».

– Да, сегодня как-то вырвалось… А если это инопланетянин? Да нет, нет… Ах, как по земному он идет – плывет! Вот такой походкой я всегда хотел ходить, чтоб обойти все наши лесные тропинки. Сережа, рай – это лесная тропинка.

Вот как только ты с этим согласишься, то легко будешь вспоминать и петь в трудную минуту жизни веселую философскую песенку. И жизнь твоя станет…

– Да-да. Я ваш философский репертуар давно выучил… Пою эти песенки и любуюсь собой. Ха-ха-ха!

Официант взял гитару, сел рядом с Аркадием Владимировичем у балюстрады и запел:

Но на этот раз Аркадий Владимирович не подхватил эту веселую песенку. Он хотел дорисовать понравившуюся ему картинку тенистой лесной тропы до приближения очень заинтересовавшего его путника:

– Ты среди высоких деревьев стоишь на щекочущей и покалывающей твои стопы травке… Нет, ты лежишь на травке и смотришь на быстроменяющиеся, замысловатые и узнаваемые рисунки облаков через макушки высоких деревьев… Вот эти картины только что появились, но ты уже видел их когда-то в своих снах… И стволы очень высоких деревьев – твои мысли, твои мечты и желания, твои руки, которыми ты касаешься и гладишь эти рисунки облаков… И ты лежишь целый день – пытаешься соединить свою жизнь со всей вселенной и смотришь на далекие и близкие звезды через качающиеся от ветра макушки темных деревьев, как будто это проносятся века… И тебе может показаться… И к тебе обязательно приходит чувство сопричастности творения всей вселенной. Да, это было очень, очень давно. И без тебя она не была бы вот именно такой: прекрасной вокруг тебя и пугающей тебя своей неизвестной бесконечностью – там даже нет твоей мысли…

– Да, да… Ваша корзинка для грибов уже целый год висит у барной стойки, и чего только вам туда ни накидали!.. Да, народец у нас разный, все больше шутники!

– А ты все плохое оттуда убирай. Или продавай, если это имеет какую-то ценность! Ха-ха-ха! Вот ты мне напомнил: сегодня обязательно пойду за грибами, найду в лесу родник, полежу у него, услышу в его журчании ласкающие душу звуки!.. Ах, как человек иногда может соскучиться по ласковым речам. И он почти всегда знает, что это всего лишь чья-то лесть или просто форма вежливости…

– А год назад вы перед самым рассветом проснулись на этом биллиардном столе и тихим, жалобным, очень просящим, зовущим, умоляющим голосом пропели: «Официант, официант, официант»… И я был рядом. Вы выпили стаканчик вина, обняли меня, и мы вдвоем долго смотрели на последнюю, угасающую перед новым днем звезду. И вы плакали и заставили меня в моем блокноте записать стихотворение «Райское утро». Всего лишь три коротких строки: «Утро. Я жив. Я снова в Раю». И когда я вам показал всю страницу, то вы сказали, что это гениально: «Устрицы, стейки, мидии, виски, шампанское, дичь на вертеле, виски для всех, шампанское для всех, капуста квашеная, стерлядь запеченная»… И в то утро я поверил вам, что вы самый счастливый человек. На биллиардном столе вы лежали как в гробу. Вокруг вас было много цветов, которые вы собирались кому-то отослать, но все время забывали, кому. И мне самому захотелось стать счастливым человеком, как вы. Вот не отхожу от вас, слушаю ваши «речи о счастье не совсем счастливого человека». Вот я так и не понял: может ли человек быть несчастным в раю?

– Никогда не верь моему нытью. Каждая минута моей жизни – это мое счастье. Утро. Я жив. Я снова в строю. Перепиши.

– Да разве это не одно и то же? Вот это я уже запомнил.

На просторной, высокой деревянной веранде захудалого летнего ресторанчика на окраине города, кроме официанта и Аркадия Владимировича, никого не было. В тишине упал кий, прислоненный к биллиарду, что-то сказал попугай в клетке, похожее на: «Товарищи! Рабочая и крестьянская революция, о необходимости которой все время говорили большевики, свершилась», из часов несколько раз появилась кукушка и опять спутала всем время. А идущего по дороге человека уже можно было хорошо рассмотреть. Его красная футболка была мокрая от пота, а светлые туфли и брюки были в дорожной пыли. На груди у него висел большой фотоаппарат в чехле, а в руке – маленький букет полевых цветов.

– Вот сколько бы ты, Сережа, меня ни фотографировал, я всегда на твоих фотографиях получаюсь каким-то неуклюжим медведем.

– Нет, Аркадий Владимирович, вы атлет, гимнаст, красавец, вы Аполлон, вы настоящий каменотес.

Путник перешел мосток над маленькой речушкой, разделяющей город и поля, снял с себя всю одежду, тщательно вытряхнул ее и сумел сам нырнуть в эту речушку с головой. И его долго не было видно. Но все спокойно и с улыбкой смотрели на гладь воды. И даже хотели, чтоб гладь сохранялась дольше… Над водой сначала показалась большая рыбина, а потом и сам радостный ныряльщик, который крепко держал эту рыбину в руках и что-то радостно кричал. Аркадий Владимирович встал и громко крикнул ему, чтобы он шел к ним и что они давно его ждут, и фаршированный заяц уже наполовину съеден льстивым, но очень умным официантом.

Солнце зашло за тучку, и все сразу изменилось. Все подняли головы вверх и увидели, что небо наполовину серое и даже фиолетовое. Но ветер гнал эту тучу вдоль солнца, и поэтому солнце на какое-то время то скрывалось, то появлялось. Очень крупные, но редкие капли дождя совсем недолго, но очень громко побарабанили по железной крыше веранды. С ветки дерева на веранду прыгнул большой рыжий кот, который привычно лег у клетки с попугаем, чтобы тот его подергал клювом за хвост. А по лестнице на веранду поднялась старуха в темных очках, которая себе никогда ничего не заказывала. Эта посетительница могла очень долго сидеть в одиночестве, пока кто-нибудь не угощал её вином и закуской. Иногда её приглашали к себе за стол, тогда она снимала очки и становилась улыбчивой, не многословной, но все же собеседницей. Сидя в одиночестве, она могла очень тихо напевать какую-нибудь песенку, иногда тяжело вздыхала и достаточно громко произносила: «Увы, все чувства лишь на срок». Иногда одиночество для неё становилось тягостным, и она ставила перед собой клетку с попугаем, которую сама же сюда и принесла, пустую винную бутылку, которую она как будто уже выпила, и начинала что-то рассказывать о своей жизни в третьем лице, поэтому сразу нельзя было понять, что это она рассказывает о себе. Все её звали Черной Вдовой за ее темные очки и темную одежду, хотя знали, что Раиса Юрьевна никогда не была замужем, но знали о ней точно только этот ее биографически факт. Поэтому всегда прислушивались к ее диалогу-монологу с попугаем.

Утомленный путник отдал рыбину повару с просьбой поджарить ее, без всяких церемоний подошел к большому столу с фаршированным зайцем, пожал руку Аркадию Владимировичу, представился: «Роман Белкин, журнал “Хроника нашего времени”» и сел. Он сразу хотел что-то сказать, но решено было сначала выпить немного вина и разорвать зайца, приготовленного еще ночью, на мелкие части.

– Я вас знаю, Аркадий Владимирович, вы наш известный скульптор. Правда, в последнее время совсем не выставляетесь и сами нигде не показываетесь. Исписались или творите что-то грандиозное? Извините, Аркадий Владимирович, это я всем знакомым художникам говорю. Все что-то ждут от художников: кто мы, откуда мы, зачем мы? А современные художники только передвигают предметы на своих холстах и красят их в разный цвет – они не знают, кого посадить на подиум. Современный художник ищет героя среди зрителей – и не находит, а зритель смотрит на холст художника – и не видит там героя. Что-то будет, что-то будет! Нет, иногда на холстах появляется яркий цвет – радуга. Да разве это художник ее сотворил?! Я вас, Аркадий Владимирович, сегодня обязательно сфотографирую, сбывается мечта идиота. Сегодня наш губернатор должен был вместе с журналистами открыть деревенский красивый мост через реку – а река взяла да и пересохла. Жара. Перенесли открытие красивого моста на осень. Придется сегодня еще сходить на футбол. Весь город сошел с ума от сегодняшнего матча. Городу больше не о чем мечтать. Вы пойдете на футбол? Хотя уже давно все билеты проданы.

– Нет. Никогда не любил футбол. Сам не умел играть, поэтому никогда его не смотрю.

– А я помню вашу работу «Футбольный мяч». Я был тогда на открытии выставки. Глина, стекло, металл. Футбольный мяч – шар, шар – наша планета Земля… С одного бока мяч разорван очень сильным ударом футболиста – и там, внутри, маленький, еще не родившийся, человек в утробе матери, и горит лампочка от фонарика. Я помню вас тогда на выставке молодым, веселым, творческие планы вас распирали, и вы о них говорили, говорили… Говорили так увлекательно, что вокруг вас собралась вся публика выставки, и вы выглядели очень счастливым человеком, очень счастливым человеком. И почти все собравшиеся люди знали, что они такими счастливыми в своей жизни не будут никогда. Вы терпеливо раздавали автографы и всем улыбались… И все улыбались вам.

– А на следующий день выставки кто-то нечаянно качнул этот мяч, он покатился и разбился. И все собрались смотреть на осколки мяча, горящую лампочку и появившегося кудрявого младенца. И все с тревогой смотрели на это… И никто не знал, что надо делать. Да, шар еще можно было склеить… И тогда одна зрительница-старушка, испугавшись, что все это сейчас выкинут в мусор, схватила это дитя и убежала с ним. И все со мной вздохнули с облегчением – значит, будет жить. Ха-ха-ха.

– Жаль. Я тогда на выставке был подростком, и у меня не было фотоаппарата. Всегда хотел сфотографировать этот ваш «Футбольный мяч» с разных сторон: футбольный мяч, наша планета Земля, маленький человек в утробе матери. Человек, жизнь, игра. Аркадий Владимирович, всегда хотелось вас назвать своим другом…

– Называй.

Они выпили вина, Аркадий Владимирович взял гитару, и они, не сговариваясь, выразительно, артистично и очень душевно запели:

– Сегодня ночью спал на стоге сена. Хотел сфотографировать красивый мост на рассвете… Ах, как светила луна!.. И я ее много фотографировал: в отражении реки, в отражении старого колодца, у себя на руке, над полем, над лесом… Потом просто лежал на стоге сена и смотрел на нее. И сколько всего вспомнил… Почему в памяти остается одно, а другого как будто и не было. Наверное, надо чаще рассказывать другим про себя… И проживать свою жизнь еще раз и еще раз… И тогда не забудешь это до своей смерти. А жизнь должна катиться дальше, дальше… Легче, быстрее, вернее…

Наступила долгая пауза, во время которой два друга выпили еще по два совсем маленьких стаканчика вина и даже станцевали синхронно под саксофон. Они привыкали друг к другу. Они наполняли себя новым другом, которого давно хотели иметь. И Аркадий Владимирович почувствовал, что он должен рассказать своему новому, умному другу что-то очень значительное из своей жизни. Рассказать красиво, артистично, в лицах, с комментариями… Он даже знал наверняка, что в конце своего рассказа сможет сегодня найти философский ответ на вопрос: так что же такое его жизнь, для чего и почему она проживается именно так?.. Ему, художнику, сегодня все казалось особенно красивым: небо с редкими, но объемными и тяжелыми облаками, река, заросшая кустарником, выжженные солнцем разноцветные поля с оврагами и голубой лес на горизонте. Этакий простор, над которым можно было и хотелось летать вместе с кем-нибудь. Он хотел сегодня быть только адвокатом у самого себя: потому что дожил до этих лет, потому что восхищается всем вокруг. «Присяжных» он усадил за длинный стол перед балюстрадой и сам принес им несколько бутылок очень красного вина. Раиса Юрьевна, повар Славик, Сергей и Роман с большим интересом были готовы выслушать его «покаянную речь»…

– Однажды мы, скульпторы трех городов, решили провести выставку-конкурс «Моя Муза» на лучшую работу. Все были женаты, и я как раз недавно нашел себе жену Нину. Поэтому взялся с восторгом творца за очень желанную работу. Мне самому было интересно увидеть свою Музу. Нина с большим желанием позировала мне. Моя скульптура называлась «У моря»: женщина стоит у воды и восхищается морем, и через мгновение она бросится в его объятия!.. В объятия моря! И оно поглотит ее целиком на какое-то время… А зритель восхищается ею, он обходит скульптуру один раз, другой, третий – и он просит ее чуть повременить, дать ему еще минуту полюбоваться ею. Прекрасный цвет глины – она как бы светилась изнутри. Прошел месяц, другой, третий… И я сам стал восхищаться своею работой! Я каждый раз не сразу мог приступить к работе, я обходил ее несколько раз, я восхищался ею и собой… Пока какая-нибудь недоработанная деталь вынуждала меня дотронуться до нее, и тогда я опять несколько часов подряд работал над нею! О, прекрасная моя Муза!.. Да только эта моя Муза в глине не похожа на мою жену Нину. Хотя соблюдены все основные пропорции, портретное сходство… Я ее лепил более изящной, более трепетной, более грациозной… Думал, пусть сначала появится Муза, а потом я кое-где добавлю глины, кое-что упрощу – и получится Нина. Время шло, я все так же любовался скульптурой, я все так же трепетно дорабатывал все детали… И вдруг я понял, что не смогу править свою Музу. Я брал в руки глину и подолгу стоял у скульптуры… И мне было жалко менять в ней что-то. Я не мог в ней ничего изменить. И я клал обратно разогретую своими руками глину назад в большой холодный ком. Я каждый день откладывал на завтра править Музу. Надо было на что-то решаться. Нина стояла передо мной с кулаками, а я лепил грациозно расставленные пальчики, которые вот только что играли на флейте у моря, под шум легких волн, бьющихся о гладкие морские камушки… Нина просто стояла у моря, а моя Муза уже отрывалась от земли, чтобы бежать по волнам. Нина опиралась на швабру, а моя Муза как бы взмахивала крылами… На выставку все пришли с женами, Музами, как и договаривались. Жены стояли рядом со своими скульптурами и угощали всех своими вином и закуской. Ах, как хорошо было: все смеялись, шутили, в этот день все еще раз перезнакомились со старыми и новыми женами своих друзей, все делали друг другу комплименты, пили вино и не пьянели… А я Нину на выставку не взял. Но возле моей Музы стояла толпа народу, и все пили вино, налитое другими музами. И я стал победителем. И мою скульптуру «У моря» потом всегда просили привозить на все выставки.

– Очень интересная история. Я видел только на картинке эту скульптуру. Выпьем!

Все выпили.

– Нет. Интересная история только начинается. О прошедшей выставке Нине рассказали по телефону в тот же день со всеми деталями. Рассказчики смеялись и плакали, поздравляли ее и издевались над ней. Ей желали быть терпеливой и бежать от меня сразу и далеко! Она плакала, ругалась со мной. Ругала меня за то, что мы не пара!.. Что ей все давно говорили: «Он тебе не пара! Деревенская девчонка и избалованный прессой и наградами скульптор. Ха-ха»! А потом она пошла в выставочный зал и просидела там всю ночь возле своей скульптуры. Утром уже бежала по спортивной тропе… Днем записалась в гимнастический зал к старой, очень строгой, но когда-то известной балерине Большого театра на индивидуальные занятия. Превратила спальню в спортзал. И через год она стояла рядом с «Музой», и два моих друга, скульптора-собутыльника, не смогли найти между ними никаких различий.

После долгой паузы попугай первым начал шуметь. И все сразу заговорили: «И вы в нее влюбились по-настоящему?! Ха-ха-ха! Лучшего вина за настоящую любовь! – и Роман стал откупоривать высокую бутылку вина и разливать вино в чаши. – За любовь! За настоящую любовь»! Аркадий Владимирович всех успокоил и усадил на свои места. И все выпили вина.

– А через два года я посадил ее у окна и начал лепить… С Вольтером в одной руке и с маленьким полевым цветком в другой руке, а на круглом, маленьком столе перед ней лежали три томика: Сократ, Платон и Аристотель. До этого я несколько раз начинал лепить Сократа в полный рост, но все время откладывал на потом – он постепенно становился похожим на меня. Я боялся начать разгадывать эту тайну и разгадать ее… Я почему-то этого тогда боялся. Да разве может кто-то разгадать все тайны жизни на земле или даже одну тайну?! А я ведь никогда ничего не боялся. Она с огромным интересом позировала мне и смотрела, какой красивой она получается. Она думала, что я ей каждый раз даю в руки первую попавшуюся книгу… Не книга главное, а она: красивая, изящная, жизнерадостная, умный взгляд – чуть-чуть над всеми и куда-то вдаль. Сократ, Платон и Аристотель были на греческом языке и своими корешками обращены были к зрителю, и на них лежал чистый лист бумаги с цветком и карандашом. Она себе нравилась. Она себе очень нравилась…

Она была очень похожа! Она восхищалась собой! После каждого сеанса она приносила большое зеркало и скрупулезно сверяла все. Она танцевала вокруг станка со скульптурой! Она танцевала перед большим зеркалом… И с нетерпением ждала открытия выставки. Она очень хотела, чтоб ее все увидели такой красивой с книгой в руках. По ее просьбе я даже надел на голову скульптуры легкий венок из тонких полевых цветов, и они очень органично вплелись в волосы. Она позвала на выставку всех своих знакомых и обязала своих знакомых привести на выставку всех своих знакомых. И вот этот день настал. На выставке все окружили их: скульптуру отдельно и Нину отдельно. Потом ее подвели к скульптуре, и все стали восхищаться обеими и сравнивать, и каждый выбирал и объяснял, почему он выбирает ее… И запутывался под общий смех. А после нескольких выпитых стаканов вина некоторые перешли на латынь и стали говорить о вечных философских вопросах так, будто все эти вопросы надо решить обязательно к завтрашнему утру у этой скульптуры. Два философа дрались по-настоящему и чуть не повалили скульптуру, которую я предусмотрительно привязал проволокой… Они продолжили свой многолетний спор и просили Нину рассудить их и доказать оппоненту свою неправоту. И Нина в тот день впервые выпила много вина, потому что на все эти философские вопросы у нее находился только один ответ на латыни: «In vino veritas». Ха-ха-ха. Истина в вине! Получился настоящий философский праздник. Так говорили потом.

Все долго в тишине смотрели на поля, леса, дорогу…

– А на следующий день она прочла Вольтера…

– А на следующий день она прочла Вольтера, которого держала в руках на одной и той же странице шесть месяцев. И он ей, к моему удивлению, дался легко. Потом она решила все прочесть за год, чтоб ответить на вопросы, которые ей задавали на открытии выставки. Ходила в библиотеку, смотрела и слушала даже по ночам записи лекций по древнегреческой философии… Мы начали звать домой на чай тех философов-драчунов… Она с ними даже начала спорить… И потом попросилась съездить в Грецию посидеть на камнях-ступенях, по которым ходил Сократ… Пофилософствовать на тех камнях, на которых Сократ с Платоном пили разбавленное водой вино… Вот всегда мечтал слепить Луну и Солнце… Две человеческие головы, а зритель стоит между ними… И его голова – третья… И действие это происходит много тысяч лет тому назад… А во дворе я тогда лепил русалку. И вот ночью я вышел в сад и подошел к своей русалке…

– Аркадий Владимирович, но вы отвлеклись. Нина теперь преподает философию в университете? Ха-ха-ха! И все студенты влюбляются в нее?!

– Нина из Греции не вернулась. Она вот уже десять лет живет там. Оказалось, что Греция – ее страна. Она умеет очень красиво стоять у моря. Она всегда с собой носит томики Сократа, Платона и Аристотеля на греческом языке. И в этих томиках очень много закладок – на все случаи жизни… Говорят, что когда она первый раз встала у моря, то сбежался весь берег фотографировать ее. Она уже два раза была замужем за очень богатыми людьми. У нее в Греции большой, красивый, хороший дом. У нее двое сыновей, от первого и от второго мужа… А мы с ней тогда так и не расписались. У меня все не было времени, хотя она очень часто примеряла передо мной свадебное платье и дергала меня за рукав рабочей куртки: «Когда мы пойдем расписываться»?

– Увы, все чувства лишь на срок. Как короток оказался у нее путь от молоденькой деревенской агрономши до греческой богини! Ах, как прекрасна жизнь! И теперь там все хвалят ее за божественную красоту и философский склад ума! И все заглядывают в её чашу и испрашивают у нее разрешения долить в нее самого лучшего и самого дорогого вина. А вы, Аркадий Владимирович, и не любили ее никогда. Да разве хоть раз вы носили ее на руках?! Ха-ха-ха! Увы, все чувства лишь на срок.

– И вот эти десять лет, Аркадий Владимирович, вы молчите. А все вас ждут…

– Да, как-то вот так получилось…

Все стояли у балюстрады и с улыбкой наблюдали, как маленький мальчик пытается вытащить из реки большую рыбину. И когда рыбина в очередной раз уплывала от него, он садился на траву и плакал и упрашивал ее вернуться.

– Хорошие у вас, Аркадий Владимирович, ботинки. Солдатские. Вы в них служили?

– Да.

– Да вам еще идти и идти в них по дороге… Разбейте вы эти ее скульптуры и идите дальше.

Официант стал наливать вино в чаши, но остановился и после долгой паузы сказал:

– А я предлагаю отослать эти скульптуры ей в подарок. Она поставит их у себя дома рядом с Фидием, Лисиппом, Мироном… Аркадий Владимирович, вы будете стоять рядом с ними.

– Увы, все чувства лишь на срок. Оставьте их у себя. Может быть, вы уже никогда не сможете сделать что-то подобное. И на ваших похоронах в вашем доме ваши друзья будут смотреть на вас и на эти прекрасные ваши работы. На вас… Которого уже нет, который уже давно остыл и уже просится в свой последний дом. И на нее… Которая вот сейчас побежит по волнам Эгейского моря. А потом сядет где-то подслушивать беседы Сократа.… И не обижайтесь на нее… Ведь вы лепили не ее, а свое представление о ней, о своей Музе. Поэтому и не было у вас время узаконить ваши отношения.

Повар принес поджаренную рыбу. Да не одну, а целую огромную сковороду. Он соглашался со всеми. Огромная туча стала удаляться, и жаркий ветер с полей опять принес аромат июльских цветений. И все вытерли красные от переполненных чаш вина губы и стали молча есть рыбу. Все тот же саксофон уже который час нес свою мелодию. А попугай как-то спокойно выдал: «Платон мне друг, но истина дороже». После чего раздались реплики: