Проколы Дундука Вилсона

Рокси хитрит

Тот, кто прожил достаточно долго, чтобы понять, что такое жизнь, знает, как глубоко мы обязаны Адаму, первому великому благодетелю нашей расы. Он принес в мир смерть.

Перси Дрисколл пррекрасно поспал в ту ночь, когда спас своих домашних от гибели в реке, но Рокси не сомкнула глаз. Ею овладел глубокий ужас. Её ребёнок мог вырасти и быть продан вниз по реке! Эта мысль повергла её в ужас. Если она на мгновение задремывала и теряла самообладание, то в следующее мгновение вскакивала на ноги и летела к колыбели своего ребенка, чтобы посмотреть, там ли он ещё. Тогда она прижимала его к своему сердцу и изливала на него свою любовь в неистовых поцелуях, стонала, плакала и приговаривала:

– Они этого не сделают, о, они этого не сделают! – Уж лучше твоя мамочка тебя сейчас убьетсама!

Однажды, когда она укладывала его обратно в колыбельку, другой ребёнок заворочался во сне и привлёк её внимание. Она подошла и долго стояла над ним, разговаривая сама с собой:

– Что такого сделал мой малыш, почему ему не повезло, как тебе? Он ничего не делал плохого! Бог был добр к тебе, почему же он не был добр к нему? Они не могут сбыть тебя с рук! Я ненавижу твоего папашу; у него нет сердца – во всяком случае, к ниггерам он не расположен. Я ненавижу его, оесли бы я могла отомстить и убить его! – Она притихла, немного помолчала, размышляя; затем снова разразилась дикими рыданиями и отвернулась, говоря:

«О, я должна убить тебя, моё дитятко, другого выхода нет, – убив его, я не спасу тебя, мою кроху, который пропадёт, увезут его вниз по реке! Как пить дать, увезут! О, я должна это сделать, твоя мама должна убить тебя, чтобы спасти, милый, – она прижала своего ребенка к груди и начала нежно его баюкать, – Мама должна убить тебя, как же я хочу это сделать! Но твоя мама не бросит тебя – нет, нет, не плачь, она ждёт тебя, она тоже хочет покончить с собой. Пойдем, милый, пойдем с мамочкой; нам надо прыгнуть в реку, потому что проблемы в этом мире повсюду! Но там наверху, вон там не продают ниггеров, и не увозят вниз по реке!

Она направилась к двери, что-то напевая ребенку и укачивая его, но на полпути вдруг остановилась. Она бросила взгляд на своё новое воскресное платье – дешёвое ситцевое платье с рюшками, переливающееся яркими цветами и фантастическим орнаментом. Она рассматривала его задумчиво, с вожделением.

– Я еще ни разу его не надевала, – сказала она, – но оно такое милое!

Затем она кивнула головой и, объятая приятной, томительной мыслью, добавила:

– Нет, я не хочу, чтобы мой труп выловили из реки, и все меня увидели в этом отвратительном старомодном тряпье!

Она положила ребенка и переоделась. Она посмотрела в зеркало и была поражена своей красотой. Она решила довести свой предсмертный туалет до совершенства. Она сняла тюрбан из носового платка и уложила свои роскошные блестящие волосы, «как у белых людей»; добавила несколько обрывков страшно крикливых лент и воткнула в волосы веточку ужасных искусственных цветов. Наконец, она накинула на плечи накидку из пушистого тюля, называвшуюся в те дни «облаком», и навела пылающий румянец на лице. Вот теперь всё было готово, чтобы спокойно и с сознанием выполненного долга улечься в могилу. Она снова взяла на руки своё дитя; но когда её взгляд упал на его жалкую коротенькую серую холщовую рубашонку, и её поразил контраст между её нищенским убожеством и вулканическим всплеском адского великолепия её наряда, её материнское сердце было тронуто, и ей стало стыдно.

– Нет, куколка, мамуля не имеет права так с тобой поступить. Ангелы должны любоваться тобой не меньше, чем твоей мамой!

Не годится, чтобы они сгорели отстыда и стали выговаривать Давиду, Голиафу и другим пророкам:

– Дитя одето слишком жалко и неподобающе для рая и райских кущ!

К этому времени она уже сняла рубашку. Теперь она облачила голенькое маленькое создание в одно из белоснежных длинных детских платьиц Томаса Беккета с ярко-голубыми бантами и изящными оборками.

– Вот теперь ты в порядке! Вот теперь всё хорошо!

Она усадила ребенка на стул и отошла в сторону, чтобы осмотреть его. Её глаза тут же расширились от удивления и восхищения, она захлопала в ладоши и воскликнула:

– О, это просто потрясающе! Я и не подозревала, что ты такой красавчик! Мистер

Томми ничуть не лучше, ни на йоту не лучше! Браво!

Она подошла и взглянула на другого младенца, затем бросила взгляд на своего собственного, затем ещё раз на наследника дома. В её глазах зажегся странный огонёк, и на мгновение она погрузилась в раздумья. Она, казалось, была в трансе,

и когда вышла из него, то пробормотала:

– Когда я мыла их в ванне, его собственный папаша спросил меня, который из них его…

Она двигалась во сне, как сомнамбула. Она раздела Томаса Бекета, сняла с него всё и надела на него простую льняную рубашку. А его коралловое ожерелье она надела на шею своего собственного сынка. Затем она поставила детей рядом и, внимательно осмотрев, пробормотала:

– Ну, кто бы мог подумать, что Рокси способна на такое? Выгуливай, кто хочет, теперь моих кошек! Их теперь не отличить! Даже мне самой такое не по силам, не говоря об его квёлому папаше!

Она положила своего детёныша в элегантную колыбель Томми и сказала:

– Ты ещё молодой парень, но мне нужно было попрактиковаться, а я привыкла называть тебя, как привыкла, упаси бог, оговорюсь ещё и сделаю ошибку, которая обвалит на меня кучу неприятностей! Да ты теперь лежи спокойно и больше не волнуйся, дорогой Том, – о, слава богу на небесах, ты спасён, ты спасён! – теперь ни один мужчина не продаст мамочкино сладенькое сокровище вниз по реке!

Она положила наследника дома в некрашеную сосновую колыбельку своего сына и сказала, с беспокойством глядя на его спящую фигурку:

– Мне жаль тебя, милый; мне жаль, да, видит Бог, мне очень жаль, но что я могу сделать, что я могу сделать? Твой папочка продал бы его кому-нибудь, когда-нибудь, и тогда он отправился бы его вниз по реке, но я не могла, не могла, не могла этого допустить! Прости меня!

Она бросилась на кровать и думала, и ворочалась, ворочалась и думала. Всю ночь она не спала, обуреваемая мыслями и видениями.

Потом вдруг она резко вскочила, потому что в её растревоженном мозгу промелькнула утешительная мысль:

– Это не грех – белые люди так всегда делают! Это не грех, слава богу, это не грех! Боже правый! Это всегда все белые делали, не говоря уж об их королях!

Она снова погрузилась в размышления. Она пыталась восстановить в памяти смутные подробности какой-то мутной, древней истории, которую когда-то слышала. Наконец она подняла голову и промолвила:

– Кажется, припоминаю, это было в церкви! Это сказал тот старый ниггерский проповедник, который приехал сюда из Иллинойса и проповедовал в старой ниггерской церкви. Он сказал, что у нас нет никого, кроме нас самих, и они не в состоянии сделать это верой, не могут сделать это делами, вообще никак не могут. Свободная благодать – это единственный путь, и она не исходит ни от кого, кроме Господа; он может даровать её кому угодно, святому или грешнику – ему всё равно. Он делает это потому, что он единственный чеканщик монеты!. Он выбирает любого, кто ему подходит, ставит на его место другого и делает одного счастливым навеки, а другого оставляет гореть в геенне огненной на пару с сатаной. Ему всё равно! Проповедник сказал, что когда-то, давным-давно, в Англии делали то же самое. Однажды королева положила своего ребенка спать и пошла на званый пир; одна из негритянок бродила там, где были одни белые, она вошла и увидела, что дитя лежит рядом, и надела платье своего дитяти на дитя королевы, а королевское платье на своё чадо. И она возложила своё чадо в кроватку королевича и взяла королевича к себе на руки, и пошла прочь, унесла королевича к себе, туда, где жили рабы. И королевич так и никогда не узнал, кто он, и вскорости его продали на рынке в низовье реки. Именно об этом со слезой в голосе рассказывал проповедник из Иллинойса, говоря, «что в этом нет греха», потому что все так делают, и белые, и чёрные, и нищие, и короли! Слава тебе, господи, за все дела твои, но главное, за то, что я вспомнила эту историю! О, как я рада, чтто вспомнила об этом!

Она встала тогда с лёгким сердцем и счастливой, освежённой подошла к колыбелям и провела остаток ночи, «тренируясь», как она это называла, и пытаясь привыкнуть к своей новой роли.

Она легонько похлопывала рукой своего собственного ребёнка и смиренно твердила: «Лежи смирно, большой Том», а потом похлопывала настоящего Тома и строго говорила:

– Лежи смирно, Чемберс! Хочешь, я принесу тебе чего-нибудь?

По мере того, как она совершенствовалась в искусстве лжи, она с удивлением замечала, как неуклонно и уверенно рос благоговейный трепет, который заставлял её говорить с почтением о крошечном узурпаторе, и напротив, росла безапелляционность по отношению к незадачливому законному наследнику древнего дома Дрисколлов. Время от времени она отвлекалась от тренировок и с головой погружалась в подсчёт своих шансов.

– Итак… Сегодня они продадут своих негров, которые украли деньги, а потом купят кого – нибудь другого, кто в глаза не видел и не знает малышей, – так что всё в порядке. Когда я выйду с детьми подышать свежим воздухом, в ту минуту, когда я сворачиваю за угол, я намажу их мордочки вареньем, и никто не заметит, что они изменились. Да, я буду делать это, пока не окажусь в полной безопасности, даже если это займёт год. Есть только один человек, которого я боюсь, и это этот Дундук Вилсон. Они называют его тупоголовым и говорят, что он дурак. По-моему, этот парень не такой дурак, как я! Он самый умный человек в этом городе, если не считать Джеджа Дрисколла или, может быть, Пэма Ховарда. Боюсь этого человека, он ужасает меня своими жуткими окулярами! Я уверена, что он колдун. Но, чёрт возьми, это должно случиться в один прекрасный день, и, по-моему, он снова захочет снять отпечатки пальцев с 50-ти детей; и если он не заметит, что они изменились, я уверен, что никто этого не заметит, и тогда я буду в безопасности. шо. Но, пожалуй, я возьму с собой подкову для лошади, чтобы противится его колдовским чарам.

Новые негры, конечно, не доставили Рокси никаких хлопот. Хозяин тоже ничего не заметил, потому что одна из его спекуляций срывалась, и он был так весь погружен в свои афёры, что никаких детей не видел, а когда видел, замечал их едва-едва, в то время как Рокси принималась смешить их до колик, отчего они так ржали, что их лица превращались в большие дырки на голове с розовыми дёснами. А когда он уходил к себе, Рокси сразу прекращала эту забаву и дети снова приобретали человеческий облик.

Через несколько дней судьба земельной сделки стала настолько сомнительной и шаткой, что мистер Перси вместе со своим братом, судьей, отправился посмотреть, что с этим можно сделать и как спасти положение. Как обычно, это была спекуляция землёй, и она осложнялась судебным разбирательством. Мужчины отсутствовали семь недель. Прежде чем они вернулись, Рокси нанесла визит Вилсону и осталась довольна. Вилсон взял отпечатки пальцев, надписал их именами и датой – первого октября, – аккуратно убрал и спрятал их и, как ни в чём ни бывало, продолжил беседу с Рокси, которая, казалось, очень хотела, чтобы он восхитился тем, как сильно прибавили в весе и красоте малыши с тех пор, как он взял у них отпечатки пальцев месяцем ранее. Он похвалил их за то, что они стали лучше, к её удовольствию; и так как на них не было ни клякс от варенья, ни каких-либо других пятен, она все время дрожала и ужасно боялась, что в любой момент он…

Но он этого не сделал. Он ничего не обнаружил, и она, ликуя, отправилась домой, навсегда выбросив из головы малейшие опасения по этому поводу.

Пути подменышей

У Адама и Евы было много преимуществ, но главным из них было то, что у них не прорезывались зубы.

Существует одна проблема, связанная с привидениями, очень часто возникают сомнения относительно того, какая сторона должна была стать выгодоприобретателем. В случае с «детьми, медведицами и пророком» медведи получили от этого эпизода больше реального удовлетворения, чем пророк, потому что у них были дети.

Отныне эта история должна приспособиться к переменам, которые совершила Рокси и называть настоящего наследника «Чемберс», а маленького раба – узурпатора – «Томас Бекет», сократив это последнее имя до «Том» для повседневного употребления, как это делали и окружающие его люди.

«Том» был плохим ребенком с самого начала узурпации власти. Он капризничал и плакал по пустякам, мог неожиданно впасть в дьявольскую ярость и испускать крик за криком, шквал за шквалом, а затем достичь кульминации и крещендо, «задержав дыхание» – ужасная особенность прорезывающегося голоса младенца, в муках которого истощаются легкие, а затем они начинает биться в беззвучных конвульсиях и дитя дёргается в попытке отдышаться, в то время как губы синеют, а рот широко раскрывается и застывает, выставляя на обозрение один крошечный зуб, расположенный в нижней части кольца красных дёсен; и когда ужасающая тишина длится до тех пор, пока не становится ясно, что дыхание больше не восстановится, подбегает медсестра, брызгает водой в лицо ребёнку и – вуаля! легкие снова наполняются воздухом и мгновенно издают пронзительный крик, вопль или вой, который разрывает слух и заставляет его обладателя произносить слова, которые плохо сочетались бы с нимбом, если бы он у него был. Малыш Том царапал когтями любого, кто оказывался в пределах досягаемости его когтей, и колотил всех, до кого мог дотянуться своей погремушкой. Он кричал, требуя воды, пока не получал её, а потом швырял чашку и всё остальное на пол и требовал ещё. Ему потакали во всех его капризах, какими бы гадкими и раздражающими они ни были; ему разрешалось есть всё, что он хотел, особенно то, от чего у него болел живот. Когда он подрос настолько, что начал ковылять, произносить ломаные слова и понимать, для чего нужны его руки, он стал ещё большим занудой, чем когда-либо. Рокси не знала покоя, пока он бодрствовал. Он требовал всё, что попадалось ему на глаза, просто говоря: «Дай то! Не надо этого!» (не хочу этого, хоцю того), что было приказом. Когда это приносили, он в бешенстве восклицал, отмахиваясь от всего руками: «Не надо этого!», и как только оно исчезало, он начал неистово вопить: «Не надо! Не надо! Черт возьми!», и Рокси приходилось прилагать все усилия, чтобы вернуть ему эту штуку, прежде чем у него появилось время осуществить свое намерение впасть из-за этого в яростные конвульсии. Что он предпочитал больше всего на свете, так это щипцы. Это было потому, что его «отец» запретил ему их носить, чтобы он не разбивал ими окна и мебель. Как только Рокси поворачивалась к нему спиной, он ковылял к щипцам и говорил: «Нравися!» – и скашивал глаза в сторону, чтобы посмотреть, наблюдает ли Рокси за ним; затем: «Не нравися!» – и снова скашивал глаза; затем: «Нравися!» – и еще раз украдкой, взгляд; и, наконец, «Хоцю», и приз доставался ему. В следующее мгновение тяжелое орудие было поднято над головой; ещё мгновение и раздавался треск и грохот, и кот на трех лапах мчался навстречу будущему. Рокси являлась как раз в тот момент, когда лампа или окно разбивались вдребезги и стекло летело фейрверком осколков.

Том получал всю ласку и внимание, Чэмберс – ничего. Тому доставались все деликатесы, Чемберсу – каша с молоком и хлопья без сахара. В результате Том был болезненным ребёнком, а Чемберс – нет. Том был «капризантом, как называла его Рокси, и властным, Чемберс рос кротким и послушным.

При всём своём великолепном здравом смысле и повседневных практических способностях Рокси была безумно любящей матерью. Она была такой по отношению к своему ребёнку – и она была даже чем-то большим: благодаря выдумке, созданной ею самой, он стал её хозяином и погонялой, а так как внешние формы такого рабства требовали неустанного совершенствования, то они побуждали её к такому усердию и верности в применении этих форм, что это упражнение вскоре вошло в привычку, стало автоматическим и бессознательным; затем последовал естественный результат: обман, предназначенный исключительно для чужих, постепенно перерос практически в самообман; притворное почтение стало истинным пиететом, притворное подобострастие – религиозным обожанием, притворное почтение – истинным возношением и маленькая трещина между имитацией раба и имитацией хозяина становилась все шире и шире, пока наконец не превратилась в пропасть, вполне реальную – и по одну сторону её стояла Рокси, обманутая своими собственными грёзами, а по другую – её дитя, которое больше не было для неё узурпатором, а было принятым и признанным хозяином. Он был её любимцем, её господином и её божеством в одном лице, и в своём поклонении ему она забыла, кто она такая и кем был он. В младенчестве Том бил Чемберса, не обращая на него внимания, и Чемберс рано понял, что между смиренным терпением и возмущением преимущество на стороне первого.

Несколько раз, когда он в ярости выходил из себя и оказывал отпор, зато отчёт за свои прегрешения ему приходилось давать в высшем суде, и ответную трёпку ему гаратировала отнюдь не Рокси, от которой он видел только суровое внушение, что он «забыл, кто его юный отец», и при этом она, по крайней мере, никогда не распространяла свое наказание дальше затрещины по уху. Нет, это Перси Дрисколл был теперь экзекутором. Он сказал Чемберсу, что тот ни при каких обстоятельствах не имеет права поднимать руку на своего маленького господина. Чемберс трижды переступал черту и за это получал три таких увесистых, запоминающихся удара тростью от человека, который, и не подозревая об этом, был его отцом, что после этого научился смиренно выносить жестокость Тома. Экспериментов он больше не проводил. Вне дома оба мальчика всё своё детство провели вместе. Чемберс был силён не по годам и слыл хорошим бойцом; сильным, потому что его плохо кормили и он много работал по дому, и хорошим кулачным бойцом, потому что Том давал ему возможность попрактиковать свои кулаки на белых мальчиках, которых он ненавидел и боялся. Чемберс был его постоянным телохранителем в школе и по пути обратно; на переменах он постоянном дежурил на игровой площадке, чтобы защитить своего хилого подопечного. Мало-помалу он завоевал себе среди школьников такую грозную репутацию, что Том мог бы легко поменяться с ним одеждой и «ехать с миром», куда угодно, как сэр Кэй в доспехах Ланселота. Во всех играх он был потрясающе ловок. Каждый раз Том поставлял ему шарики, чтобы он поиграл с ними на «удержание», а затем забирал у него весь выигрыш.