Измена. Отец подруги спас меня

Глава 5

Резко распахиваю глаза и вскакиваю с кресла. Но ощущение липких прикосновений никуда не исчезает. Ещё и голова кружится. Стало даже как будто бы хуже. Тело мне не принадлежит. Одурманенный алкоголем мозг хоть и соображает, но сигналы телу посылает с опозданием.

– Тихо… тихо… упадёшь, глупышка, – подхватывает меня Толя и крепко держит за талию.

Вертолётики, как их когда-то назвал Мурат, вращают Землю вокруг меня с бешеной скоростью.

И снова Мурат в моей голове. Никуда не делся. И страдания от его предательства не уменьшились.

Боже… больно-то как… Даже алкоголь не помог.

– Ты чего такая пуганная?

– Я заснула, – пытаюсь высвободиться из его навязчивых объятий. – А ты меня лапал!

– Не лапал я тебя. Ты просто сама ножки раздвинула, и я не удержался.

Он дёргает меня на себя и губами прижимается к уху. Зубы впиваются в мою мочку довольно ощутимо.

Я ойкаю и снова пытаюсь вырваться.

– Ты сама виновата, – продолжает он пороть ересь. – Ходишь, строишь из себя невинность. Глазками хлопаешь, попой виляешь. Я ж не мёртвый, у меня само на тебя встаёт.

– Райковский, ты переходишь любые грани.

– Никаких граней нет.

Мне каким-то образом удаётся высвободиться, у него в плену лишь моя ладонь. Пытаюсь уйти в дом, но меня шатает. Земля летит из-под ног. Я, кажется, ойкаю раз десять подряд. А Райковский хихикает противно так и часто.

– Пьяненькая Ульяна – это нечто.

– Я не пьяна. Да я бы и пьяной с тобой не стала. Пусти меня, пусти, говорю!

Начинаю дёргать свою руку на себя. Но Толя лишь смеётся ещё громче и ещё чаще. Его лицо выплывает, словно из туманной дымки перед моими глазами. Пивной запах неприятно бьёт в нос, когда его губы шлёпают один-два раза по моей щеке. И то потому что я выворачиваюсь, так бы он в рот мой впился.

Фу… противно как!

– Ну куда ты… куда ты… цену себе набиваешь. Не надо, Ульяшка. Мурат идиот, что тебя прошляпил. Ты такая сладкая девочка. Я тебя хочу. Вот, посмотри, какой он твёрдый.

Толя берёт меня за запястье и кладёт ладонь себе на пах.

Я подскакиваю как ужаленная, и бьюсь в его руках, пытаясь вывернуться, но в итоге оказываюсь пригвождённой к кирпичной стене беседки.

– Пожалуйста, пусти, – пытаюсь оттолкнуть руки, которые настойчиво задирают мне юбку, гладят бёдра. – Пожалуйста, Толь, я не хочу.

– Ты чего такая грустная, Ульяш? Ну изменил тебе твой Мурат. Я же рядом. Я могу утешить.

Липкие прикосновения и поцелуи, слишком крепкие, слишком болючие, терзающие мою шею, становятся невыносимыми. Мне плохо, силы закончились, а Райковский держит, словно в тисках зажимает.

– Не надо, Толь, ну пожалуйста, – хнычу.

Алкоголь, который я по дурости выпила растёкся по всему организму, проникая в каждую клеточку тела, и сделал меня лёгкой и безвольной. Я третий раз в жизни пробовала алкоголь. И впервые – такой крепкий. Голова кругом идёт. Это всё из-за Мурата. И его измены. Если бы я своими глазами их с Кокоревой не увидела, не поверила бы, что он на это способен.

– Ты такая сладкая, такая невинная, – шепчет Толя мне на ухо, придавливая к стене. – Вы с Муратом уже делали это? Он говорил, что ты не даёшь. Целка ещё? Да? Я буду аккуратным, обещаю. Тебе понравится. Я с целочками уже трахался. Раз и всё. Раз и всё. И больно не будет.

– Толь, я не хочу!

Не знаю, откуда силы берутся, но я всё-таки толкаю его в плечо довольно чувствительно.

– Да хватит ломаться, что ты из себя недотрогу-то строишь, а? – уже раздражённо.

Его ладони задирают тонкий топик, сжимают грудь, наглый язык врывается в мой рот. И тошнота подкатывает к горлу. В ушах лишь свист собственного дыхания и громкое пыхтение Райковского, пытающегося со мной совладать.

– Прекрати, ну прекрати, Толь. Ну не надо, пожалуйста. Не надо… пожалуйста, – мотаю головой.

Разве он слышит?

Слышит он только себя. Вернее, собственные мысли. Фантазии, где он идеальный любовник, а я только и жажду предложить ему себя.

Мне мерзко, отвратительно. Он сосёт и лижет мои губы. Горький привкус алкоголя у него во рту мне противен.

– Да ты расслабься. И не думай ты про Мурата. Он там Кокореву приходовал, пока ты внизу была, а ты чем хуже? Не маленькая уже.

От слов Райковского мне ещё гаже. Боль придаёт силы, и мне почти удаётся отлепить этого настойчивого идиота от себя. Настойчивого и опасного. Потому что вместе с болью накатывает паника. Толя меня не слушает. Трётся о меня пахом, упрямо кусает в шею и держит, словно в тисках.

Начинаю сопротивляться активнее.

– Нет, я не хочу! Пусти! Пусти!

– Хочешь, – рука его больно сжимает мою грудь и выкручивает сосок. – Хочешь, детка.

– Нет! – со слезами выкрикиваю. – Отстань. Отпусти. Пожалуйста!

Кажется, что эта пытка никогда не закончится, но…

Внезапно я свободна.

Настолько внезапно, что не могу устоять на ногах. Хватаюсь ладонями за кирпич, но не помогает.

Так и съезжаю вниз по стене, к которой Райковский меня прижимал.

– Что здесь, на хрен, происходит? – грозный властный голос звучит над моей головой.

Мне страшно поднять взгляд, потому что это голос мужчины. МУЖЧИНЫ. Не парня. Не кого-то из нашей тусовки. Голос суровый. Конкретный. Очень злой.

Райковский что-то там пытается ему объяснить, но получает короткое и хлёсткое:

– Пшёл вон отсюда!

Мысленно добавляю «щенок» и начинаю смеяться. Хотя мне, блин, совсем не смешно. Мне страшно и плохо. Очень плохо. В висках пульсирует так, что я понимаю, меня вырвет. Как пить дать вывернет прямо на кусты сирени возле беседки. Организм хочет вытолкнуть яд, который я в себя влила, и мне сложно сопротивляться.

Чужие горячие ладони накрывают мои щёки, ощупывают лоб, затем скользят на плечи, тянут бретельки топика вверх, возвращая одежду на место.

Я так и сижу на земле, сжавшись в комочек.

На колени падает рубашка и сверху раздаётся короткий приказ:

– Прикройся.

Глава 6

Я, наконец-то, осмеливаюсь поднять взгляд. Передо мной возвышается тёмная мужская фигура. Физически могу ощущать волны негодования, которые от него исходят.

– Устроила балаган, коза, – выплёвывает он раздражённо.

Коза? Это он про Милену, что ли? Про дочь? То есть падчерицу?

Я сглатываю судорожно, и мой испуганный вздох не проходит мимо его ушей.

– Ты чего застыла? Он успел что-то сделать? Навредил тебе? Ты цела? Всё хорошо?

Его интонация удивительный образом становится мягче. Мужчина опускается на колено и сам берёт свою рубашку, которую я сжимаю дрожащими руками, и накидывает мне на плечи.

Она простого голубого цвета – лёгкая хлопковая. На мужчине осталась белая футболка. Он в чёрных джинсах, как я могу рассмотреть. Высокий, подкаченный с коротким ёжиком чёрных волос. Лоб пересекают две задумчивые морщины, а глаза под тёмными бровями яркого синего оттенка: живые и выразительные. Очень притягательные, практически вводящие в состояние гипнотического транса. Потому что я начинаю отрицательно мотать головой и не могу остановиться.

– Всё хорошо. Никто тебя не тронет, – успокаивает он. – Давай поднимемся и зайдём в дом. Нечего на земле сидеть. Тебя как зовут?

– У… Ульяна, – с трудом разлепляю губы.

И лучше бы я этого не делала.

Потому что волна тошноты с новой силой накатывает на меня.

Не знаю, откуда берутся силы, но я поднимаюсь на четвереньки и отползаю в кусты. Где меня нещадно рвёт.

И я реву… В голове такая каша.

Господи… какой ужас… Меня вырвало на глазах у этого мужчины… А что сказала бы мама, если бы увидела меня в этот момент? Вечер, кажется, не может быть ещё хуже, чем он есть, но нет… Теперь я окончательно опускаюсь на самое дно.

Самое ужасное – менее пьяной я себя не чувствую. Голова по-прежнему кружится.

– Да… садовнику это не понравится… – с каким-то даже смешком доносится до меня.

У него, что, и садовник имеется?

– Простите, – бормочу я. – Я выпила лишнего. Кажется… перебрала. Я… я обычно не пью.

– Ну а сегодня чего-то вдруг решила начать… да? Причина веская?

Думаю, как ему ответить, но отрицательно мотаю головой.

– Это… личное.

Пауза, потом короткое.

– Понятно. Оно всегда личное.

Я вытираю рот рукавом рубашки, потом замираю, понимая, что делаю. Краснею ещё сильнее. Испортила его одежду!

– Простите, я постираю.

– И погладишь, – добавляет он приказным тоном.

Киваю. Да я даже накрахмалю, если это что-то решит. Только бы он не думал обо мне хуже, чем уже думает.

Мне страшно представить, что могло произойти, если бы он не появился. Не факт, что у меня хватило бы сил отбрыкаться от Райковского.

Меня начинает колошматить, трясти пуще прежнего, и отец Милены наклоняется, помогая мне встать на ноги.

– Пошли в дом. Посидишь на кухне, пока я эту… шоблу разгоню.

– Шоблу?

– Банду… недоносков. Милена тоже хороша, тащит в дом кого не попадя. Мало ли что пропадёт или разобьют, придётся ей своей головой отвечать.

Кого не попадя это он про меня?

– Простите, – снова бормочу, ощущая себя ничтожеством.

– Чего ты всё извиняешься, Ульяна?

Неожиданно он проводит рукой по моей спине, и я в шоке ощущаю нечто похожее на трепет. Мужская ладонь будто бы оставляет за собой сонм приятных мурашек, и внизу живота внезапно словно завязывается тугой узелок.

– И не надо напрягаться, я тебя не съем, – это он уже произносит, наклоняясь, чтобы заглянуть мне в лицо.

Не успеваю спрятать взгляд, и тону в его глубоком синем. Моргаю, словно идиотка. И пытаюсь отбрыкаться от постыдных ощущений.

Это всё алкоголь! Алкоголь и стресс!

– Извините, я не хотела, – зачем-то снова повторяю, ощущая, как невольно начинает дрожать нижняя губа.

Взгляд мужчины смягчается. Ему, вроде, весело. До меня доходит, что я снова делаю это – продолжаю извиняться.

– Меня Леон, кстати, зовут.

– Леон киллер… – выскакивает у меня. Тут же прикусываю губу и бормочу какой-то бред. – Ну как в фильме том… с… с… с Натали Портман.

– Не смотрел.

– Серьёзно?

– Да. Думаешь, стоит?

– Ну… можно, – тут я окончательно теряюсь. – Простите, я… я не то имела в виду. То есть я не имела в виду, что вы киллер.

– Пошли, – прерывает он мои глупые извинения и внезапно берёт за руку.

Моя ладонь тонет в его ладони: широкой, крепкой. А ещё он высокий. Моя макушка даже не достаёт до его подбородка. Старше меня, сильный, немного пугающий и притягательный. Ему чуть за сорок, и от его уверенности можно потерять свою собственною. Я вот теряюсь то и дело.

Мы заходим в дом через ту же дверь, через которую я выходила… даже не знаю когда. Сколько времени прошло? Который сейчас час?

– Посиди, я скоро вернусь, – кивает он.

Падаю на стул и роняю голову на руки. Но Леон не уходит. Заваривает мне крепкий чай. Я слышу, как вскипает чайник, как со стуком передо мной оказывается чашка с блюдцем, и терпкий ягодный аромат горячей волной доходит до лица.

Хлопает дверь кухни. Я, наконец, отмираю и начинаю тянуть горячий чай. Молюсь про себя, желая быстрее протрезветь.

Мне не нравится это состояние. Больше в жизни пить не буду. Даже не приближусь к бокалу с алкоголем. Брр… Лицо моё перекашивает. Я встаю и с трудом шаркаю до раковины. Там кое-как умываюсь и откручиваю себе бумажное полотенце с держателя, чтобы промокнуть лицо.

В этот момент становится тихо.

Музыка, до этого орущая на весь дом, затихает. Будто какой-то волшебник выключит её одним движением руки. Только это не волшебник, а Леон. И не в магических умениях дело.

Прислушиваюсь… ничего понять не могу. Зато слышу, как где-то снаружи хлопают дверцы машин и заводятся моторы.

Они же все напились… Куда… Как?

Но автомобили один за другим покидают территорию дома. Подхожу к окну, пытаюсь что-то за ним разглядеть. Кухня с другой стороны, и ворот я не вижу. Лишь отблеск дальних фар иногда чиркает по забору.

Дверь кухни распахивается, и я оборачиваюсь. На пороге Милена.

– Вот ты где, – с раздражением произносит она.

Глава 7

Подруга не сдерживает гнев. Она хлопает дверцей холодильника, доставая бутылку воды и открывая её резким движением.

Брызги летят из-под крышки. Милена ругается

– Дерьмо! Вот дерьмо! Чёрт!

– Милена, все уезжают? – зачем-то спрашиваю очевидное.

Пинает стул, который мешает ей подойти к столешнице.

– Конечно, уезжают. Леон заявился вдруг, когда не ждали. Кстати, – она тычет в меня пальцем. – А что на тебе делает рубашка моего бати?

– Он… он спас меня, – опускаю взгляд, пальцы сами теребят край рубашки, мнут его нервно.

– Спас? От чего?

– От кого, – поправляю. – От Райковского.

Милена хмыкает.

– А чего Райковский сделал? Он мухи не обидит.

– Мухи не обидит? – вскидываю взгляд. – Мы точно про одного и того же Райковского говорим?

– На словах он Лев Толстой, а не деле…

Хочется прикрыть ушки ладонями. Милена никогда в выражениях не стесняется. А у меня от бранных словечек уши в трубочку сворачиваются. Я иногда завидую её раскованности и уверенности. Это то, чего мне не хватает.

– Он чуть меня не… – понимаю, что не могу это озвучить. – Он лез под юбку, лапал, не отпускал, я не могла вырваться. Он не понимает слова нет. Я очень испугалась. Райковский сильный и… и он собирался… он был…

– Да он пьяный был, – перебивает Милена, когда её в конец выбешивают мои заикания. – Толя бы не стал против силы ничего делать. Может, ты настойчивость приняла за угрозу?

Она бросает это между прочим и снова делает глоток воды.

А я стою и ушам не верю. Она серьёзно сейчас это сказала?

– Знаешь, Милена, – медленно произношу. – Осталось добавить «сама виновата» или «сама спровоцировала».

– А чего? Парни иногда неверно понимают сигналы. Оденешь юбку покороче для себя… и потому что красиво, а он думает – для него старалась. Вот Толя и решил, что ты с ним заигрываешь. Разве откровенная одежда – не провокация?

– Я нормально одета. И потом, заигрываю с ним, но встречаюсь с Муратом? То есть… мы уже не встречаемся, конечно, но всё же… Я ведь девушка его приятеля… была…

Вот опять мне плохо. Опять перед глазами скачут картинки недавнего прошлого. Кокорева и Мурат… и его шаблонное «ты всё не так поняла».

А как это иначе понять можно? Он, вроде, не врач, и осмотров ей не проводил. Да и разговор их я слышала. Убеждать себя, что мне привиделось? Нет… я не стану. Надо уж принять эту горькую пилюлю и признаться, что да, на меня спорили. И хорошо, что я не натворила глупостей до того, как стало слишком поздно.

– Райковский уехал? – осторожно интересуюсь.

Если Толя где-то здесь по близости, то я даже нож готова взять, чтобы защищаться. И пусть меня потом посадят, только бы он больше никогда не касался меня своими липкими руками.

А что в университете делать, как его игнорировать, я пока не понимаю.

– Конечно, уехал. Все уехали. – Она с громким стуком ставит бутылку на стол. Потом бьёт рукой по ней.

Стеклянная бутылка опрокидывается, остатки воды выливаются на стол и со стола на пол. Сама она катиться к краю, пока не падает на пол.

Я жмурюсь, ожидая, что стекло встретится с полом и разлетится на мелкие осколки. Но бутылка цела.

Милена поджимает губы, недовольная тем, что ей никак не удаётся в полной мере выместить свою злость хоть на чём-то.

– Я думала, и ты уехала, – вздыхает. – Поэтому удивилась, что ты на кухне.

– Мне не с кем уезжать.

– Да я тебя не гоню. Оставайся. Переночуешь здесь, как и… мать его… планировалось!

– Они же все выпивши… Как они уехали?

– Леон сказал, его это не волнует.

– Надеюсь, нормально доберутся до города.

Милена хихикает.

– А я буду надеяться, что их остановит патруль. И тогда будет весело, когда все попадут на бабки. В понедельник в универе спрошу, пощипали ли их гайцы на трассе. Пусть раскошелятся, родителям позвонят. Вот умора! – Милена смеётся.

А мне не весело.

– Но это же неприятность.

– Да лан, – отмахивается. – В первый раз, что ли?

Но секунду спустя замирает, услышав шаги за дверью. И я тоже застываю, смотря на вход во все глаза.

Когда Леон входит на кухню, кажется, он занимает всё пространство не маленькой в общем-то комнаты. Энергия и харизма, которые от него исходят, словно наэлектризуют воздух. Мне снова тяжело дышать, но уже не от страха. Дыхание перехватывает от его присутствия. И я ощущаю бесконечную неловкость.

– Леон, может, Ульяна у нас остаться или вызовешь ей такси? – с улыбочкой интересуется Милена. – Ребята её забыли захватить.

С ней происходит разительная перемена. Она больше не выглядит злой, становится покладистой и словно бы заискивает перед отчимом.

Леон на падчерицу не смотрит, только на меня. Взгляд у него тяжёлый. Он прибивает меня к месту и мешает мыслить здраво.

– Завтра сам её отвезу. Пусть ночует.

– И меня отвезёшь?

– С тобой разговор будет.

– Может, сейчас всё обсудим?

– Нет. С утра обсудим. Идите спать. Обе.

Интонация, с которой это произносится, не предполагает продолжения диалога.

– Мы уже, – подскакивает Милена. – Ульяша, пойдём. Я тебя в комнате для гостей положу. Да? – это уже к Леону.

– Да.

Милена, видя, что я не могу двинуться с места, хватает меня за руку и тянет к выходу. Леон с места не двигается. Я прохожу мимо, поднимаю голову и наши взгляды пересекаются. Я тону в его глазах… Они синие, глубокие, искристые и… немного пугающие. Потому что темнеют за долю секунды. И я не понимаю, что скрывается за этой темнотой.

Но стоит переступить порог, морок спадает.

И снова в голове вертолёты. Я даже спрашиваю вслух.

– Это когда-нибудь закончится?

– Что закончится?

– Голова кружится.

– Ох, – смеётся подруга. – Ты выпила немного, а тебе до сих пор плохо? Да… видимо, алкоголь не для тебя.

Ничего себе немного: стопок пять текилы, бутылка пива… для меня это даже очень много!

– Да, не для меня.

Алкоголь не для меня. Мурат не для меня. Эта компания не для меня. И такие мужчины, как Леон, тоже не для меня.

Милена приводит на второй этаж в ту самую комнату, где Мурат кувыркался с Кокоревой. Меня опять мутит.

– Прости, а других комнат нет? – с отчаянием спрашиваю.

– У нас тут не гостиница, располагайся.

Мне дурно от мысли, что буду лежать на этой кровати, на тех же простынях. Хотя можно и перестелить. Но всё же…

– Пожалуйста.

– А эта чем не угодила? – с небольшим раздражением вздыхает.

– Тут Мурат и Кокорева были…

– А-а-а… Господи, какая ты нежная, Ульяна. Скажу тебя, забей… Но если так принципиально… – она хватает меня за руку и тащит дальше по коридору. – Вот спальня, располагайся. Она с ванной комнатой. А моя в конце коридора, напоминаю. Если что, стучись.

– Спасибо.

Хорошо, что Милена уходит к себе, не остаётся поговорить. Я хочу лишь одно – привести себя в порядок хоть как-то и забраться в кровать.

Что и делаю.

Засыпаю не сразу. Звуки незнакомого дома тревожат меня. Чужих шагов не слышно, но нервными окончаниями я будто ощущаю вибрации. И голоса. Словно кто-то говорит по телефону. Или спорит. У меня, наверное, воображение играет.

Я почти вырубаюсь, когда дверь спальни, готова поклясться, приоткрывается на пару сантиметром. Замираю под одеялом. Не дышу.

Я не вижу, кто это… но взгляд ощущаю.

Глава 8

Мне сложно бороться со сном. Практически невозможно. Виноват алкоголь, пережитый стресс и проблемы, которые, наверняка, придут с началом нового дня и новой учебной недели. Одно радует до конца года – всего ничего. И за лето ситуация может забыться, стереться, исчезнуть.

Так что веки настолько тяжёлые, а сон, двумя руками крепко держит меня, утягивая в свои объятья.

Воображение настолько разыгрывается, что, кажется, я слышу чужое дыхание и чувствую слабый, еле заметный аромат терпкого мужского парфюма.