Девочка Грома. Любовь – ненависть
- -
- 100%
- +
Громов подходит к столу, таща стул за спинку, ножки того неприятно скребут по полу, нарушая тишину в комнате. Он на меня даже не смотрит.
– Да я вообще везучий.
***
Меня трогают за плечо, и я резко открываю глаза. Где я? С кем я?
Дезориентация быстро проходит, ещё стремительнее возвращаются воспоминания.
Рывком переворачиваюсь на спину, чувствуя тепло человеческого тела под боком. Внутри всё быстро холодеет: становится и противно, и страшно.
Удивительно, как я умудрилась заснуть? Хотя у меня так несколько раз было: огромное нервное напряжение вырубает. И ты лежишь, аккумулируешь силы для новой битвы. Битвы, которой хотелось бы избежать.
Что дальше?
Кошусь на Громова.
– Пошли, – тот вскакивает на ноги, упирает ладони в бёдра, отворачиваясь.
Голова его наклонена к плечу. Он походит на дикое хищное животное семейства кошачьих. Прислушивается, оценивает обстановку.
Я заворожённо смотрю, как ходят мускулы под его футболкой. Громов подтянутый, поджарый даже, никогда не был качком, но парень крепкий. Силу сегодня я оценила. Из этих рук невозможно вырваться. Ни единого шанса.
– Ну ты чего разлеглась, Илона? – хмыкает. – Или тут остаться хочешь? Новый тебя быстро в общак определит.
Сглатываю, думая, что, возможно, этот самый общак и был моей вероятностью на сегодня. Если б не Гром, я бы попала в ужасную историю, из которой, возможно, даже и не выбралась живой. Но что он попросит взамен? Я не настолько наивна, чтобы думать, что это он так по доброте душевной. Нет… точно нет.
Я не выкрикиваю дерзких слов, не огрызаюсь, лишь снова тяжело сглатываю и медленно встаю на ноги. Громов тянется к моим волосам, забирается пятернёй во взлохмаченные пряди, треплет, позволяя последним невидимкам выскочить из укладки. Тёмно-русые ни разу не крашенные волосы свободно падают на плечи.
– Вот так лучше.
– Лучше? – переспрашиваю, придерживая порванную футболку. – Кому лучше-то?
– Видок лучше. Сразу видно, что мы трахались, – ухмыляется, затем более серьёзно. – Молчи, если пристанут, говорить буду я. Это понятно?
– Да не тупая.
Теперь тяжко вздыхает Громов.
– Да вот после нашей встречи здесь… есть сомнения, знаешь ли.
Кривлю губы, готова зашипеть от раздражения. Ненавижу, когда меня носом тыкают в мои же ошибки.
Внезапно Громов хватает меня за шею и тянет на себя. Я ойкаю от удивления и неожиданности. И застываю, когда упрямый рот впечатывается в мои губы.
Пищу что-то, пытаюсь вырваться, но язык настойчиво рвётся внутрь. Зубы стиснуты, но разве Громова это остановит.
Губам больно. Поцелуй этот ни черта не нежный. Даже отдалённо ненормальный. Он словно клеймо, словно наказание. И рука на моей шее держит крепко. Чувствую себя в капкане.
Приходится сделать вдох, а со стиснутыми зубами это довольно затруднительно.
Так что, когда приоткрываю их, язык моментально скользит внутрь, опаляя своим жаром и привкусом дыма. Тело реагирует странно на это вторжение. Между ног начинает пульсировать.
Это ведь ничего не значит. Мне должно быть противно.
Но весь факт в том, что мне не противно.
Не тогда, когда Громов целует меня. Хотя поцелуем это можно назвать с большой натяжкой.
Наконец, он отстраняется. Прищуриваясь, изучает моё лицо. Большой палец ложится на мою верхнюю губу, нажимая и размазывая помаду.
– Вот, – тянет Юрка, ухмыляясь, – теперь вообще норм.
– Норм? – мой голос дрожит от возмущения.
Подношу ладонь к горящим губам, вокруг которых потекла алая помада.
– Уверенна, ты можешь лучше, – хрипло бросаю.
– Хочешь узнать на практике? – выгибает Громов бровь.
И между ног опять стреляет. Мне хочется сжать бёдра, ведь между ними сладко тянет от мыслей о практике.
Нет-нет-нет.
– Обойдусь, – произношу твёрдо.
Громов посмеивается, а затем берёт меня за руку и тянет за собой.
– Да пойдём уже. Не бойся. Я рядом. Пока я рядом, можешь не бояться, – дважды уточняет, видя, что у меня ступор.
И мы выходим за дверь.
– Не смотри ни на кого, – даёт совет.
И я тупо изучаю пол, пока он ведёт меня куда-то. Очень надеюсь, что к выходу.
Слышу громкий смех, слышу стоны вполне себе определённые, ругань слышу, музыку из главной комнаты, где за столом, возможно, по-прежнему сидят опасные братки. Пару раз чьи-то ботинки проходят мимо, владельцы которых отвешивают сальные комментарии Громову по поводу меня. От них мои уши и щёки горят. Юра смеётся и соглашается, а мне хочется провалиться под землю.
– Хороша тёлочка?
– Объездил?
– Чё там? Целка, говорят? Долго рвалась?
– Покататься дашь?
Может, он боится, что я заартачусь, потому что ладонь Громова ложиться мне на шею и чуть придавливает, чтобы головы не поднимала.
Да я и не собираюсь. Одна цель – быстрее убраться отсюда.
– Ну чё? Понравилось тебе у нас, да, Гром? – кто-то басит в главной зале.
– Годно, – бросает Юра.
Стоит выйти из дома и возвращается способность дышать. Я будто в глубоком нырке под водой была, а теперь, вместе с кислородом, пришла лёгкость.
Женский визг сбивает с мысли.
Оборачиваюсь на автомате. Там два мужика, охрана, вроде, несут девчонку к одному из домиков. И та, вроде, не сопротивляется.
Отворачиваюсь, когда один из мудаков задирает ей юбку и кладёт лапищу на ягодицу, а рука девушки ложится на его ширинку.
– Мяса пацанам подкинули, – комментирует Юра.
Меня передёргивает, только уже не от страха, а от мысли, что с ним… Как он сюда попал? Он… Он такой же, как и эти?.. Если тут, то, наверное, да?
Громов всегда был хулиганом. Но здесь, кто угодно, только не хулиганьё. Тут сливки местного криминального бомонда. И надо быстрее уносить ноги, пока они не передумали нас отпускать.
Выходим за калитку. Меня трясёт, когда переступаю порог…
Свобода… неужели свобода?
Громов берёт меня за локоть и тащит к перекрёстку поселкового проулка. Только сейчас замечаю, что дача эта в тупике. Как удобно… И неприметно.
От соседнего дома остался лишь погорелый остов. Там точно никто не живёт. Теперь уж точно. Само сгорело или устранили, чтоб лишние глаза отвадить? Не уверена, что хочу знать ответ на этот вопрос.
– Машина там, – бросает Гром.
Каблуки мешают идти по каменной крошке, и я бы сняла туфли, но без них по острым камням вообще передвигаться будет невозможно.
– Пришла в себя? – с более мягкой интонацией спрашивает Громов, когда подходим к тонированной в ноль иномарке.
– Когда это ты успел тачилой разжиться? – вопросом на вопрос.
– Разжиться-то несложно… в наше время, – распахивает дверцу. – Прошу, принцесса Илона, – с издевательским поклонном.
Я залезаю внутрь, где мягкое кожаное сиденье моментально принимает форму моего тела. Оно заключает меня в объятья, из которых не хочется вылезать.
Громов садиться на место водителя, достаёт сигарету.
Следующие пару минут мы молчим, а он задумчиво курит. Затем вставляет магнитолу и, включив её, давит на газ.
Мы трясёмся по поселковой дороге, потом выруливаем на грунтовку, поднимая облака мелкодисперсной пыли, а когда оказываемся на шоссе Юра опускает стёкла, и в салон с рёвом врывается воздух, загоняемый скоростью движения. Он плотный и густой, совсем не освежающий, но это воздух свободы.
Запрокидываю голову к звёздному небу, где далеко сквозь Млечный путь несётся комета Хейла-Боппа, чей шикарный длинный хвост видно невооружённым взглядом и днём, и ночью.
Громов чуть сбрасывает скорость.
– Знаешь, что самое поганое, Илона? – врывается его голос в мою голову.
Резко оборачиваюсь, но передо мной только его профиль. Сам Юра на меня даже не смотрит.
– Что?
– Придётся нам поизображать кхм… – тут он задумывается, видимо, подбирая подходящее определение, – любовников.
– Зачем?
– А ты не понимаешь?
Жму плечами слегка. Реально не понимаю.
Громов принимает моё молчание за да.
– Если я типа к тебе потеряю интерес, то его проявят другие. И твоя подружка тебя с потрохами сдаст, чтобы ещё бабла срубить. А дальше мужики будут тебя подкладывать под кого им захочется и получать оплату, а подружайка – свой процент. Ну и сами пользоваться не забудут. У них ведь как, кружком трахнут, потом в аренду сдадут. И так пока ты не поистаскаешься окончательно и не потеряешь свой свежий товарный вид.
Меня передёргивает от его цинизма. Он обо мне говорит, как о бездушной вещи.
– Разве… – сглатываю панический ком, резво заполнивший гортань. – Разве так можно? Разве так делается?
Я думала, что ничего хуже, чем уже было, не предвидится. А оно вон как…
– Крепко ты попала, принцесса Илона. Ещё и имя у тебя запоминающееся, да и пацаны все местные. Кто ты такая, выяснят без труда. Может, уже и знают. Подруга, небось, им уже и адрес продиктовала. Придут как-нибудь ночью и…
– Молчи… – резко его прерываю и с громким шлепком кладу ладонь на предплечье, чтобы сжать. Он должен заткнуться, иначе меня инфаркт схватит. – Молчи, пожалуйста…
– Нет, я хочу, чтобы ты поняла, во что вляпалась.
Гром стряхивает мою руку, будто я надоедливая мошка, вьющаяся перед его лицом.
А я складываю ладони домиком и прижимаю пальцы ко лбу, словно в молитвенном буддийском жесте.
– Что же мне делать… Что же мне делать… – бормочу без конца.
– Держись меня и… – вздох. – Так будет лучше. В первую очередь для тебя. Сечёшь?
Его рука поднимается к моему лицу, большой и указательный палец больно обхватывают и стискивают подбородок, чтобы развернуть к нему.
– Принцесса Илона… – со странным взглядом тянет Громов.
Глава 4
Юра тормозит возле старой четырёхэтажки, где живу с матерью, глушит мотор и смотрит на меня, а я отвожу взгляд. Мне сказать нечего, кроме пока. Рассуждать о том, как будем изображать «любовников», я тоже не особо хочу.
Одно желание – убежать, отмыться от грязи и забыться сном, чтобы наутро всё произошедшее оказалось причудливым кошмаром.
Бросаю взгляд на тёмный дом и двор. Только на последнем этаже горит свет в паре окон. Густые кусты сирени, превратившиеся за последние пару лет в заросли, нависают над крыльцом.
Мне не по себе. Чего он ждёт? Что брошусь на него с объятьями, поцелуями и глубокой благодарностью за спасение?
Я чувствую благодарность, но как реагировать на его поступок не знаю. Потому что боюсь показаться ещё более наивной дурочкой, чем есть.
Кто знает, что у Грома на уме? Я вот точно не знаю.
Не потребует ли он оплаты за свою лояльность?
– Ну… эм… я пойду? – смотрю на Юру неуверенно.
Он будто размышляет, отпускать меня или нет. Наконец, выдаёт:
– Завтра приеду, поговорим. Сейчас уже поздно, да и дрожишь ты вся. А чего дрожишь-то? Ничего же не случилось.
– Угу.
– По крайней мере, пока, – добавляет следом.
И это меня добивает. Что значит пока?
Гром по-прежнему меня изучает. Тёмный взгляд неторопливо проходится от макушки до груди, там задерживается, затем скользит ниже. Прямо до острых коленок и снова уехавшей вверх по бёдрам мини-юбки резинки.
Мне хочется прикрыться. И дрожать не хочется.
Взгляд какой-то откровенно раздевающий у Громова. Это лишний раз напоминает, что расслабляться рядом с ним не стоит.
– Так, так, так, – тянет он, – кажется тут кто-то до сих пор невинный воробушек. Что не нашла никого, кому целку подарить? Я, кстати, люблю подарки. Это на случай, если думаешь насчёт благодарности.
Застываю. Вот зачем он так: портит всё впечатление своей грубостью!
С губ Грома срывается хриплый смешок.
– А ты не расслабляйся. И со мной рядом тоже. Никому нельзя доверять, принцесса Илона. Даже очень хорошие люди предают. Даже добрые подруги продают. Как ты в этом убедилась.
– С каких пор ты поэт? – грублю, чтобы скрыть неуверенность. – В рифму изъясняешься?
– Бэлин… ну ты даже говоришь, как училка. Тебе мозги в твоём педе не проели?
Он внезапно наклоняется ко мне, заслоняя весь окружающий мир. Мой взгляд устремлён на его шею, где бьётся вена. Я ощущаю этот бешенный пульс всем телом. Что-то во мне, что-то животное, что-то запретное отзывается на притяжение Громова.
– Помни. Даже спасители требуют оплаты. – Его губы плотно прижимаются к моему уху, чтобы прошептать: – И я когда-нибудь её с тебя потребую, воробушек.
Он отпускает меня из-под власти собственной энергетики. А я дрожу.
Громов же спокоен, ленив и расслаблен.
– Если подруга твоя объявится, гони в шею и ссылайся на меня, – даёт последние ЦУ.
– Да уж… подруга, – вздыхаю, думая, как я могла так ошибаться в Ляле.
Хотя она мне с самого начала странноватой показалась. Как-то мы возвращались на метро, так она меня за грудь прихватила на эскалаторе с какой-то похабной шуточкой. Ни одна из моих подружек себе такого не позволяла, а мне бы просто в голову не пришло так с кем-то сделать. Но я всё списала на её лёгкий характер и пошловатый взгляд на жизнь. А стоило бы напрячься.
Звание доверчивая овца года уходит мне без вариантов.
– Сам-то ты там как оказался? – решаюсь задать вопрос, который мучает меня уже какое-то время.
– Позвали.
– И часто тебя… в подобные места зовут?
– Случается.
– Так ты, Громов, теперь с бандюками тусишь?
– У меня в знакомых, скажем так, разные люди имеются.
– Понятно.
Хочу отвернуться, но Юрка опять хватает меня за подбородок двумя пальцами. Я замираю, не понимая, что он собирается делать.
Атмосфера в салоне внезапно накаляется. Собственное дыхание становится слишком громким. Единственное, что вижу – губы Громова, которые что-то мне говорят.
Боже… сколько времени я сходила по нему с ума! Как хотела, чтобы он меня заметил. Не как соседскую девчонку, а как женщину. И вот.
Подушечка его пальца мягко касается уголка моих губ, и я, наконец, слышу короткое:
– Прикусила.
Язык выныривает изо рта, слизывая солёную капельку крови. Видимо, я действительно от напряжения так сильно впилась зубами в губу, что та лопнула.
Громов убирает руку, но взгляд не отводит. Но его густые ресницы скрывают от меня выражение глаз, так что я без понятия, о чём он думает.
Может, о чём-то запретном?
Дышу чаще…
Приходит шальная мысль, а что если… а что если и не придётся нам любовников изображать? Что если…
Но как приходит, так она и уходит.
Погода, как говорят, меняется. И настроение Грома. Он словно потерял ко мне всякий интерес. Кажется, я рискую сдохнуть от его контрастов в самое ближайшее время.
Он отодвигается, кашляет в кулак и первым выходит из машины.
Ступни протестуют, когда я встаю следом. Высокие каблуки, будто приспособление для китайских пыток, кажутся мне стеблями бамбука, который специально чей-то изощрённый разум решил врастить в мои пятки.
– Пошли, – подгоняет Громов.
– Сама дойду.
– Не спорь, – отрезает и, беря под локоть, тащит к парадной.
– Хватит! – строго. – Хватит меня таскать, как собачку за поводок. Хватит, Громов!
Делаю резкое движение рукой, вырываясь из его захвата.
Юра улыбается губами, но не глазами, приподнимает брови, как бы соглашаясь и указывает на дверь.
– Давай. До утра с тобой не буду возиться. Двигай булками.
– И не надо со мной возиться, – тараторю, как заведённая, задетая его комментариями. – Я не просила со мной возиться. Спас, благодетель. И на том спасибо. Дальше сама разберусь.
– Ага, видел уже, как эффектно ты умеешь разбираться. Иди-иди, – тыкает в спину, поторапливая.
Благо мне недалеко. Квартира на первом этаже.
Поднимаемся по короткой лестнице в четыре ступени. Дрожащей рукой шарю в сумочке в поисках ключа. Нащупываю металлический штырь для ригельного замка.
– Всё. Я пошла. Пока.
– До завтра, ты хотела сказать? – поправляет.
Открываю дверь и прежде чем шмыгнуть за неё, выдаю:
– Я ничего не хотела.
Плотно закрываю её за собой, только сейчас понимая, что вторая дверь в квартиру – старая деревянная, не заперта.
Почему? А вдруг Ляля с братками уже здесь?
Да нет… ерунда. Они на даче. Развлекаются.
Стоит мне подумать о тех развлечениях, как мороз снова бежит по коже.
Господи, как я влипла.
Хочется прижаться спиной к стене и съехать вниз. Ноги уже отказываются меня держать.
Может, я бы так и сделала. Только где-то в глубине квартиры раздаётся стон, и я замираю.
Прислушиваюсь, даже не дышу. Но, вроде, тихо. Может, привиделось?
В ушах всё ещё звучат слова Громова. Думать о том, как сильно я влипла, мне не хочется. Утро вечера, конечно, мудренее, но не в моём случае.
Тут хоть обрыдайся, делу это не поможет.
Поворачиваюсь к двери. Тщательно замуровываюсь на все запоры и замки. Провожу тыльной стороной ладони по лбу, думая, что и сил на душ уже нет. Потом маму разбужу, наверняка. С утра в него залезу. Сейчас план будет таким: просто упасть мордой в подушку и попытаться заснуть.
Моргаю, глаза уже привыкли к темноте. Надо пройти сквозь неё по коридору и ничего не задеть. Ладно, я как ниндзя, сотни раз это проделывала.
Дверь в комнату матери плотно закрыта. Это необычно. Мама не любит запираться и вечно ругается, что я в своей спальне отгораживаюсь от неё. Раньше, когда Снежинка, моя младшая сестра жила с нами, мама не закрывала дверь, чтобы слышать, если Снежа заплачет. Думаю, это в каком-то смысле стало привычкой.
Ладно. Может, сегодня день такой. Может, дверь сама захлопнулась, петли расхлябались.
Стаскиваю туфли, беря их за каблуки, и на кончиках пальцев крадусь по скрипучему паркету к себе. Но притормаживаю.
Из комнаты матери доносится стон. Видимо, её я и слышала.
Снится что-то дурное?
Делаю шаг. И снова стон.
Нет. Это стон боли. Протяжный такой. И вовсе не сквозь сон.
– Мам? – шёпотом.
Тишина.
– Ма-а-а-ам? – тяну осторожно.
– Всё хорошо, – зачем-то отвечает она тоже тихо, но так сдавленно, будто требуются усилия сохранить интонацию ровной.
– Ну нет, – распахиваю дверь и захожу к матери.
Она резко отворачивает лицо от меня, но я уже всё разглядела.
– Мам… Мам! – отшвырнув туфли в сторону, падаю на колени возле старого красного дивана. – Мам, что случилось?
– Дочка, иди.
Я тянусь к настольной лампе, чтобы включить вечерний свет.
– Не включай.
– Мам, надо посмотреть.
– Я уже всё обработала.
Говорит она как-то странно, будто у неё во рту вата. А вдруг так и есть?
– Что-то с губой?
– Угу.
– Мам, повернись.
– Не хочу, – упрямо заявляет. – Не хочу, чтобы ты смотрела.
– Утром всё равно увижу.
Мама лишь глубже натягивает одеяло на худые плечи. Она у меня дюймовочка. Метр пятьдесят пять и тростиночка к тому же. Кто ж её так!? А самое главное – за что?
Всякое в нашей жизни было, но я впервые вижу мать в таком состоянии.
Отец Снежки часто её унижал, она рыдала белугой, потом уже не реагировала, молча сносила оскорбления. Но пальцем этот козёл её ни разу не трогал. А здесь… что ж это делается!
На глаза наворачиваются слёзы. Хочется зареветь во всю мочь! Что ж за вечер сегодня такой!? Одно потрясение за другим!
Ахаю от внезапной мысли. А что если это из-за меня? Может, Ляля кого на квартиру навела? Меня с собой утащила, кому надо шепнула, что, кроме одинокой женщины в доме никого не будет, можно… Можно что? Чего у нас выносить? Старый телек, который ещё баба с дедом покупали. Ну, видик есть, я накопила за прошлый год, и трубка телефонная беспроводная. Что с них поиметь можно? Хотя если нарики какие… сдадут в комиссионку… на дозу хватит.
Только вот в доме порядок. Не похоже, чтобы тут посторонние шарились.
– Мам, это из-за меня? – всё-таки решаюсь спросить.
– У тебя какие-то проблемы, Илона? – получаю вместо ответа.
С трудом сглатываю. Вот что ей сказать? Конечно, неправду.
– Нет, мам, у меня всё хорошо, но… я не знаю. Точно не из-за меня?
– Точно. Ты тут не при чём.
Вздыхаю обречённо, складываю руки на валике дивана, утыкаюсь в них лбом. Ощущение безнадёжности становится лишь сильнее.
Значит… значит это не здесь случилось!
– Это не здесь случилось?
– Нет, Илоша, не здесь.
– А где?
Молчит.
– Мам, надо в милицию позвонить.
– Зачем?
– Сказать… сказать, что на тебя напали!
– Зачем?
– Пусть ищут!
Мать горько усмехается и, наконец, поворачивает ко мне лицо. И я ахаю, теперь уже в деталях разглядев, что с ней. Даже темнота позволяет это сделать.
Один глаз у неё почти заплыл. Там огромная припухлость. Губа рассечена и на лбу тоже глубокая рана, но края обработаны, значит, мама уже оказала себе первую помощь. Качаю головой, думая, как бы зашивать не пришлось.
– А чего искать? – выдаёт мать. – Как будто я не знаю, кто это сделал!
– Тем более!
– Тем более нет! – отрезает, потом пару секунд помолчав, добавляет. – Хуже будет.
– Мам… кто?
– Не скажу.
– Мам, но почему?
– Не лезь… не лезь в это. Иди спи. – Опускает взгляд чуть ниже, замечая непорядок в моей одежде. – Что с футболкой, Илона? – прищуривается, затем аккуратно. – Что-то случилось?
– Ты стрелки-то не переводи.
– Я спрашиваю, что случилось?
Теперь уже в голосе мамы паника. Кажется, в её голове начинают складываться два и два… Поэтому спешу успокоить, прежде чем она напридумывает невесть чего.
Хотя… если уж начистоту: всё правильно она напридумывает. Только со мной ничего не случилось. А вот с ней…
– Всё в порядке. Неудачно зацепилась.
– За что? Я не идиотка.
– Я знаю, ну… пьяный парень налетел. Вернее, он за меня зацепился, – сочиняю на ходу. – Он всё хватал, что на его пути стояло. И я вот неудачно так подвернулась под руку. Не переживай, меня Громов выручил. Помог до дома добраться, – спешу добавить.
– Юрочка.
В голосе мамы теплота. А меня чуть передёргивает. Знала бы мама, чем этот Юрочка, её бывший ученик, кстати, теперь занимается.
И как кусал мои губы какой-то час назад. И угрожал под юбку залезть, если потребуется.
Спас, конечно, меня. Огромное ему за это спасибо. А вот поток гадких слов после произносить было необязательно, и без этого хреново.
– Он самый, – бурчу со скрытым недовольством.
– Это тебе повезло. Он хороший мальчик.
Да уж… мальчик. Да уж… хороший. Знала бы ты, мама, где мы с этим хорошим мальчиком сегодня столкнулись!
Глава 5
Мама пытается прогнать меня, чтобы я лишних вопросов не задавала.
– Иди к себе, Илоша, поздно уже. Устала, поди.
– Двигайся, – киваю на диван. – Рядом лягу.
Не хочу уходить. Вот вообще нисколько! Внутри всё вибрирует от перенапряжения, гнева и страха. Кто так с мамой обошёлся? Что будет со мной? А с ней? Что чуть не случилось? Почему мама не хочет говорить, кто её так? Я выясню… вот блин! Выясню. И Громова спрошу, вдруг у него в милиции друзья есть? У этого товарища, по ходу, везде они имеются.
Мама сдаётся, не сопротивляется, пододвигается к стенке, а я ложусь рядом.
И ей, и мне спокойнее.
Хочется её обнять, но боюсь, что сделаю больно. Поэтому просто легонько, почти невесомо, глажу её по плечу, а мама вздыхает.
Так мы и лежим, пока сон не одолевает нас.
***
Утро моё начинается в районе полудня. Мама прячется в комнате, то ли спит, то ли делает вид, что спит. Не трогаю её. Отползаю к себе, потом в душ. Долго стою под горячим потоком, позволяя, наконец, себе порыдать вдоволь. Оно само как-то так выходит. Где ж ещё мне плакать? Не на виду же у мамы, а то вопросов не оберёшься.
Натягиваю нижнее бельё, заворачиваюсь в свой пушистый халат с котятами, а на голове наворачиваю тюрбан из махрового полотенца. На кухне сыплю растворимый кофе в кружку, пока на плите закипает чайник. Добавляю в тёмную жижу две ложки сахара и открываю дверцу холодильника, чтобы сделать бутерброд с сыром. Есть совсем не хочется, но надо бы что-то в себя закинуть.
Как раз беру остатки батона из хлебницы, когда раздаётся звонок в дверь. Так с батоном в руке и застываю.
Кого это нелёгкая принесла? Я гостей не жду. Мама тоже.
В голове долбится: а вдруг это Ляля?
Глазка на двери у нас нет. Раньше, в восьмидесятых, когда я была ещё маленькой, дверь даже не запиралась. Потом в начале девяностых установили вторую металлическую и замков наварили, но вот глазок сделать не додумались. А зря. Хотя… кому надо, тот залепит, и не поможет этот глазок ни черта. Как и цепочка, которую любой сильный мужик в два счёта сорвёт.
Короткое «чив-чив» снова разносится по квартире.
Надо подойти, спросить, кто там. А то мама встанет, что нежелательно.
Впрочем, мама не спешит в коридор. Вероятно, пока не сойдут синяки будет прятаться в квартире и даже до магазина выходить не станет. Увидит кто, а вот ведь увидят, как пить дать, потом вопросов не оберёшься!