И грянул гром, услышь крик мой…

7

– Стейси, принеси-ка твое новое пальто, – попросила мама несколько дней спустя; мы все сидели в это время после ужина вокруг горящего очага. – У меня как раз есть сейчас минутка, чтобы подкоротить рукава.

– Ух ты! – вскрикнул Кристофер-Джон, но тут же раскрыл свою хрестоматию, потому что мама внимательно посмотрела на него.

Малыш сложил трубочкой ладонь и шепнул мне:

– Ну, фунтики-шпунтики, теперь он получит!

– Да ладно… все в п-порядке, ма, – пробормотал Стейси. – Пальто и так сойдет.

Мама открыла коробку с шитьем.

– Так не сойдет. Ступай, принеси его мне.

Стейси встал и медленно направился в свою комнату. Малыш, Кристофер-Джон и я с вниманием следили за ним, не представляя себе, как он выкрутится. Он и в самом деле вошел в свою комнату, но находился там одно мгновение, тут же вышел назад и, явно нервничая, ухватился за спинку стула.

– Мама, у меня пальто нет, – сказал он.

– Нет пальто? – воскликнула бабушка.

Дядя Хэммер сразу оторвался от газеты, но не произнес ни слова.

– Стейси, – сказала мама, начиная терять терпение, – принеси мне, пожалуйста, пальто.

– Мама, но у меня правда его нет! Я дал его Ти-Джею.

– Ти-Джею? – ахнула мама.

– Да, мама, – ответил Стейси и поспешил объяснить, так как в глазах у мамы уже загорался сердитый огонек. – Пальто мне было слишком велико, и… и Ти-Джей сказал, что ему оно как раз, а потому он… он возьмет его себе, пока я не дорасту до него, и тогда все мальчишки перестанут надо мной смеяться и дразнить его преподобием.

Он сделал передышку, надеясь, что кто-нибудь заговорит, но в ответ слышалось лишь чье-то тяжелое дыхание да потрескивание горящего орешника гикори. Это молчание показалось ему более пугающим, легче было бы, если бы разгорелся сыр-бор, поэтому он добавил:

– Но я ему не отдал его навсегда, понимаешь, ма, просто одолжил, пока сам не подрасту, и тогда…

Мама медленно переложила коробку с шитьем на стол позади себя, и голос Стейси перешел постепенно в чуть слышный шепот. Я подумала, сейчас мама пойдет за кожаной плеткой, которая висела в кухне, но мама с места не поднялась. Она сердито, но спокойно посмотрела на Стейси и произнесла:

– В нашей семье не отдают вещей, которые нам подарили любящие люди. Пойди и принеси это пальто.

Отступив перед гневом мамы, Стейси повернулся, чтобы уйти, но дядя Хэммер остановил его.

– Нет, – сказал он, – пусть пальто останется там, где оно сейчас.

Мама в недоумении обернулась на дядю Хэммера:

– Хэммер, что ты такое говоришь? Это же лучшее пальто, какое у Стейси когда-либо было или будет, пока он живет в нашем доме. Мы с Дэвидом не можем себе позволить купить такое пальто.

Дядя Хэммер откинулся на спинку стула и с грустью посмотрел на Стейси.

– По-моему, так: коли Стейси не сообразил, что, получив хорошее пальто, надо было беречь его, значит, он его не заслужил. Я думаю, пусть пальто навсегда останется у Ти-Джея. Уж он-то сразу ухватил, что хорошо.

– Хэммер, – вступилась Ба, – пусть мальчик сходит и заберет пальто. Наверно, этот Ти-Джей такое наговорил ему, что…

– А разве у Стейси нет своей головы на плечах? Какого дьявола он должен беспокоиться, что подумает Ти-Джей или что скажет Ти-Джей? Кто он такой, этот Ти-Джей? Это он, что ли, одевает и кормит Стейси? – Дядя Хэммер встал и подошел к Стейси, а мы – Малыш, Кристофер-Джон и я – со страхом следили за ним глазами. – Неужто, если Ти-Джей скажет, что сейчас на дворе лето и ты должен бежать по улице голым, потому что все бегут голыми, ты послушаешь его, а?

– Н-нет, сэр, – ответил Стейси, глядя в пол.

– Смотри на меня, когда я с тобой говорю, дружок, и постарайся все запомнить.

Стейси тут же поднял глаза на дядю Хэммера.

– Если у тебя не хватает ума раскусить этого Ти-Джея и понять, что он из тебя дурака сделал, как же ты будешь жить в этой жизни?

Знаешь, парень, жизнь штука жестокая, ты живешь среди людей, и всегда найдется кто-нибудь, кто захочет отнять у тебя, что ты добыл, да еще подставить ножку, чтоб ты… носом в землю. И все зависит от тебя самого, позволишь ты ему проделать это или нет. Да-а, а мне-то показалось, ты обрадовался, когда получил от меня это пальто, разве нет?

Стейси с трудом выдавил из себя еле слышное:

– Да, сэр.

– И всякий, кто мало-мальски соображает, тут же смекнул бы, что это хорошая вещь, ведь верно?

На этот раз Стейси только кивнул головой.

– Стало быть, так, если тебе чего-то захотелось получить и ты это получил честным путем, уж умнее всего не выпускать это из рук и не позволять кому-то там морочить тебе голову. А будешь слушать, что болтают о тебе всякие никчемные людишки, ничего в жизни не добьешься.

Потому как ох как много людей, которые рады другим помешать.

Понимаешь, о чем я?

– Да-а, дядя Хэммер, – запинаясь, ответил Стейси.

И дядя Хэммер вернулся к своим газетам. Никакого наказания не последовало, он пальцем Стейси не тронул. Но все равно Стейси била дрожь после такой выволочки.

Кристофер-Джон, Малыш и я обменялись понимающими взглядами. Не знаю, о чем подумали они, но я тогда же решила про себя, что не стану делать ничего, что бы сильно рассердило дядю Хэммера. Не нужна мне такая взбучка, пусть не розгой, а языком. Хватит с меня папиных горяченьких, нет уж, спасибо.

Последние дни в школе перед рождеством, казалось, тянулись целую вечность. Каждую ночь я засыпала с надеждой, что утром приедет папа, и каждое утро, если его не оказывалось, я с неохотой тащилась в школу, утешая себя, что вот вернусь из школы, и он будет дома. Но дни проходили, холодные, с колючим ветром, а он все не возвращался.

Ко всем несчастьям – пустому ожиданию и нагрянувшему холоду – прибавилась еще Лилиан Джин, которая за последнюю неделю имела наглость дважды с гордым видом пройти мимо меня, задрав нос. Про себя я отметила, что дважды в неделю – это уже слишком, но так как я не придумала, как ее поставить на место, я решила ничего не предпринимать, пока не посоветуюсь с папой насчет всей этой строберийской истории. Я прекрасно знала, уж он-то не бросится, как дядя Хэммер, вон из дома, чтоб добраться до мистера Симмза, потому что он всегда хорошо обдумывал свои поступки, и как проучить Лилиан Джин, он наверняка мне посоветует.

Еще оставался Т. Дж. Хотя он был и не совсем моей заботой, но он так противно щеголял в эти холодные дни в шерстяном пальто Стейси, что я готова была поквитаться одновременно и с ним, и с Лилиан Джин.

С того вечера, как мистер Эйвери привел его к нам и велел ему отдать пальто, на что дядя Хэммер и запинающийся Стейси сказали, чтоб он оставил пальто себе, Т. Дж. стал несноснее, чем когда-либо. Теперь-то он нахваливал это пальто и так, и эдак, от вешалки до подкладки. Ни у кого не было такого роскошного пальто! С такими модными широкими бортами! Никто не выглядел более модно, чем он в этом пальто! Никто и мечтать не мог о таком пальто!

Запечатать бы рот этому Ти-Джею! Но Стейси сдерживался, он вел себя по науке дяди Хэммера: не ругай других за свою собственную глупость. Ошибка кой-чему научила его и сделала сильней. Но уж я сдержанностью никак не отличалась и со своей стороны твердо решила, если Т. Дж. будет продолжать свой цирк с этим пальто, он у меня точно схлопочет, как и мисс Лилиан Джин.

В канун рождества я проснулась под тихое журчание приглушенных голосов, доносившихся из ночной черноты зимнего утра. Бабушки со мной рядом не было, и я мигом сообразила, почему она ушла. Я выскочила из постели и, едва касаясь босыми ногами коврика из оленьей шкуры, ринулась в мамину комнату.

– Ой, папа! – закричала я. – Я знала, что это ты!

– Ага, а вот и моя девочка, моя Кэсси! – засмеялся папа и встал, чтобы принять меня в свои объятья.

С рассветом воскресные запахи воцарились в доме, запахло жареными цыплятами, шипящим салом, колбасой горячего копчения. А к вечеру повеяло рождеством. В кухне были готовы горячие пироги со сладким картофелем, пироги с яичным кремом, охлажденный сдобный сливочный кекс, огромный енот, которого поймали на ночной охоте мистер Моррисон, дядя Хэммер и Стейси, запеченный с целой горой лука, чеснока и толстых желто-оранжевых бататов. Ждал своей очереди отборный окорок, вымоченный в сахаре, который только что принесли из коптильни и собирались запечь. В главной комнате, где мы собрались все после ужина, над очагом, на его колпаке, лежали свежесрезанные сосновые ветки с длинной хвоей, украшенные вьющейся лозой вечнозеленого падуба и ярко-красными рождественскими ягодами. А на огне из сухого гикори, на железной решетке с высокими ножками в черной сковороде поджаривался арахис. Свет уходящего дня быстро перешел в мягкий бархат ночи, окрапленный редкими белыми снежинками – предвестницами будущих снегопадов. В наших разговорах о радостях и печалях, о днях, давно минувших, но не забытых, гул разгоряченных хриплых голосов то и дело прерывался взрывами веселого смеха.

– …эти арбузы старого Эллиса, ох, до чего ж были вкусны, – рассказывал папа. – Не знаю уж почему, но у него они казались нам вкуснее всех. Так вот, стало быть, мы с Хаммером пробирались туда…

А жарища стояла – пальцем не пошевелить! Мы, стало быть, срежем два арбуза и прямехонько на пруд. Чтоб остудить хорошенько. А потом толкуем меж собой, до чего ж вкусно было! Да, любили мы хорошо поесть.

– Ой, папа, ты, стало быть, воровал? – спрашивал изумленный Малыш. Обычно он терпеть не мог, чтобы его держали на руках, а тут он со всеми удобствами расселся у папы на коленях.

– Ну… не совсем так, – отвечал папа. – Секрет был в том, чтобы подменить его арбузы нашими, с нашего участка. Конечно, это все равно было не очень-то хорошо, но тогда нам казалось, так здорово.

– А вся трудность была в том, – смеялся дядя Хэммер, – что старому Эллису удавалось вырастить большие, зеленые, пузатые арбузы, а наши были вытянутые и полосатые…

– …и мистер Эллис знал свои арбузы наперечет, – вставил свое слово папа. – И вот, набравшись терпения, он докопался до наших затей, и уж тогда… О господи, тогда давай нам бог ноги!

– Вы бы видели, как мы от него бежали, – вспомнил дядя Хэммер.

Он поднялся с места и, точно стрелой, рассек рукой воздух. – Братцы, как мы бежали! А этот старик за нами, прямо на пятки наступал, и с хворостиной из орешника. Раз, раз нас по голове, по плечам…

– Уух, и здорово бегал этот старик! – воскликнул папа. – Быстрее ног ни у кого в жизни не встречал.

Ба весело хмыкнула:

– А я помню, как ваш папа пристыдил вас, когда мистер Эллис пожаловался, чем вы занимаетесь. Да что там эти Эллисы, кто не знает… им на роду было написано бегать. Вы ж помните брата мистера Эллиса, Тома Ли? Так вот, однажды он…

И так весь вечер папа, дядя Хэммер, Ба, мистер Моррисон и мама угощали нас своими воспоминаниями, изображая в лицах свои рассказы, как заправские актеры, подражая и чужому голосу, и манерам, и походке. Мы слушали и за бока держались от смеха. Было хорошо и уютно. А когда надвинулась ночь и арахиса на сковороде уже не осталось, все голоса утихли, и заговорил один мистер Моррисон.

– В то рождество семьдесят шестого они налетели, словно призраки. Времена были тяжелые, примерно как сейчас. Моя семья жила в пригороде Шривпорта, как и все, в лачуге. Реконструкция к тому году примерно закончилась, и солдаты-северяне уже устали от нашего Юга, им было уже все равно, есть черные или нет в этом лачужном городе. А белые южане… они устали от солдат-северян и от свободных негров, им бы хотелось повернуть все вспять, чтоб все было, как раньше. А мы, цветные… что ж, мы просто устали. От всего. Работы ну никакой.

Да-а, в те тяжелые годы, я думаю, быть свободным оказалось так же тяжело, как быть рабом…

И вот в ту ночь явились они… Помнится, будто сейчас все было.

Стоял холод, такой холодина, что мы прижимались друг к дружке, лишь бы сохранить хоть чуток тепла. И вот два юнца, лет по восемнадцать-девятнадцать, постучались в дверь отцовского дома. Они дрожали от страха, прямо голову потеряли. Прибежали из самого Шривпорта. Одна белая там обвинила их, что они, мол, к ней приставали, а куда бежать, они не знали, вот и пришли к нашему отцу, потому что он был голова, все знали, и ростом большой, выше меня. И сильный. Такой сильный, что мог сломать человеку ногу, как тростинку, – я сам видел это в ту ночь. Белые боялись его. Да-а, не успел мой отец выслушать историю двух парней, как эти дьяволы, ночные гости, и налетели…

– Ночные гости! – как эхо повторила я, с трудом сдерживая свой пронзительный шепот.

Стейси, сидевший рядом со мной на полу, вздрогнув, выпрямился;

Кристофер-Джон понимающе толкнул меня локтем; Малыш, продолжая сидеть у папы на коленях, резко наклонился вперед.

– Дэвид… – начала было мама.

Но папа взял ее тонкую руку в свои и сказал мягко:

– Они должны знать про такие дела, детка. Это их история.

Мама опять села, рука ее оставалась в папиной руке, но глаза выдавали тревогу. Однако мистер Моррисон, казалось, ничего не заметил.

– …и налетели, как саранча, – продолжал он словно чужим голосом. – Накинулись на нас со своими саблями и давай рубить, убивать, жечь, не разбирая, кого они убивают. Что мы были для них?

Хуже собак. И детей убивали, и старых женщин. Без разбору…

Он не отрываясь смотрел на огонь.

– Сестры мои погибли в огне, а меня мама вытащила… – Голос его ослабел, он провел рукой по шрамам на шее. – Она пыталась снова войти в дом, чтобы спасти девочек, но не смогла. Эти ночные гости накинулись на нее, а она меня как швырнет – да, швырнула, будто мяч, изо всех сил, чтоб я им не попал в руки. Она отбивалась. Она сражалась с ними, словно обезумев, наравне с нашим отцом. Ведь они оба значились «племенной породы», а силы у них было, как у быка…

– «Племенной породы»? – спросила я. – А что это такое?

– Кэсси, не прерывай мистера Моррисона, – сказала мама.

Но мистер Моррисон отвернулся от огня и объяснил мне.

– Понимаешь, Кэсси, во времена рабства на некоторых фермах людей женили насильно, словно скот, чтобы они еще нарожали рабов.

«Племенные» рабы приносили кучу денег своим владельцам, особенно после того, как правительство запретило привозить новых рабов из Африки. Эти рабовладельцы разводили самых разных рабов на продажу, разных профессий. У кого хватало денег, у белых или даже у свободных черных, те могли купить кого угодно. Мои родители были породы силачей, как и их родители, и их прародители. Никому дела не было, хотели они сами этого или не хотели. Никто с ними не считался.

Но мои папа и мама любили друг друга, и нас, детей своих, они тоже любили, и в ту рождественскую ночь они сражались с этими демонами ада, как ангелы-мстители. – Он снова отвернулся к огню и замолк; потом поднял голову и посмотрел на нас: – Они погибли в эту ночь. Ночные гости убили их. Некоторые люди говорят, я не мог помнить, что случилось в то рождество, – мне тогда и шести не было, – но я помню все. И не позволяю себе забывать.

Он опять замолчал, и никто не нарушал тишины. Ба машинально мешала кочергой раскаленные угли, но остальные не двигались. Наконец мистер Моррисон поднялся, пожелал нам доброй ночи и ушел.

Дядя Хэммер тоже поднялся.

– Пожалуй, и мне пора на боковую. Уже скоро час.

– Обожди минутку, Хэммер, – сказала Ба. – Уж коли вы оба с Дэвидом дома, мне надо поговорить с вами… о нашей земле…

Ночные гости, пожар – все смешалось у меня во сне, и от страха я проснулась еще задолго до рассвета. Я невольно перекатилась на бабушкину сторону кровати, чтобы успокоиться, но Ба на месте не оказалось.

Из-под двери маминой и папиной комнаты все еще тянулась полоска тусклого света, и я тут же кинулась туда. Когда я открыла дверь и шагнула в полутемную комнату, освещенную почти потухшим очагом, отсвечивающим желтым мерцанием, я услышала, как Ба сказала:

– …а теперь еще хотите связаться с этими людьми, не думая о том, что случится.

– А разве лучше сидеть сложа руки и жаловаться друг другу, как они с нами обращаются? – перебила ее мама, и голос ее зазвучал громче: – Все, от Смеллингс Крика до Стробери, знают, что это были они, а мы так ничего и не предпримем? Будем наполнять их карманы нашими жалкими грошами и посылать наших детей в их магазины, чтобы они учились там всяким пакостям? Очень нужно, чтобы они этому учились! Старшие дети там выпивают теперь регулярно, хотя денег, чтоб расплачиваться, у них нет, и Уоллесы берут и просто-напросто присчитывают стоимость их выпивки к семейному счету… Выходит, им двойная прибыль: портят наших детей и получают за это денежки. По моему мнению, меньшее, что мы можем сделать, это перестать пользоваться их магазином. Конечно, это не значит, что мы тем самым свершим правосудие, но какой-то ущерб мы им нанесем. Что-то же надо делать! И Тёрнер, и Эйвери, и Лэньер, и еще двадцать – тридцать семейств, а то и больше, согласны подумать о том, чтобы не покупать больше у Уоллесов, если им удастся раздобыть кредит в другом месте. И обязаны мы этим Бэррисам…

– Сказать откровенно, – прервал ее дядя Хэммер, – я бы лучше своими руками сжег этих Уоллесов.

– Ну да, ты бы сжег, и мы бы остались ни с чем, ты этого хочешь, Хэммер?

– Этого я не хочу, – ответил дядя Хэммер. – Но неужели ты думаешь, что, сменив лавку на виксбергскую, вы этим выживете отсюда Уоллесов? Коли так, значит, ты представления не имеешь, как обстоят тут у вас дела. И ты забываешь, что за магазином Уоллесов стоит еще Харлан Грэйнджер.

– Мэри, детка, Хэммер прав, – сказала Ба. – Я сделаю, что сказала насчет нашей земли, потому как совсем не хочу, чтобы после моей смерти вмешались юристы и, чего доброго, пособили бы этому Харлану Грэйнджеру отобрать нашу землю. А если залогом для кредита всем нашим соседям будет наша земля, мы ее потеряем. Как бы я посмотрела в глаза моему Полю Эдварду, если бы позволила отдать нашу землю…

– Я не сказала, что мы нашу землю дадим в залог, – сказала мама. – Но, с другой стороны, мы, можно сказать, единственная семья, у которой есть заработок на стороне.

Папа оторвал взгляд от огня.

– Все так, моя дорогая, но отдать нашу землю в залог этого кредита – все равно что подарить ее. В наши трудные времена вряд ли какой семье удастся оплатить свои счета, даже если бы она этого хотела. А коли они не сумеют оплатить, что нам тогда делать? Где у нас деньги, чтобы платить по счетам других? – Он покачал головой. – Нет… думаю, надо искать другой выход… Что ж, поедем в Виксберг, посмотрим, что еще можно придумать… – Его взгляд тут упал на меня, укрытую полумраком, и он наклонился вперед. – Кэсси? Ты что, голубка?

– Ничего, папа, – промямлила я. – Просто проснулась, вот и все.

Мама хотела было подняться, но папа рукой остановил ее и встал сам. Проводив меня назад до постели, он сказал ласково:

– Никаких причин для дурных снов у тебя нет, Кэсси, девочка моя.

Во всяком случае, сегодня нет.

– Папа, – спросила я, уютно устраиваясь под лоскутным одеялом, которое он подоткнул вокруг меня со всех сторон, – у нас что, могут отобрать нашу землю?

Папа протянул руку и мягко прикоснулся в темноте к моему лицу.

– Самое главное, что ты должна запомнить в этой жизни: мы никогда никому не отдадим эту землю. Ты веришь в это?

– Да, папа.

– Тогда спи. Скоро наступит рождество.

– Ура, книжка! – закричал в рождественское утро Малыш.

Стейси получил «Графа Монте-Кристо», я – «Три мушкетера», а Кристофер-Джон и Малыш – два разных тома «Басен» Эзопа. На обороте обложки маминым чудесным почерком было выведено имя того, кому принадлежит книжка. На моей было написано: «Эта книга принадлежит мисс Кэсси Деборе Логан. Рождество 1933 года».

– Продавец, у которого я купил эти книги, сказал мне, что две из них были написаны черным писателем, – сообщил папа и, открыв мою книгу, показал портрет человека в долгополом причудливом камзоле и в парике с локонами до плечей. – Его имя Александр Дюма, он француз. А его отец был мулатом, а дед – черным рабом на острове Мартиника, так написано в книге. Продавец еще сказал мне, что детям трудно будет читать такие большие книги, а я ему ответил, что он плохо знает моих детей. Они сейчас и не будут их читать, сказал я, но они подрастут и тогда прочтут.

Вдобавок к книгам мы получили носок, наполненный сладкой лакрицей, по этому единственному случаю купленной в магазине, апельсины, бананы для каждого из нас, а от дяди Хэммера платье и свитер мне, по свитеру и брюкам Кристоферу-Джону и Малышу. А все-таки с книгами ничто не шло в сравнение. Чистюля Малыш, который ценил одежду выше всего на свете, осторожненько отложил в сторонку новые брюки и свитер и кинулся доставать чистый лист коричневой бумаги, чтобы обернуть свою книгу. И весь день он провел, лежа на коврике из оленьей шкуры и рассматривая яркие, красочные картинки, на которых были изображены далекие чужие страны; переворачивая каждую страницу так, словно она была из золота, он вдруг искоса поглядывал на свои руки, потом на страницу, которую только что перелистнул, и бегом в кухню снова мыть руки – так, на всякий случай.

После церковной службы семейство Эйвери явилось к нам домой на рождественский обед. Все восемь отпрысков, включая четырех малышей дошкольного возраста, толкались в кухне вместе со мной и мальчиками, вдыхали волшебные запахи и ждали, когда позовут к столу. В комнате разрешили остаться только старшим девочкам, которые помогали маме, бабушке и миссис Эйвери в последних приготовлениях. На остальных Ба то и дело шикала, чтоб не мешали. Наконец прозвучало долгожданное приглашение, и нас допустили до рождественского пира.

Застолье продолжалось больше двух часов, которые ушли на первое, второе, третье, на разговоры и смех, а под конец на десерт. Когда с едой покончили, мальчики и я вместе с Клодом и Т. Дж. вышли на улицу, но от тонкого, в полдюйма, слоя снега было очень скользко, и мы довольно скоро вернулись в дом, присоединившись к взрослым, которые грелись у огня. Немного спустя вдруг раздался робкий стук во входную дверь. Стейси отворил ее и увидел на пороге Джереми Симмза, выглядевшего замерзшим и очень испуганным. Он заглянул в ярко освещенную комнату, и все обернулись на него. Стейси бросил взгляд на папу, потом на Джереми.

– Если х-хочешь, входи, – сказал он, чувствуя себя неловко.

Джереми кивнул и нерешительно переступил порог. Стейси жестом пригласил его к огню, но тут у дяди Хэммера глаза сделались как щелки, и он сказал папе:

– А он вроде похож на Симмзов.

– Да, думаю, он из них.

– Тогда какого дьявола…

– Постой, позволь я сам разберусь, – сказал папа.

Джереми все слышал и, густо покраснев, поспешно передал маме маленький сверток в лоскутке материи. Когда мама развернула сверток, я заглянула через ее плечо и увидела, что это мешочек с орехами.

– Орехи? – спросила я. – Орехи! Подумаешь, у нас самих полно орехов, мы даже не знаем, куда их…

– Кэсси! – мама нахмурилась. – Разве я тебе не говорила?

Попридержи-ка свой язык. – Потом мама повернулась к Джереми: – С твоей стороны это очень внимательно, Джереми, мы все их любим.

Спасибо!

Джереми незаметно наклонил голову, словно не зная, как расценивать мамино «спасибо», и неловко протянул Стейси завернутый в бумагу узкий предмет.

– Я это для тебя сделал, – сказал он.

Стейси взглянул на папу, словно спрашивая, брать или не брать.

Папа долго изучал Джереми, потом кивнул.

– Тут ничего особенного, – заикаясь, обратился к Стейси Джереми.

Стейси снял оберточную бумагу.

– Я… я с-сделал это сам.

Стейси провел пальцами по гладкой, отшлифованной поверхности деревянной флейты.

– Попробуй, поиграй на ней, – сказал довольный Джереми. – Увидишь, она хорошо звучит.

Стейси снова поглядел на папу, но на этот раз папа не дал ему никакого знака, как поступать.

– Спасибо, Джереми, она в самом деле очень хорошая, – произнес он наконец.

С флейтой в руках Стейси так и остался стоять в дверях, чувствуя себя очень неловко и словно ожидая, когда Джереми уйдет. Но Джереми не двигался с места, и папа сказал:

– Ты ведь сын Чарли Симмза?

Джереми кивнул.

– Да, с-сэр.

– А твой отец знает, что ты здесь?

Джереми прикусил нижнюю губу и посмотрел себе под ноги.

– Н-нет, сэр, я думаю, нет.

– Тогда, мне кажется, тебе лучше поспешить домой, пока папа не пошел тебя искать.

– Да, сэр, – согласился Джереми и повернулся, чтобы уйти.

Когда он уже был в дверях, я крикнула ему вдогонку: