Штык ярости. Индийский поход. Том 2

Поглядев на меня еще пару мгновений, Серовский обернулся и крикнул отряду:

– Готовься к бою!

Казаки тут же вскочили, забегали, засуетились. К тому времени, когда незнакомые конники подъехали к нам, отряд уже занял круговую оборону, спрятав коней посередине.

К тому же, и я вчера не обратил на это внимания, на вооружении у казаков имелся «единорог». Сейчас оружие быстро зарядили и канонир встал рядом с дымящимся запалом. Огромные колеса лафета придавали грозному орудию комичный вид и создавали обманчивое впечатление безобидности.

– Сейчас поговорим с туземцами, а потом продолжим нашу беседу, – сказал негромко Юра, встав рядом со мной.

– Жду, не дождусь, – ответил я, не глядя на него.

Не доехав до нас сотни шагов, конные остановились. Их было необычайно много, линия строя заняла почти все пространство перед нами. Серовский вышел чуть вперед и внимательно осматривал пришельцев.

– Их тысяч десять, не меньше, – заметил урядник. Он стоял рядом с есаулом, но я расслышал его слова.

– Это не киргиз-кайсаки, – сказал Юра, оглядывая строй. – Я не знаю, кто это такие, дьявол их раздери.

Я всмотрелся в строй всадников и тоже разглядел, что на них нет малахаев, как на большинстве кочевых воинов. Эти носили на голове красные шапочки, а на теле, под панцирями, черные и темно-серые халаты.

– Я слышал, что Ташкентом правит некий Юнус-Ходжа, – сказал я. – Может, это его войско?

– Юнус-Ходжа уже заключил с нами соглашение о мирном соседстве и доброжелательстве, – ответил Юра. – Так что, это не он.

– И что будет делать командир? – спросил я. – Поедет говорить? Я бы не стал, а дождался, пока сами приедут.

– Тебя забыли спросить, – мрачно отозвался мой жестокосердный приятель.

Впрочем, Серовский явно разделял мое мнение и не двигался с места. Строй пеших казаков ощетинился карабинами. Всадники перед нами волновались и с трудом удерживали коней на месте.

– И долго нам так стоять? – спросил я довольно громко.

Конная лавина перед нами тут же дрогнула и начала разворачиваться, образуя вокруг нас широкое кольцо. Хоть я уже участвовал в нескольких стычках, но привыкнуть к зрелищу окружающих меня всадников было выше моих слабых сил.

– Э-э, а разве нам не надо отойти к линии войск? – нервно спросил я, оглядываясь назад на спасительный прямоугольник казаков.

– Если хочешь, беги туда, – с усмешкой ответил Юра.

И я остался. Благо, что чувствовал себя сегодня получше, да и спасительный штуцер остался при мне. Правда, на ружье не было штыка, но я и не рассчитывал на его помощь при виде такой огромной кучи врагов.

Конница развернулась и за нею показались пехотные части. У этих в руках тоже были ружья, правда, допотопные фитильные, а еще я заметил несколько пушек. Пехота выстраивалась против нас, а еще подвозили ближе артиллерию.

– Ну, ты как хочешь, но я бегу обратно, – сказал я, увидев все это.

– Быстро, занять оборону! – закричал Серовский, развернулся и побежал к своему отряду. Видимо, до его богатырского ума дошло наконец, что это далеко не дружественные нам войска.

Казаки уже и сами сообразили, что дело пахнет жареным и быстро копошились, обустраивая оборонительные позиции. Они таскали ящики и мешки из обоза и быстро укрывались за ними.

Я решил не отставать от командира и бросился следом. Сзади пыхтел и лязгал саблями Юра. Мы добежали до укрытий почти одновременно и спрятались за ними. Так получилось, что казаки образовали оборону рядом с прудиком, возле которого мы ночевали, так что наш отряд не остался без воды.

– Сколько человек в отряде? – спросил я у Юры.

Тот пожал плечами, а молодой урядник ответил, злобно покосившись на меня:

– Сто двенадцать вместе с есаулом и адъютантом. А вот ты нам на беду попался, с тобой сто тринадцать получилось, чертова дюжина.

– Вы что же, верите в плохие приметы? – недоуменно спросил я и по сердитым взглядам, которыми одарили меня многие казаки неподалеку, понял, что до прогресса науки и торжества материализма еще ой как далеко. – Господа, это же смешно.

На стороне врага бахнули пушки. У неприятеля заржали испуганные кони, метнулись в сторону. Наши-то скакуны привычны к грохоту.

Ядра легли далеко от нашей позиции. Серовский приказал двадцати казакам рыть траншею. Они схватили мотыги и вгрызлись в податливую землю.

Затем ударил наш «единорог». Этот стрелял точнее и бомба взорвалась прямо посреди вражьего конного строя, благо их было много и они толпились в одну кучу.

– Получайте, твари, – азартно сказал Юра.

Канониры бросились перезаряжать «единорог», а со стороны неприятеля раздались нестройные ружейные выстрелы. Расстояние до нас было слишком большим и пули попросту не долетали до нас.

– Не отвечайте им, пусть тявкают, – сказал Серовский, шагая внутри нашего импровизированного редута. – Стреляйте, только когда приблизятся на расстояние выстрела, по моей команде. Берегите боеприпасы!

Он заметил меня со штуцером в руке и гневно спросил:

– А ты чего прохлаждаешься, ваше благородие? Ну-ка, марш копать траншею. Ты арестант, забыл что ли?

Мне всучили мотыгу, отобрали ружье и погнали на тыловые работы. Ну что же, лучше заниматься делом, чем маяться в укрытии. Как раз в этот миг снова выстрелил наш «единорог», в то время как противник до сих пор перезаряжал свои пушки.

Снова пострадав от нашей меткой стрельбы, вражьи войска подались назад, расширив кольцо окружения. Только пушки его остались на месте и вели по нам медленный и безрезультатный огонь. Я копал окопы вместе с другими казаками, высунув язык от жары. От выстрелов «единорога» и падений вражеских ядер содрогалась почва и в траншею осыпалась земля.

Мы копали до полудня, а потом нас сменили. За все это время ситуация нисколечки не изменилась. Мы продолжали обмениваться с врагами выстрелами, причем с нашей стороны «единорог» звучал все реже и реже, поскольку Серовский экономил боеприпасы.

Враги ни разу не попали по нам, только пару раз ядра ударили о ящики и перевернутые повозки, раздробили их в щепы, но вреда никому не нанесли, только подняли кучу пыли. Половина наших бойцов к этому моменту уже спряталась в траншеях.

Меня посадили по отдельности от казаков, дали галету, сухарь и воды. Я проглотил все в один миг и спросил усталого служаку, сидевшего неподалеку:

– Чего это они на нас не нападают? Боятся, что ли?

Служилый усмехнулся и отер пыльное лицо. Я вспомнил, что во время рытья окоп он старался больше всех, копая землю, как экскаватор.

– Какой там, боятся, скажешь тоже! Просто они знают, что нам некуда деваться, вот и не торопятся.

Действительно, это было похоже на правду. Враги почти не обращали на нас внимания, подняли вокруг нас походные шатры и укрылись в нем от зноя. Жара стояла такая невыносимая, что даже снаряды с неохотой летали в раскаленном воздухе. Ствол «единорога» раскалился до предела, канониры подолгу ждали, пока он остынет, не желая тратить драгоценную воду для остужения.

У противника после полудня от жары взорвались две пушки, не выдержали-таки адского пекла. После этого обмен снарядами и вовсе почти прекратился, достигнув интервала один выстрел в час.

Отдыхать после обеда, никто, естественно, не собирался. Вместо нас копать окопы отправились другие казаки, а мы сели в укрытие с ружьями в руках и следили за врагами. Солнце продолжало припекать и я укрылся от него, соорудив из тряпки нечто вроде бурнуса над головой. Ничего не происходило, вялая перестрелка почти прекратилась, меня клонило ко сну.

– Кстати, почему они так и не поговорили предварительно с нами? – спросил я у все того же казака, что копал с невиданным усердием. – И кто это такие, леший их подери?

Казак с прищуром всмотрелся в ряды врагов. Был он постарше меня и сразу видно, что намного опытней. На щеке шрам, в черных волосах седые пряди, лоб избороздили морщины. Пропустила его жизнь через крупноячеистую терку, ничего не скажешь. Наверное, как и Серовский, воевал чуть ли не с колыбели.

– А чего им с нами разговаривать? – рассудительно спросил казак. – Их много, нас мало. Раздавят, как муху и всего делов. Вот ты когда комара хлопаешь, спрашиваешь его имя?

И опять все вполне логично. Видимо, это какие-то части иррегулярные кокандцев, переодетые в другую униформу, мстят нам за поражения под Туркестаном и Чимкентом.

– А что Суворов сделал бы на нашем месте? – спросил все-таки я, немного покоробленный сравнением с комаром и мухой.

Казак снова усмехнулся.

– Вестимо, что. Он бы уже давно набежал на них и разбил бы в скоротечном бою. А потом гнал бы до самых их змеиных нор, откуда они вылезли.

– А нам что мешает так сделать? – продолжал я допрос.

Казак помахал подбородком по сторонам.

– А где ты видишь здесь Суворова? Может, он в телеге сидит, в бочке с порохом? А без него ты кукиш получишь от атаки, а не победу. Разобьют нас басурманы, это как пить дать.

– Ну, это совсем никуда не годится, – сказал я. – Разве же так учил нас рассуждать батюшка Александр Васильевич? Или вы не суворовцы? Разве же Платов Матвей и Денисов Карпыч не достойные его ученики? Может, поднимете командиров на достойный прорыв?

– Заткнись, пожалуйста, спать мешаешь, – раздался ленивый голос соседа слева. – На прорыв он тут собрался, видишь ли, Илья Муромец недоделанный.

В траве сонно стрекотали кузнечики. По вискам стекал пот.

– Тебя как зовут, суворовец? – с легкой усмешкой спросил казак. – Это ты лекарь, что ли? Едва от титьки оторвали, а туда же, врага бить хочет. Какой из тебя соглядатай чужеземный, ты же еще дите неразумное.

Я назвался и поблагодарил, что он верит в мою невиновность.

– А меня Рязанов зовут, Василий, – сказал казак. – Конечно, невиновен, это же, как пить дать. Диву даюсь, как ты до сих пор умудрился выжить с такими глупыми мыслями.

– Почему глупыми? – слегка обиделся я. – Разве Суворов не призывает командиров действовать, как он, и смело идти на врага?

– Эх ты, яйцо недолупленное! – ответил мне Рязанов. – Суворов что же, учит слепо на врага идти, чтобы голову сложить задаром? Ты видишь, что у них конницы полно, а у нас артиллерии мало? Мы сейчас рванем вперед, а они только этого и ждут. Окружат нас со всех сторон, в ближний бой вступать не будут, лишь обстреляют. А потом нас жара и жажда доконают. И выстрелы.

– Это, конечно же, так, но ведь Суворов вряд ли сидел бы так и ждал у моря погоды, – продолжал спорить я. – Он бы что-нибудь придумал против коварного врага.

Рязанов махнул на меня, как на безнадежного больного.

– Ой, да что с тобой спорить. Ты меня не разумеешь ни капельки. Суворов на то и Суворов, что сделал бы по-другому. Так доблестно и разумно, что враг бы и не понял ничего, а уже был бы разбит. Он у нас один такой, батюшка русский Марс, остальные командиры ему в подметки не годятся. Чего ты сравниваешь куриц с петухами.

– Даже Серовский? – коварно спросил я.

Казак покосился назад, промолчал, только сплюнул.

– Эй, Стоиков, ты чего там разбушевался? – раздался голос есаула. – Кровь кипит, что ли, воевать потянуло? Ну-ка, иди тогда, поработай мотыгой, раз такой удалой.

Вздохнув, я поднялся и направился к окопам. К вчерашним ожогам на руках вскоре должны были прибавиться мозоли от интенсивного копания.

В общем, теперь мне пришлось работать до вечера. Когда наступила темнота, я рухнул на месте, прямо там, в окопе, отказавшись от ужина и мгновенно уснул.

Спал я тяжко и беспробудно. Рано утром меня разбудили крики «Аллах!» и гром орудий. Я вскочил, едва продрав глаза и не сразу понял, где очутился. В волосах полно песка, на зубах скрипит пыль, из стенок траншеи торчат длинные извилистые корни растений. В окопах сидели другие казаки и ждали врага.

Неприятель решился-таки атаковать нас на рассвете. С добрым утром, так сказать. На нас разом бросилась конница и пехота врага, вооруженная древними и современными средствами убиения: ружьями, саблями и луками со стрелами. А у меня даже мотыги нет в руках, чтобы защищаться.

Однако же, до ближнего боя дело не дошло. Первым же метким выстрелом «единорог» разворотил первую линию вражеского строя, устроив ужасную мешанину из павших солдат, раненых и уцелевших. Казаки усугубили разгром, стреляя поочередно из карабинов. Нападавшие пытались накрыть нас своим густым огнем из пуль и стрел, но траншеи и баррикады из мешков хорошо нас прикрывали. Неприятель смутился, остановился, а потом отхлынул назад, оставив на земле десятки убитых.

– Это только цветочки были, скоро ягодки грядут, – сказал Рязанов и перезарядил ружье.

Я вылез из траншеи, прошел вдоль нее, не выходя из нашего лагеря и нашел Серовского.

– Дайте мое ружье, я тоже буду воевать, – заявил я есаулу.

Командир как раз хвалил артиллеристов за удачный выстрел и проворчал только:

– Ладно, возьми свое оружие. Но ежели чего подозрительное замечу, на месте пристрелю, понял?

Рядом появился Юра. Он тоже перезаряжал оружие и заверил Серовского:

– Я за ним пригляжу. Пусть только попробует переметнуться к врагу, сразу пришпилю к земле.

Ладно, лучше так, чем совсем без оружия, словно голый посреди многолюдной улицы. Недовольный пожилой урядник принес мне мой штуцер, но я заявил:

– А где мой штык? Что я буду делать, когда начнется ближний бой?

Урядник покосился на Серовского, а тот проворчал:

– Дай ему штык.

Так я вооружился и вернулся обратно на свое место в траншее, неотступно преследуемый по пятам вредным Уваровым.

Между тем враги опомнились от неудачной атаки, перестроились в колонны и снова бросились в атаку. Я поднял штуцер, тщательно прицелился и хотел выстрелить, но оружие, конечно же, оказалось незаряженным. В спешке я совсем забыл проверить его состояние.

Впрочем, наш отряд снова обошелся без моей драгоценной поддержки. «Единорог» показал чудеса скорострельности и дважды лупил по наступающим врагам. Казаки тоже стреляли почти без перерыву, осознавая, что если враг ворвется в траншеи, то перережет всех к чертям собачьим. Во время этой второй атаки враги подошли почти вплотную к нашим укреплениям, осыпая нас стрелами, но все равно не выдержали и отступили.

После этого нападения у нас появилось много раненых и несколько убитых, поскольку враги вели навесной огонь и стрелы летели на нас сверху, как смертоносный дождь.

– Эй, доктор, где ты там? – услышал я голос Серовского. – Быстро позовите доктора!

Юра хлопнул меня по плечу.

– Иди скорее, чего застыл? Помоги раненым.

Я вспомнил про свое призвание в этом мире и побежал подстреленных бойцов. Когда я закончил извлекать стрелы и перевязывать раненых, началась третья волна наступления, еще сильнее первых. Крики атакующих врагов напоминали вопли разъяренных индейцев и от этого, несмотря на раннюю жару, и вправду стыла кровь в жилах.