Кодекс калибра .45
- -
- 100%
- +
– Хватит горло драть, старый дурак! У меня ребенок спит!
После её сердитого окрика старик замолчал, но только я повернулся, чтобы уйти, как он негромко пробормотал:
– Иди-иди и не говори, что тебя не предупреждали.
Получив подобное напутствие на дорогу, я развернулся и пошел дальше, через помойку, начинавшуюся сразу за поселком. Обходя кучи мусора, я непроизвольно ускорял шаги из-за отвратительных запахов, поднимавшихся от нагретой земли, но чем ближе подходил к городской окраине, тем больше не мог понять, что сильнее вызывает во мне отвращение: сама помойка или городские дома.
Рассыпающиеся старые здания с ржавыми лестницами и настежь открытыми черными проемами подъездов, возле которых лежали горки мусора. Кошки и крысы, шныряющие среди сломанных ящиков и разбитых бутылок, валяющихся прямо на земле. Нестерпимая вонь, пропитавшая воздух улиц, исходившая от многочисленных боен, лишь усугубляла ощущение, что город умер и разлагается, подобно громадному животному. Люди, встречавшиеся мне на улицах, в своем большинстве выглядели так, словно впервые вышли на улицу после тяжелой, затяжной болезни.
Все, что я сегодня видел, тяжелым грузом легло мне на душу, но, несмотря на это, стоило моему носу учуять запах еды из распахнутой двери закусочной, как ноги сами понесли меня к ней. Переступив порог, осмотрелся: старая деревянная стойка, плевательницы, большое зеркало, столы. Пахло застоявшимся вином, мужским потом, сигаретным дымом. Подойдя к стойке, я спросил:
– Что есть из еды?
Толстяк, с обвисшими как у бульдога щеками, был занят протиркой стаканов, поэтому не глядя на меня буркнул:
– Как обычно.
Не получив ответа, поднял на меня взгляд, несколько секунд изучал меня, после чего сказал:
– Яичница. Бифштекс.
Не зная местных расценок, я сказал:
– Яичница. Пять яиц. Сколько с меня?
– Шесть центов есть?
– Есть!
– Садись. Там, в углу. Что пить будешь?
– Э-э… Просто воды можно попросить?
– Всегда пожалуйста, – не удержался от кривой усмешки бармен.
Тарелку я очистил в три минуты, а затем с минуту думал над стаканом с водой: не заказать ли мне еще одну порцию, но вместо этого спросил:
– У вас работы для меня не найдется?
Хозяин коротко хохотнул и сказал парочке завсегдатаев, сидевших у стойки:
– Еще один фермер приехал покорять наш город!
В ответ те разом ехидно заулыбались, выставляя на обозрение черные пеньки испорченных зубов. Я сгреб сдачу и аккуратно отправил ее в карман штанов, затем снова спросил:
– Так нет работы?
Хозяин закусочной отрицательно покачал головой.
– Не там ищешь, парень, – откликнулся на мой вопрос мужчина, сидевший за столиком в двух шагах от меня. Его лицо, продубленное ветром и солнцем, казалось грубо вылепленной маской, обожженной на огне.
– А где надо искать?
– В порт иди. Может, там повезет.
– Иди на скотобойни, – посоветовал один из посетителей, сидевших у стойки. – Они постоянно нуждаются в людях. Работу там точно найдешь, а вот сколько времени на ней протянешь – это вопрос.
– Точно! Первые два дня я просто есть не мог. Кусок в горло не лез, – поделился своими впечатлениями другой мужчина, сидевший у дальнего конца стойки. – На полгода меня только и хватило! Потом еще полгода снились горы этой чертовой сизой требухи.
– А если грузчиком? В магазин?
Мой вопрос неожиданно вызвал всеобщий смех.
– Ты что, не понял, парень, о чем тебе толкуют?! Город переполнен всяким сбродом, который хватается за любую работу! Даже самую грязную! Негры, латиносы, поляки с евреями. Их тут полным-полно! У них семьи, дети. Их кормить надо! Теперь понял?!
– Зря ты сюда приехал! – подхватил тему мужчина за столиком. – Сидел бы ты, парень, лучше в своем Канзасе или Айдахо и выращивал картошку с кукурузой! Чего тебе на месте не сиделось?
– Да вот не сиделось, – буркнул я недовольно, начиная злиться на непрошеных советчиков. – Тогда хоть подскажите: где здесь можно переночевать?
– Доберись до перекрестка ниже Чикаго-авеню. Там множество ночлежек с чем-то похожим на постель для парней вроде тебя. Стоимость – двадцать пять центов за ночь или доллар за неделю, – посоветовал мне мужчина с дубленым лицом.
– Что ему в названии улицы?! Он ведь города не знает!
– Ноги есть?! Язык есть?! Дойдет!
После его слов наступило молчание. Развернувшись, я пошел к выходу. Уже переступая порог, успел услышать начало фразы:
– Ничего себе бычок вымахал! Такого встретишь в темном переулке…
Я шел, обдумывая на ходу ситуацию.
«Плохо дело. Надо срочно искать хоть какую-нибудь работу. Еще надо найти место, где можно переночевать. Ночлежка отпадает сразу. Нет у меня на нее денег! Да и экономить надо. Работа! Куда пойти? Наверно, в порт. На скотобойни… Брр! Если только от голода умирать буду! Можно по складам пробежаться. Вдруг, повезет! Вот тебе и век благоденствия! Хм! Может, все-таки попробовать заглянуть в пару магазинов… Только не в этом районе… Надо найти какой-нибудь крупный торговый центр. Ближе к центру города…»
Углубившись в мысли, я шел вперед, не замечая ничего вокруг, пока не понял, что оказался в лабиринте из трехэтажных домов, опутанных решетками железных балконов и пожарных лестниц. Окна домов были распахнуты настежь, и почти в каждом из них виднелись лица жильцов. Стоило мне появиться, как внимание жителей ближайших домов сразу сосредоточилось на мне. Мне стало неуютно под их взглядами, и я ускорил шаг, только изредка бросая взгляды по сторонам. В оконных проемах квартир первого этажа были видны железные спинки кроватей, покрытых тонкими одеялами, грязная посуда и объедки пищи на столах. У одного из таких окон сидела женщина с большими печальными глазами и вязала чулок, считая петли. Несколько детей в возрасте пяти-семи лет рылись в коробках с мусором, стоящих у одного из домов. Кругом грязь, сырость, ржавчина. Чувство отвращения к этому городу росло с каждой минутой. Мне стало казаться, что все в этом городе пропитано вонью и грязью. Причем не только стены домов, стекла окон, одежды людей, но и сами люди. Их мозги, желания, мысли….
Завернув за очередной угол дома, я вдруг понял, что заблудился. Пробежав глазами по сторонам, я наткнулся на изучающий взгляд парня с гривой курчавых иссиня-черных волос, который подпирал плечом стенку. Его руки засунуты глубоко в карманы брюк. Я уже хотел спросить у него дорогу, как тот резко оттолкнулся от стены, после чего достал руки из карманов и, засунув пальцы в рот, громко засвистел. Несколько мужчин с черными глазами и оливковой кожей, до этого стоя у подъездов одного из домов и о чем-то горячо спорившие, оглянувшись на свист, заметили меня. В их взглядах я заметил нечто такое, что к моей растерянности прибавило чувство тревоги. Только сейчас я заметил, что люди вокруг меня имеют ярко выраженные черты южан.
«Итальянцы? Блин! Итальянский квартал! Мафия! Банды! – отрывочные мысли, замелькавшие в голове, стали для меня своего рода ударами тревожного набата. – Бежать! Бежать отсюда быстрее!»
Развернувшись, я пошел обратно, непроизвольно ускоряя шаг. Еще несколько поворотов, и вдруг я наткнулся… на тупик. В растерянности огляделся по сторонам. Впереди – развалины дома, готовые рухнуть при первом прикосновении, справа – большая мусорная куча самого отвратительного вида, слева – глухая стена. Оглянувшись по сторонам в поисках выхода, я увидел длинного и худого старика, роющегося в куче мусора.
«Может, он мне подскажет дорогу?»
– Эй!
Услышав мой голос, тот резко повернулся в мою сторону. Я еще только открыл рот, как старик, щуря красные веки больных глаз, невнятно забормотал какую-то нелепицу, похожую на бред сумасшедшего.
– Все понятно, – пробормотал я тихо. – Больше вопросов не имею.
На землю опускались сумерки. Вгляделся в сгустившуюся тень улицы, тесно зажатой между домами. Погони не было.
«Черт! Похоже, парень, у тебя слишком богатое воображение. Местный хулиган решил просто попугать тебя, а ты, герой, сразу наутек бросился! Хм! Пусть так, но меня такой вариант вполне устраивает».
Оглядевшись по сторонам еще раз, понял, что если не собираюсь ночевать на развалинах, среди мусора и крыс, мне придется вернуться тем же путем и снова попробовать найти выход из этого района. Чувство опасности еще не улеглось, и я решил немного выждать. Чтобы хоть как-то скоротать время, стал смотреть на старика, продолжившего копаться в куче отбросов. Время от времени тот что-то доставал, а затем складывал в мешок, лежавший на земле. Прошло около пяти минут, когда до меня вдруг донеслись приглушенные расстоянием невнятные голоса людей. Сердце сжалось, а потом с силой забилось в грудную клетку. От волнения перехватило горло.
«Это за мной!»
Их было шестеро. Все подростки, от четырнадцати до шестнадцати лет. Трое из них были невысокого роста и не отличались атлетическим сложением, но агрессивности и дерзости, судя по злобным ухмылкам, им было не занимать. Подойдя ко мне и выстроившись полукругом, они чем-то стали похожи на крыс, ставших на зад-ние лапы. Никогда не имел дела с этими тварями, но почему-то именно так представлял их взгляд. Голодный, злобный и жестокий. Несколько секунд мы стояли друг против друга, пока их главарь, парень с густой копной волос, не спросил:
– Ты чего, верзила, делаешь на нашей земле?!
– Заблудился. Покажите дорогу, и я уйду.
– Уйдешь, когда я тебе позволю! Деньги есть?!
Мгновение раздумывал, но потом отрицательно покачал головой.
– Куртка у него ничего. Почти новая, – подал голос худой подросток с жестким, угрюмым лицом, стоявший по левую руку от главаря.
– Заткнись, Доминик! Эй ты, давай снимай куртку и вытряхивай все из карманов! Да живее! Мои парни не привыкли ждать!
Невольно всплыли в памяти слова отца, которые стали для меня жизненной своеобразной позицией: «Когда неожиданность падает как снег на голову, нельзя терять время. Не надо гадать, как и почему это произошло. Не надо винить себя. Не надо искать виновных. Всем этим можно будет заняться позже. Первым делом надо оценить ситуацию. Определить минусы. Найти плюсы. В соответствии с этим составить план действий. Если так сделать, у тебя появится шанс».
Я по-прежнему их боялся, но страха, который ломает человека, низводя его до роли слизняка, не испытывал, поэтому он не помешал мне принять нужное решение.
– Куртку на землю положить? – спросил я хриплым от волнения голосом, стараясь придать голосу как можно более жалобный тон. Похоже, роль труса мне удалась, судя по тому, как расслабились их тела, а на лицах появились презрительные усмешки.
– Доминик, возьми его куртку! – скомандовал главарь своему помощнику.
Не успел малолетний грабитель сделать пару шагов по направлению ко мне, как я кинулся ему навстречу. Удар пришелся ему прямо в лицо. Доминик не успел ни отстраниться, ни прикрыться рукой, и только уже падая на землю, издал дикий вопль. Неожиданное нападение на какие-то мгновения парализовало банду, дав мне возможность продолжить атаку. Быстрый шаг – и я на дистанции удара. Хруст кости и крик, оборвавшийся глухим стоном, дали мне понять, что я сломал главарю челюсть, но уже в следующую секунду на меня со всех сторон посыпались удары. Я их практически не чувствовал из-за охватившего меня исступленного бешенства. Никогда в жизни не испытывавший ничего подобного, подобно берсеркеру, я упивался схваткой, увлеченно нанося удар за ударом. Даже острая вспышка боли в боку заставила меня только сильнее молотить кулаками, пока один из ударов не опрокинул одного из нападавших на землю, тем самым освободив мне дорогу к бегству. Перескочив через него, я помчался со всех ног. Бежал до тех пор, пока не понял, еще немного и упаду. Несколько минут стоял, хрипя и хватая ртом воздух, как вытащенная на берег рыба, пока вдруг не почувствовал боль, огненной иглой прошившей мой левый бок. Чувствовал я ее и раньше, но тогда она мне не казалась такой жгуче-острой. Сунув руку под куртку, я почувствовал под пальцами липкую горячую влагу.
«Кровь. Я ранен».
Неожиданно накатила слабость, ноги стали словно ватные. Сделав шаг, я прислонился к стене, а затем сполз на брусчатую мостовую. Тут мне стало по-настоящему страшно. Один, раненый, в чужом городе, где никого не знал. Я попытался сообразить, что мне сейчас необходимо делать.
«Надо в больницу. А теперь надо попробовать встать на ноги».
Мысль была правильной, но слабость оказалась сильнее, Не сумев перебороть ее, я впал в какое-то полусонное состояние. В голове плыли наполовину сформировавшиеся и неясные обрывки мыслей, но тело не реагировало на них, оставаясь холодно-безразличным, пока моя прострация не переросла в горячечный сон. Сколько я так проспал – не знаю. Просто в какой-то момент в мой бред вплелись голоса. Сначала мне казалось, что это часть кошмарного сна, но уже спустя минуту я понял, что не сплю. Стоило мне окончательно прийти в себя, как я в полной мере почувствовал себя больным, разбитым и оцепеневшим.
– Слушай, а куртка еще ничего.
– Глянь, Сморчок, у него весь бок в крови.
– Давай быстро карманы ему вывернем, пока он не очнулся.
– Уже очнулся, – сказал я и открыл глаза.
В предрассветных сумерках передо мной стояли двое бродяг. Один хлипкий и низкорослый, с лысиной во всю голову и носом закоренелого пьяницы. Другой чуть повыше, с худым испитым лицом. Его седые волосы сальными сосульками лежали на плечах грязного и латаного пиджака. Лица у обоих были опухшие и небритые.
– Что случилось, приятель? – спросил меня низкорослый бродяга.
– Драка… была.
– Кто же тебя…
– Не лезь к человеку, Сморчок. Это не наше дело.
– Что правда, то правда, Музыкант.
– Вы мне можете помочь?
– За четвертак доведем куда угодно. Хоть до ада, если ты знаешь туда дорогу, – быстро проговорил Музыкант.
– До ближайшей больницы.
– Можно и до больницы. Только идти туда… Далековато, скажем. Сам-то ногами передвигать можешь?
– Надо попробовать, – неуверенно сказал я.
– Стой! А Док?!
Своим неожиданным вопросом Сморчок озадачил не только меня, но и своего приятеля.
– Док… Да его два дня не было! Хм, впрочем… нас самих сутки не было. Может, и появился. У тебя есть деньги, парень?
Вопрос о деньгах дал мне понять, какое жалкое зрелище я сейчас представляю. Хотелось соврать, но мысль, что снова могу остаться один, заставила меня сказать правду:
– Двадцать центов.
Они переглянулись. Потом Музыкант сказал: – Ладно. Хватайся за меня.
Глава 2
Поддерживаемый с двух сторон бродягами, я шел, с трудом переставляя ноги. В тот самый момент, когда почувствовал, что мои силы на исходе, мы подошли к полуразрушенному зданию, похожему на склад. Середина крыши провалилась, двери не было. Хотя начало светать, в помещении стоял полумрак. Над углом, который выбрали для проживания бродяги, нависала часть сохранившейся крыши. Вся обстановка приюта бездомных состояла из проржавевшей бочки – печи, трех грязных матрасов, на каждом из которых лежало по вороху тряпья и двух перевернутых ящиков, плотно прижатых друг к другу. На этой имитации стола стоял закопченный чайник и несколько жестяных банок – кружек. Рухнув на один из матрасов, я только закрыл глаза, как меня начал теребить за рукав Сморчок:
– Эй! Потом спать будешь! Ты вроде говорил, что у тебя деньги есть!
Не открывая глаз, я сунул руку в карман штанов и выгреб монеты.
– Держи.
Следующие два дня я воспринимал окружающий меня мир через горячечный бред, потом внутри меня словно нажали на кнопку «поправка», и я снова почувствовал себя человеком. По словам Дока, мне просто исключительно повезло. Нож, пронзив мне бок, прошел глубоко, но при этом не задел ни одного органа, а молодой и крепкий организм сделал все для того, чтобы его хозяин встал на ноги. Еще через день Док, осмотрев мою рану, сказал, что я выздоравливаю, после чего исчез в неизвестном направлении. Больше мы никогда не виделись. Моих двадцати центов и полдоллара, которые принес Док, хватило всего на два дня, да и то большая часть из них ушла на дурно пахнущий суррогат виски.
Как только я пошел на поправку, для меня главной проблемой стал голод. Когда деньги кончились, Сморчок и Музыкант отправились на промысел. Следующие несколько суток я ел то, что они приносили. По большей части это были объедки, но дело было уже не в качестве, а в их количестве. Их было катастрофически мало, поэтому мне хотелось есть двадцать четыре часа в сутки. Несмотря на все трудности, что мне выпали, я не впал в отчаянье. Наоборот. Я сумел выстоять и выжить, что дало мне некоторую уверенность в своих силах. Спустя четыре дня, после удачной попытки без поддержки встать на ноги и пройтись, я объявил бродягам, что завтра уйду. Попробую лечь в больницу для бедняков. Ни тот, ни другой даже не думали скрывать своей радости после моих слов. Я их понимал, хотя все равно мне было немного обидно.
Когда я утром проснулся, никого из них уже не было. Встал. Бросил последний взгляд на убогое убежище, давшее мне приют, надел куртку и направился к выходу. Дорогу к больнице и адрес я уже знал. Выйдя, постоял с минуту, определяясь с направлением, и только успел сделать шаг, как из-за угла склада выбежал Сморчок и закричал мне, чтобы я быстрее шел за ним.
– Куда?!
В двух словах он мне объяснил, что недалеко, на 47-й улице, Армия Спасения открыла бесплатную столовую для бедняков. Услышав о возможности нормально поесть, я больше не стал ни о чем спрашивать, а просто пошел за ним. По пути пытался вспомнить, что знаю об этой Армии, но – увы! – мои знания ограничивались только одной строчкой: добровольная организация, занимающаяся помощью бедным.
Через десять минут мы уже были на пустыре, где стоял длинный брезентовый шатер темного-зеленого цвета, у входа которого стояла длинная очередь, метров на тридцать, а люди все подходили и подходили. Рядом с входом стоял деревянный стол, за которым сидел человек в униформе. Он беседовал с каждым человеком, перед тем как пропустить того в шатер. Еще несколько офицеров вели разговоры с людьми, стоявшими в очереди, рассказывая им о задачах Армии Спасения. Дождавшись своей очереди и ответив офицеру у входа на несколько общих вопросов, я прошел в палатку. После обеда, состоявшего из тарелки супа и каши с двумя тоненькими ломтиками хлеба, по совету Сморчка, я пожаловался на свою рану и после тщательного осмотра получил направление в казарму Армии Спасения.
Следующие пять дней я жил по свистку дежурного офицера. Подъем, еда, молитвы, лекции, отбой. Еда здесь была намного лучше, чем отбросы, которыми я питался у своих приятелей-бродяг, но мне ее все равно не хватало. Голод был моим постоянным спутником. Когда я попросил как-то еще кусок хлеба во время обеда, мне велеречиво предложили смирить свой голод духовной пищей – молитвами. Я был благодарен организации за их помощь, но то, какими методами та навязывала здоровый образ жизни, мне абсолютно не нравились. Еда и крыша над головой были теми самыми веревочками, за которые постоянно дергали офицеры Армии Спасения, чтобы направить человека на путь спасения. Хочешь получить на завтрак кусок сыра на хлеб – ходи на молебен. Хочешь получить дополнительно булочку к обеду – должен просидеть час-полтора на лекции, пропагандирующей здоровый образ жизни. Если что-то тебе не нравится, можешь высказаться, но при этом будь готов к тому, что тебе укажут на дверь. В верности последнего утверждения я убедился на личном примере, когда мыл пол в обеденном зале.
– Парень, шевелись живее! Сейчас первая смена придет!
– Быстрее будет, если ты возьмешь швабру и поможешь мне! Языком болтать вы все горазды!
Последняя фраза, сказанная офицеру Армии Спасения, была явно лишней, но об этом я узнал на утренней перекличке, где было сообщено, что мое пребывание в казарме Армии Спасения закончилось. В отличие от грязного бродяги, теперь я был чист и пострижен, а одежда – заштопана и выстирана. Еще одним плюсом моего пребывания в казарме было то, что теперь я знал, как выгляжу. Лицо, в принципе, можно было назвать привлекательным. Волосы густые, черные. Глаза темно-карие. К сожалению, возраст я точно определить не смог из-за мощного сложения тела, более подходящего для взрослого мужчины, поэтому пришлось исходить из черт лица. Если судить по нему, то парню было около семнадцати – двадцати лет.
Денег я не получил, зато мне дали направление на работу подсобником в столовой, расположенной в польском квартале. Женщина-офицер Армии Спасения, вручившая его мне, исходила из рекомендации врача: две недели никаких серьезных физических нагрузок. При этом предупредила меня, что платить мне будут пять долларов в неделю плюс бесплатная кормежка, но нет выходных и работать придется с утра до вечера. Я недолго раздумывал. Мне нужна была работа. Мне нужны были деньги. Да и бесплатная еда для моего постоянно урчащего желудка была немаловажным фактором. К тому же все равно с чего-то надо начинать.
Миссис Джексон, давшая мне направление, не соврала. Все было так, за исключением того, что кухня и подсобные помещения представляли собой настоящий свинарник. Кухня представляла собой площадь двенадцать квадратных метров, наполовину загроможденная плитами и столами. Единственный мусорный ящик к полудню был всегда переполнен, а пол обычно покрыт дюймовым слоем растоптанных отбросов. Кладовая представляла собой не столько место для хранения продуктов, сколько столовую для крыс, мышей и тараканов. Крана с горячей водой не было в помине. Греть воду надо было на плите в котле, но пока готовится еда, его приткнуть было некуда, поэтому большую часть посуды мне приходилось мыть холодной водой, а подручным средством очистки от жира служили порванные на клочья газеты. Спал я в кладовой, где хранились дрова и уголь. Вацека, хозяина забегаловки, маленького и толстого поляка, очень обрадовало это обстоятельство. Дело в том, что его заведение уже трижды грабили. По этому случаю он расщедрился, принеся мне тонкое солдатское одеяло и матрац.
Я прожил так почти четыре месяца, понимая, что веду почти животный образ жизни, но времени, чтобы основательно все обдумать и прийти к какому-либо решению, у меня практически не было. Мне приходилось крутиться целый день, вроде белки в колесе, только спицами в нем были тяжелые, грязные и многочисленные обязанности кухонного рабочего, а к вечеру так уставал, что засыпал сразу, стоило моей голове коснуться подушки. Скоро к моим основным обязанностям прибавилась работа вышибалы. Буйные клиенты были не редкостью в нашем заведении, и тогда кастет, нож, дубинка со свинцом становились главными аргументами при выяснении отношений. Обычно хозяин сам выходил из подсобки с дубинкой, пытаясь утихомирить расходившийся народ, а когда не получалось, звал меня. Моя самая первая попытка увещевать словами двух разбушевавшихся клиентов закончилась тем, что мне разбили нос и поставили синяк под глаз. Больше подобных оплошностей я не допускал, а только накапливал и шлифовал опыт самых подлых приемов, которые использовала местная публика. Со временем работа вышибалы стала для меня своеобразным развлечением, с помощью которого я выплескивал из себя копившуюся во мне злобу. Хуже всего для меня было понимание того, что такая тупая жизнь постепенно уродует мою душу, делая из меня настоящего обитателя этой человеческой клоаки – злобного, с вспышками дикой ярости, громилу.
«Пора уходить. Хватит. Доработаю до конца недели, а затем беру расчет. Пусть Вацек…» – мои мысли перебили звуки драки, а спустя несколько минут в проеме двери показалась жирная физиономия хозяина.
– Пошли. Поможешь.
Вытерев руки о грязную тряпку, я пошел за ним. Вой-дя в зал, я увидел, что драка уже закончилась. Один из ее участников сидел на полу, вытирая кровь с губ, а другой, с залитым кровью лицом, в бессознательном состоянии лежал в проходе между столиками. В шаге от неподвижного тела стоял верзила в сопровождении двух дружков. На его пьяной, красной физиономии возбужденно блестели глаза. Он чувствовал себя победителем. Я подошел к нему и сказал:
– Даю тебе на выбор: уходишь сам, или те ребята, что стоят у тебя за спиной, вынесут тебя отсюда.
– Да ты что? – ухмыльнулся верзила.
– Можешь не сомневаться, – сказал я. – Я буду считать до трех, хорошо? Так что ты решай быстрее, понятно?
Он молча смотрел на меня.
– Раз, – отсчитал я.
На его губах застыла, как приклеенная, ухмылка.
– Два, – отсчитал я.
Их было трое, а я один, поэтому пошел на обман. Вместо того чтобы считать до трех, я ударил верзилу головой в лицо. Шагнул вперед и со всего размаха врезал ему лбом в нос. Лоб изгибается идеальной дугой и передние черепные кости очень толстые. В какой-то мере это можно сравнить с ударом по лицу шаром для боулинга. Кроме того, это всегда неожиданно. Люди обычно ожидают удара кулаком или ногой, а такой удар для них как гром среди ясного неба. Под здоровяком подогнулись ноги, и он рухнул на пол, словно бык на бойне. Гулкий стук удара его затылка о деревянный пол прозвучал в полной тишине. Я обвел взглядом двоих приятелей драчуна, которые, выпучив глаза, смотрели на лежащее у их ног тело своего дружка.