Королевский шпион. Подмастерье палача
- -
- 100%
- +
– Посмеялись и хватит! – недовольно прикрикнул на работников купец с бородкой, а затем снова меня спросил: – А кто ты по вере, незнакомец?
В ответ я достал из-под одежды крестик и продемонстрировал его народу.
– Добрый католик, – заверил я людей, чтобы исключить любые сомнения в этой области, так как мне не нужно было звание еретика и знакомство с инквизиторами. Хотя мое поспешное заявление полностью противоречило моим словам об отсутствии памяти, на это просто никто не обратил внимания. Даже начальник охраны, Франсуа, не насторожился, хотя по роду его службы именно он должен проявлять подозрительность к чужакам.
У меня были опасения, что люди при виде незнакомца насторожатся и будут сторониться, но вместо этого они приняли меня к себе, как приятеля, которого давно не видели. Они, совершенно не стесняясь, обсуждали меня, при этом отпуская грубые, но беззлобные, шуточки в мой адрес. Их простота, наивность и какая-то детская радость меня немало удивили. Насколько можно было судить по сложившейся ситуации, на данный момент я представлял для них театр одного актера. Оно и понятно. Долгая дорога, скука – а тут бац! – и повстречался им непонятный и смешной человек. В отличие от них, я, наоборот, напрягся: в моих словах не было ни связи, ни логики, а эти люди все воспринимали так, словно все так и должно быть. Как такое может быть? Уже позже я разобрался с этой непонятный на данный момент логической ошибкой. Все оказалось довольно просто: то, что выходило за рамки жизненного уклада этих людей, относилось к божьему вмешательству, а если что непонятно, так для этого есть святые отцы и церковь. Не успел я заверить людей в том, что я добрый католик, как из меня, совершенно неожиданно, вырвалась фраза на латыни:
– Confitemini Domino quoniam bonus quoniam in saeculum misericordia eius.
Еще толком не придя в себя от маленького чуда, вслух автоматически перевел сказанную фразу:
– Славьте Господа, ибо Он благ, ибо вовек милость Его.
Все разом замолчали, уставившись на меня, а кое-кто, как я заметил, даже перекрестился.
«Что это сейчас было?!» – вопрос самому себе был задан, но подвергнуть анализу пока необъяснимый феномен мне помешал купец с бородкой.
– Он латынь знает. Может, бежал из монастыря? – сделал он свое, весьма неожиданное для меня, предположение, причем обратился с этим вопросом не ко мне, а к своему компаньону. В ответ тот только пожал худыми плечами.
– Нет, господин, – неожиданно возразил ему старший охранник. – Этот человек не монах, уж больно руки у него гладкие, к тому же он поджарый и жилистый, как уличный акробат.
– Фигляр?! – снова оживился народ. – Жонглер! Покажи нам фокусы! Спляши! Эй, прокатись колесом!
Идиотские выкрики взрослых людей, ведущих себя, как дети, неожиданно разозлили меня. На моем внешнем виде это никак не отразилось, я даже сумел растянуть губы в резиновой улыбке. Все опять веселились, сыпались шутки, даже губы купцов кривились в легкой улыбке. Один только старший охранник не улыбался, задумчиво глядя на меня.
– А может, он студент университета? – вдруг неожиданно предположил он.
Все разом замолчали и выжидающе уставились на меня.
«Вы идиоты? Вам же русским языком сказано, что я память потерял».
Говорить, понятное дело, ничего не стал, а просто снова пожал плечами.
– Так мы это сейчас легко проверим, – с торжеством в голосе вдруг сказал торговец с иконкой на шапке. Теперь все внимание людей сосредоточилось на купце. Тот наклонился, пошарил в сумке, лежавшей у него под ногами, потом осторожно достал скрученный лист бумаги.
– Подойди ко мне.
Я встал, подошел и осторожно взял свиток. Развернул. Сердце радостно всколыхнулось, когда понял, что могу это прочитать, правда, с определенным трудом, из-за странной каллиграфии. Запинаясь, прочитал несколько строчек.
– Умеет. Точно студент. Грамотный, – вразнобой подтвердило мое умение сразу несколько человек.
Я отдал свиток, который купец сразу спрятал в свою сумку. Если до этого на меня смотрели не без настороженности, то теперь в глазах людей появилось уважительное любопытство. Я умел то, что не умели они, но при этом все равно у меня не было того, чему эти люди поклонялись – знатности, богатства и власти.
– Вот, а я что говорил, – раздался голос Франсуа, в его голосе были слышны нотки торжества.
Не успел народ признать меня студентом, как неожиданно раздался возглас «повара»:
– Похлебка поспела!
Люди, мгновенно прервав обсуждения, сразу загремели посудой. Я получил вместе со всеми миску густой похлебки, в которой даже плавали пятна жира, а также кусок сыра и серого хлеба. Честно говоря, я даже не успел полностью ощутить вкус супа, как моя миска показала дно. Добавочной порции мне не дали, так как остальные едоки были голодны не менее меня, поэтому, кроме стакана пива, больше я к ужину ничего не получил. После окончания ужина меня и парня отправили мыть котел и посуду.
Когда мы вернулись, уже окончательно стемнело и многие уже спали, оглашая ночную тишину переливистым храпом. Купцы, в отличие от остальных обозников, лежащих на земле, забрались в свой возок и сейчас о чем-то тихо говорили. Я лег поближе к догорающему костру и, глядя на угольки, стал анализировать свою первую встречу с аборигенами. Они приняли меня в свою компанию и сами поверили в легенду, которую для меня и сложили.
«Наивность? Не похоже. Все они люди взрослые, с определенным жизненным опытом. Тут, скорее всего, действует ограниченность сознания и узость кругозора, а дальше они не лезут. Да и зачем, если все остальное им заменяет вера в Бога. Так что здесь все более или менее логично. Даже с именем соглашусь. Обозначавшее его личность и намертво вбитое в сознание, оно могло сохраниться, но вот откуда выпрыгнула целая фраза на латинском языке? Или это говорит о том, что память прежнего хозяина частично сохранилась? Но почему именно латынь, а не какие-нибудь детские воспоминания? Может, я действительно беглый монах… или все же студент-богослов?»
Рано утром, после завтрака, состоявшего из невообразимого месива, где главным ингредиентом были бобы, мы отправились в путь, а спустя час выехали на большой торговый путь. Интерес людей ко мне уже пропал, да и какой смысл разговаривать с человеком, который отвечал одно и то же: не помню.
Когда утренняя прохлада ушла, дорожная пыль, поднятая копытами лошадей, лезущая в рот и в глаза, заставила людей окончательно замолчать. Купцы, сидя в своем возке, которым правил мальчишка, уже давно дремали.
Все это время я шел сбоку от одной из телег, на которой сидел возчик, разговорчивый молодой парень, по имени Жак, которому пыль не мешала болтать языком. Он и стал для меня источником основной информации. Обрадовавшись слушателю, он без умолку рассказывал о своих пьянках и бабах, но при этом быстро переключался, чтобы ответить на мои вопросы, правда, каждый раз корчил удивленную рожу, словно говоря, ну как можно не знать таких простых вещей.
По обеим сторонам дороги тянулись поля и виноградники, на которых виднелись сгорбленные фигурки крестьян, одетых в серую ряднину, но при этом я отметил цветные заплаты на их одежде. Красные, зеленые, желтые. Удивило, конечно, но спрашивать не стал, у меня и так хватало вопросов, причем куда более существенных. Например, что за странная толпа, бредущая нам навстречу?
Путешественники были одеты в грубые рубахи и штаны, шли босиком и опираясь на посохи. Их лица, впрочем, как и наши, покрытые серой дорожной пылью, делали путников неотличимыми друг от друга. У каждого через плечо висела большая тряпичная сумка, сшитая из мешковины, а на головных уборах приколото множество оловянных блях с изображениями святых, но помимо этого у многих на одежде я видел пришитые значки. Когда люди подались в сторону, освобождая нам дорогу, Жак пренебрежительно бросил:
– Ишь, какие! Хотят быть святее святых. Шалишь, не получится.
– Паломники? – высказал я догадку, что сразу было подтверждено кивком возчика. – А что у них пришито на одежде?
– Это знаки посещения святых мест. Их многие монастыри продают или дарят. Скажу честно, по мне так это глупость ходить по святым местам. Конечно, если тебе нужно исцелиться от тяжелой болезни и нет другого выхода, как надеяться на божью милость, то, наверно, можно пойти в другой город и помолиться мощам святого, который исцеляет такие болезни. Вот только даже в этом случае я пойду в церковь и буду молить Господа о ниспослании мне помощи. Знаешь, почему я так сделаю?
Жак явно, по-детски, хотел, чтобы я его спросил.
– Почему?
– Наш священник в своей проповеди как-то сказал: для истинно верующего Бог есть везде. Он вездесущ. Теперь ты понимаешь, что моя молитва придет к Господу в любом случае, и ездить никуда не надо, – сейчас в его голосе звучало торжество, словно он прямо сейчас сделал эпохальное открытие. – Так зачем тратить свою жизнь на это? Кружка пива, хорошая компания и податливая девчонка: разве не ради этого мы живем?
– Согласен. От пива я бы и сейчас не отказался.
Жак, покопавшись под сиденьем, достал наполовину пустую кожаную флягу:
– Глотни, приятель.
Сделав несколько глотков, я вернул флягу. Возчик основательно приложился к горлышку, потом заткнул баклажку пробкой и бросил обратно под сиденье.
Несколько минут я обдумывал смысл паломничества, пока в голову не пришла следующая мысль:
– Раз они ходят туда-сюда по монастырям, то почему бы им не пойти в монахи?
Парень засмеялся:
– Да кто этих бездельников возьмет?
Из его дальнейших объяснений, и к моему большому удивлению, стало понятно, что в монастыри людей со стороны просто так не брали. То есть можно постучаться в ворота, потом плакаться и бить себя в грудь, крича, что мой путь – это служение Господу, но это не поможет, если ты, конечно, не редкий специалист в каком-либо ремесле, либо знаешь несколько языков и умеешь переписывать книги. Только в подобных случаях можно попасть в монастырь, а так, кроме миски жидкого супа, куска сыра и хлеба ты ничего не получишь.
Пока я переваривал полученную информацию, мы догнали другой купеческий обоз, стоявший на дороге из-за сломанного колеса одной из телег. Задерживаться не стали, и только те, у кого были знакомые, коротко обменялись радостными криками и обещаниями при следующей встрече как следует напиться. Купцы, в свою очередь, сухо поздоровались со своими коллегами, не выражая при этом особенных эмоций.
«То ли конкуренты, то ли личная неприязнь», – подумал я, оценив их отношения.
Вскоре нас обогнал королевский чиновник, сборщик налогов, с помощником, четырьмя конными стражниками и двумя наполовину загруженными телегами. На боку у помощника болталась большая кожаная сумка. Насчет него меня просветил опять же Жак, дополнив свою короткую речь ругательствами, из чего нетрудно было сделать вывод, что и в старые времена эту службу не любили. Дальше снова потянулась пустая дорога, не считая крестьян на полях на фоне парочки деревень, да далекого силуэта то ли замка, то ли монастыря.
С одной стороны, издалека все это смотрелось, как французская пастораль. Природа, крестьяне, птички поют. С другой стороны, если не считать зеленой травки и птичьих трелей, местные крестьяне вблизи выглядели далеко не так радужно. Особенно мужчины и женщины в возрасте. Морщинистые лица, впалые животы и натруженные руки. Нетрудно понять, что такой вид они приобрели от тяжелого труда, недоедания и некачественной пищи. Про местную гигиену мне даже думать не хотелось. От неприятных мыслей меня отвлек стук копыт, а затем всадник, обогнавший нас.
– Глянь, Клод, королевская почта, – проинформировал меня возчик, прервав свой очередной рассказ о пьянке с приятелями.
Проскакавший мимо нас всадник порадовал меня яркими цветами одежды и наброшенной двухцветной накидкой, надетой сверху блестевшей на солнце кирасы.
«Белый и красный. Королевские цвета?..» – сразу возник вопрос, но спрашивать я не стал, чтобы окончательно не пасть в глазах Жака.
Вскоре нам попался скакавший навстречу регулярный отряд королевских войск, состоявший из двух дюжин королевских лучников во главе с офицером. Все они имели красно-белые ливреи, которые подтвердили мое предположение, кроме того, на левой стороне груди у всех были нашиты какие-то значки. Насколько я мог предположить, это были знаки, указывающие принадлежность солдат к какому-то определенному отряду. У каждого из них с одной стороны седла был прикреплен лук, с другой – колчан со стрелами, а с пояса свисал короткий меч. Я проводил их взглядом, потом спросил у возчика:
– Жак, а в городе, куда мы едем, можно найти работу, хоть на время? Может, что посоветуешь?
– Парень, я в Амбуазе никого не знаю. Только скажу тебе честно, Клод: ты какой-то малость придурковатый, поэтому мало найдется желающих иметь такого работника, хотя ты всегда можешь наняться на чистку общественных туалетов или подработать на кладбище у могильщика.
– Я же читать умею, – принял я обиженный вид.
Жак в ответ только пожал плечами.
«Отличная перспектива – чистильщик общественных туалетов».
Снова потянулся скучный и однообразный пейзаж из полей и лесов, пока я не разглядел на нижних ветвях дуба, росшего метрах в тридцати от дороги, пятерых повешенных. Судя по тому, что их лица были исклеваны воронами до полной неузнаваемости, а вместо глаз были черные дырки, висели они тут давно. Только когда мы подъехали поближе, я смог углядеть на стволе дерева какой-то вырезанный знак.
– Жак, это что? – обратил я внимание возчика.
– Разбойники, – в очередной раз удивленный моей тупостью, ответил мне Жак.
– Да нет. Вон там, – и я ткнул пальцем в направлении значка. – Вырезано на стволе дерева.
– А-а-а. Так это королевская лилия, – но увидев мой вопрошающий взгляд, продолжил пояснение: – Вырезается для того, чтобы все знали, что разбойники пойманы жандармами и повешены по королевскому указу.
Как я потом узнал, «королевская лилия» – геральдический цветок лилии; входя в герб французской династии при Валуа и Бурбонах, он считался эмблемой королевского дома.
Глава 2
Стены Амбуаза показались ближе к вечеру, но еще до этого признаком приближения города стало оживление на дороге, которая постепенно стала наполняться народом. Навстречу нам ехали пустые повозки и тележки крестьян, распродавших свой товар в городе, чаще стал встречаться самый разнообразный народ, а по обочинам дороги пастухи гнали с пастбищ стада овец и свиней.
Стоило обозникам увидеть видневшиеся вдалеке городские стены, как люди сразу оживились, а вслед за ними зафыркали, прядая ушами, лошади, словно почуяли, что их здесь ждет свежее сено и отдых. Меня, в свою очередь, тоже охватило нетерпение, состоявшее из любопытства человека, приезжающего в новое место, и тени надежды, что меня там могут узнать.
Когда мы подъехали поближе, я увидел мост через реку, а на другой стороне раскинувшийся город с замком. Мне уже было известно, что здесь находится королевская резиденция. Высокие и мощные стены замка вздымались вверх. Линии тяжелых защитных контрфорсов постепенно переходили в стрельчатые окна зданий, украшенные орнаментом. Сам город был скрыт городскими стенами, над которыми виднелись только крыши, печные трубы и церковные шпили. Сами стены, защищавшие город, имели шесть метров в высоту и толщину два с половиной метра и были сложены из могучих валунов, облицованных неровными блоками грубо обтесанного известняка.
В отличие от торгового тракта, движение у самого города было более оживленно за счет телег с различным грузом, мелких торговцев и просто одиночек-путешественников. Стражники – королевские сержанты – стояли как на мосту, так и у городских ворот. Чем ближе мы приближались к городским стенам, тем больше замедлялся ход обоза, так как поток телег, двигавшийся в обе стороны, постоянно останавливался. То сцеплялись колесами телеги, то заартачился осел, отказываясь идти, или наглые путешественники пытались пролезть без очереди – начиналась ругань, а спустя какое-то время в ход шли кнуты и кулаки. В этих случаях стражникам на мосту приходилось выступать своеобразными регулировщиками движения. Я видел, как в одном из подобных случаев сержант, пусть не сразу, но довольно ловко пробился сквозь собравшуюся толпу, дал пинка одному крестьянину, древком алебарды огрел другого возчика, пригрозил третьему, и через несколько минут движение вновь восстановилось.
Переехав мост, мы оказались перед городскими воротами. В двух нависших над ними башнях и на крепостной стене, я увидел солдат-лучников, которые скучающими взглядами провожали поток из повозок и людей.
Не успел наш обоз подъехать к воротам, как командир караула, чем-то похожий на нашего старшего охранника, вышел вперед, поднял руку в запрещающем жесте. Обоз встал. Двое стражников в шлемах, вооруженные короткими копьями и мечами, не дожидаясь приказа, прошли вдоль обоза, шлепая руками по тюкам и стуча кулаками по бочкам. Вернувшись, замерли в ожидании решения своего начальника, который сейчас стоял у возка, где сидели купцы, и только после чисто номинальной проверки груза стал уточнять, какие товары и куда купцы их везут.
«Так это своего рода таможня», – только сейчас догадался я.
Пока шел «таможенный досмотр», я крутил головой по сторонам. Из города все еще шел поток пустых повозок крестьян, запряженных мулами, которые временами противно кричали. Спустя пару минут мне это надоело, и я обратил внимание на сидевших на земле, по обеим сторонам ворот, бедолаг, которых по тем или иным причинам стража не пустила в город. Оборванные, покрытые серой пылью, они тянули руки и жалобно выпрашивали милостыню у проезжавших мимо путников и торговцев. Кто они такие, у меня не имелось ни малейшего понятия, но со временем мне стало известно, что средневековые города время от времени проводили чистку населения, избавляясь от пьяниц, хулиганов и бродяг довольно простым способом: выбрасывали их за городские стены, с запретом возвращаться обратно.
Глядя на них, я подумал, что на данный момент мало чем отличаюсь от этих людей, так как у меня, кроме одежды, тоже ничего нет, но уже в следующую секунду грустная мысль исчезла, так как обоз начал движение, втягиваясь в проем широко распахнутых городских ворот.
Город встретил меня шумной многоголосицей: он кричал, вопил на разные голоса, которые временами сливались в дикую какофонию. Над нашими головами, на верхних этажах домов, которые выступали вперед, нависая над нами, громко переговаривались соседи, обмениваясь городскими сплетнями. Драли горло, как узнал позже, зазывалы, рекламируя заведение или товар. На перекрёстке две кумушки ругались во весь голос, поливая друг друга бранными словами. Неожиданно их перекрыл звонкий звук трубы, потом стало слышно, что кто-то громко зачитывает текст королевского эдикта, а в завершение всего, из-за угла здания вышел мальчишка, который крутил за хвост дохлую крысу и громко напевал похабную песенку. Второй неожиданностью для меня стала вонь. В переплетении узких улиц, где дома стояли впритык друг к другу, все местные ароматы концентрировались, придавая удушливо-противный запах городу.
Сначала мы ехали по довольно широкой улице, но вскоре завернули, потом проехали небольшой рынок, из-за позднего времени совсем пустой, и наконец остановились на небольшой площади, рядом с которой находился постоялый двор. Купцы вылезли из своего возка и сразу направились к широко открытой двери, а меня окликнул Франсуа, старший охранник. Когда я подошел к нему, он сказал:
– Все, парень. Теперь ты сам по себе.
У меня мелькнула мысль, что было бы неплохо попросить у Франсуа или Жака пару мелких монет, вот только чувство самоуважения не дало мне это сделать, да и не стоило начинать новую жизнь с протянутой руки. Поблагодарив охранника, я махнул рукой Жаку и пошел, как говорится в сказках, куда глаза глядят.
Обойдя дурно пахнущую лужу с кучей свежего навоза, я углубился в сплетение городских улиц. Впрочем, как я быстро понял, современного понятия улицы как таковой здесь не было. По обеим сторонам уложенной брусчатки или утоптанной земли шли, впритык друг к другу, двух-трехэтажные дома с расположенными на первом этаже лавками. Верхние этажи выступали один над другим, нависали над головой, закрывая небо и солнце, при этом создавая впечатление наступивших сумерек.
«Интересно посмотреть, как там у них все внутри дома сделано. Наверно, каждый день, из-за любой мелочи, бегают по лестницам туда-сюда. Хм. Интересно. А где печные трубы? Или они едят исключительно, в тавернах?»
Ходил по улицам, не выбирая направления, пока не стало понятно, что я потерялся, словно маленький ребенок, отставший от мамы. Городские улицы, переулочки и тупики так причудливо переплетались и пересекались, что трудно было понять, идешь ты вперед или двигаешься по кругу. После того, как приличные дома стали сменяться на бараки с темными провалами вместо дверей и окон, а прилично одетые горожане совсем исчезли, стало понятно, что я ненароком оказался в неблагополучном районе. Не став искушать судьбу и местных обитателей, которые смотрели на меня оценивающе-раздевающим взглядом, я развернулся и пошел обратно, ориентируясь на крики продавцов и зазывал.
Разглядывая по пути горожан, я вскоре убедился, что Франсуа оказался прав: моя одежда мало чем отличалась от одеяний большинства увиденных мною мужчин, при этом было совершенно непонятно, зачем мужикам рядиться в яркую, цветастую одежду и выглядеть похожим на циркового клоуна. Тут, надо сказать, на мое мышление накладывалась специфика моей прежней работы: быть одетым так, чтобы можно было в любой момент слиться с толпой. Правда, яркие, попугайные расцветки были у зажиточной части населения: дворян, купцов и богатых горожан. Судьи, писцы, городские чиновники, профессора из университетов носили тоги и плащи исключительно темно-синего и черного цветов. Ремесленники, подмастерья и прочий народ одевались исходя исключительно из своего заработка. Даже при простом анализе можно было понять, что одежда разделяет людей на группы, а уже потом, разобравшись в этом вопросе, понял, что это одна из граней деления населения на три основных сословия. Духовенство, дворянство и остальной народ. Разделяли людей, помимо одежды, различные украшения. Перья, пряжки, перстни, украшенное драгоценными камнями оружие. Все это богатство, выставленное напоказ, словно говорило окружающим людям, что их владелец богат и знатен, определяя для остальных его социальный статус.
«В будущем, – усмехнулся я про себя, – это место займут крутые тачки и любовницы из модельных агентств».
Мимо меня шли ремесленники в туниках и облегающих штанах-шоссах, спешили по своим делам хозяйки в белых чепцах и платьях-коттах, степенно шагали купцы в богатых одеждах и деловито шли, в длинных черных одеяниях, городские чиновники и профессора университета. Довольно много было в городе священников и монахов, одетых в коричневые или черные рясы. Один раз я наткнулся на патруль городской стражи. Четверо сержантов, в шлемах и кольчугах, громыхая сапогами и лязгая железом, куда-то целеустремленно протопали мимо меня по улице.
Подавляющее большинство людей, встречающихся мне по пути, шли пешком, но при этом нередко слышался на соседних улицах цокот лошадиных копыт и предупреждающие крики.
Глядя по сторонам, я не только приглядывался к людям, но и рассматривал вывески, висящие над входом в лавки. Кое-что из рисунков было интуитивно понятно, вроде иглы и нитки над лавкой портного, а что-то для меня осталось загадкой, как нарисованная, над входом в таверну, голова негра (оказалось, что это «Голова сарацина»). В основном я угадывал, каким товаром торгуют в лавке, но желтое (как потом оказалось, золотое) сердечко требовало объяснений, правда, стоило подойти ближе, как все стало на свои места – это был магазин женской одежды.
Проходя мимо мастерских и лавок, можно было видеть, как подмастерье кузнеца бьет молотом по наковальне, а ученик пекаря, орудуя деревянной лопатой на длинной ручке, вынимает из печи хлеб.
Стоило мне пройти мимо очередной лавки пекаря и ощутить запах свежевыпеченного хлеба, как я почувствовал, что зверски хочу есть. Если до этого голод, притупленный новизной впечатлений, молчал, то теперь он завопил во всю мощь. Завтрак в виде тарелки бобовой каши с ломтем хлеба давно уже превратился в призрачное воспоминание для моего желудка.
Неожиданно ударили колокола. Их многократный звон пронесся над городом.
«Чего звонят? На молебен созывают?» – но вопрос остался без ответа, при этом я отметил, что крики зазывал стихают, а хозяева готовятся к закрытию своих лавок.
«Не понял. Неужели колокольный звон означает конец рабочего дня?»
Как потом выяснилось, я оказался прав в обоих своих предположениях. Несмотря на наличие городских часов, находившиеся в городской башне, расположенной на центральной площади, торговцы продолжали использовать звон колоколов, звавших горожан к вечерней молитве, как сигнал к концу рабочего дня. Впрочем, недоумевал я недолго, так как надо было срочно решать насущные проблемы, с питанием и крышей над головой. Мысли были самые разные, начиная от элементарного воровства и мытья посуды в таверне до азартных игр и грабежа припозднившегося горожанина. Мытье общественных уборных и работу на кладбище пока решил, как вариант, не рассматривать.