Это по-настоящему

Это шутка только наполовину. Тот год был для меня непростым – и не только потому, что именно тогда погибли наши родители.

Пейсли тычет меня в плечо.

– Ты же только что сказала, что он тебе не нравится!

– С тех пор как он изменил Пятнице с той бразильской моделью. – Я закусываю губу. – Серьезно, это было не по-настоящему?

– Абсолютно.

Хм. Возможно, мне стоит улучшить свое мнение о Форде.

Впрочем, это все равно не означает, что я должна стать следующей куклой, которой он будет «не по-настоящему» изменять и «не по-настоящему» бросит.

– Ну, так ты согласна?

Я непонимающе смотрю на нее:

– За вечер в «Шаркиз» я зарабатываю пару сотен. Перед Рождеством ты сказала, что нам хватает, – я прищуриваюсь. – Или ты опять от меня что-то скрываешь?

В прошлом году я увидела, как Пейсли в два часа ночи рыдает, уронив голову на кухонный стол. Тогда она призналась, что мать с отцом оставили нам не так уж много денег. Страховка помогала держаться на плаву первое время, но летом ей пришлось взять еще один кредит под залог недвижимости, чтобы оплатить все счета, и она подумывала бросить университет и пойти работать. Я пришла в ужас и заставила ее еще раз пересчитать всю бухгалтерию вместе со мной – ей оставался всего год до выпуска. Я окончила школу экстерном – ходила на учебу летом, проходила углубленные курсы онлайн и сдавала предметы досрочно, – а потом нашла работу. Тем, чтобы подавать стейки с салатом айсберг, вряд ли стоит гордиться, но это позволяет платить по счетам.

По крайней мере, раньше я так думала.

– Нет. Все в порядке. Ну, то есть… – Она умолкает.

– Тогда – нет.

Я никогда не интересовалась этой стороной жизни в Лос-Анджелесе. В шоу-бизнесе все так искусственно, а я и без этого достаточно притворяюсь. Я уже берусь за ручку двери, когда Пейсли выпаливает:

– Они предлагают двадцать тысяч баксов в месяц.

Я медленно поворачиваюсь, разинув рот:

– Ты что, шутишь? Охренеть можно!

– Не ругайся, – на автомате отвечает Пейсли, но я по глазам вижу, что она довольна моей реакцией. – В том случае, если заключаешь контракт на год.

– Это же…

– Позволит оплатить университет близнецам? Выплатить все наши кредиты? И в целом сделает жизнь проще? Ну, да.

Я отбрасываю с лица слишком длинную челку. Бред какой-то. Зачем вообще платить столько денег просто за то, чтобы кто-то целый год притворялся девушкой знаменитости? Ну, может, в мире шоу-бизнеса так принято, но я-то выросла в обычной семье учителей начальной школы.

Я вдруг задумываюсь, что об этом сказали бы мама с папой. Посоветовали бы мне согласиться или, наоборот, бежать со всех ног? Честно говоря, не знаю. Они любили исследовать новые возможности, выбирать самые малоизвестные маршруты. Это одна из вещей, которые мне в них больше всего нравились. Я очень скучаю по их импульсивности и любви к веселью. И по ним самим.

Но при всем этом честно будет сказать, что их любовь к спонтанности частично и привела к тому, что теперь мы еле сводим концы с концами.

– Такие предложения не каждый день поступают, – говорит Пейсли. – Но ты не обязана соглашаться.

Ее слова говорят об одном, но напряженный тон – совсем о другом.

– Сколько у меня времени на раздумья?

– Джим Толсон хочет услышать ответ завтра утром. И если ты согласишься, тебе нужно будет поехать в офис и встретиться там с ним и Окли.

Окли. Окли чертов Форд!

Безумие какое-то.

– Ладно, я подумаю, – обреченно вздыхаю я. – Скажу тебе завтра утром.

Двадцать тысяч баксов в месяц, Вонн…

Кажется, мы обе знаем, каким будет мой ответ.

ОНА

В общем, я согласилась.

Потому что: 1) это прорва денег и 2) эточертова прорва денег.

Наверное, это похоже на авантюру, да? Не уверена, что это слово достаточно точно описывает нашу ситуацию, но именно так я себя и чувствовала, когда мы с Пейсли следующим утром ехали в лифте.

Агентство «Даймонд Талент Менеджмент» занимает целое здание. Не просто пару этажей, а огромное здание из стекла и металла, с лифтом и охранниками. Мрачные, хотя и симпатичные секьюрити пугают меня до дрожи в коленках, но Пейсли просто машет им рукой и проходит мимо. Я повторяю ее жест. И немного сожалею о том, что выпила вторую чашку кофе этим утром – мне кажется, она пытается вырваться из моего желудка.

Лифты сияют как новенькие, и к ним приставлен человек, чья единственная задача, похоже, – постоянно брызгать на них чистящим спреем. Он в костюме, у него подбородок, который мог бы сделать честь какой-нибудь знаменитости, и задница, как у футболиста.

Мы выходим на шестом этаже, где на входе огромными золотыми буквами на подложке из темного дерева написано: «Музыкальный департамент». Девушка на рецепции красивее, чем половина актрис на обложках журналов. Я стараюсь не слишком откровенно рассматривать ее идеально накрашенные губы и смелые стрелки на глазах.

– Прекрати пялиться, – вполголоса говорит Пейсли, когда мы проходим мимо.

– Ничего не могу поделать! Сюда что, нанимают только людей, которые сами могли бы сниматься в кино?

– Дело не только во внешности, – говорит Пейсли, но я ей не верю. Очевидно, здесь к резюме нужно прикладывать фотографию. Судя по всему, чтобы работать в шоу-бизнесе, необходимо быть красивой, даже если на тебя никто не смотрит.

Нас проводят в большую переговорку, и тут я останавливаюсь как вкопанная. Полно народу, как минимум человек десять. Я быстро оглядываю всех сидящих за столом, но их лица мне незнакомы – а единственного человека, которого я могла бы узнать, тут даже нет, хотя все это собрание ради него.

В конце стола поднимается высокий темноволосый мужчина с неестественно гладким лицом.

– Здравствуй, Вонн. Я Джим Толсон, менеджер Окли. Приятно познакомиться.

Я неловко пожимаю протянутую руку.

– Мне тоже, мистер Толсон.

– Зови меня просто Джим. Садись, пожалуйста. Пейсли, ты тоже.

Когда мы с сестрой садимся в соседние кресла, он представляет всех присутствующих, и я еле за ним успеваю.

– Это Клаудиа Гамильтон, специалист по связям с общественностью, и ее команда. – Он указывает на рыжую девушку с огромной грудью и еще на трех человек – двух мужчин и женщину, – которые сидят по бокам от нее. Затем он показывает на трех мужчин с каменными лицами на другой стороне стола. – Найджел Бахри и его коллеги. Это юристы.

Юристы? Я испуганно смотрю на Пейсли, и она сжимает мою руку под столом.

– И, наконец, моя ассистентка Нина, – он кивает на миниатюрную женщину по правую руку от себя, – и ее помощники Грег, – он кивает на афроамериканца по левую руку, – и Макс, – кивок в сторону слегка полноватого парня рядом с Грегом.

С ума сойти. У его ассистентки есть свои ассистенты?

Как только все представлены, Джим с места в карьер переходит к делу:

– Как я понимаю, твоя сестра уже посвятила тебя в суть дела, но, перед тем как мы перейдем к деталям, я должен задать несколько вопросов.

– Хм. Ладно. Давайте.

В этой огромной комнате мой голос отражается от стен и звучит неестественно.

– Расскажи немного о себе, – говорит он.

Я не понимаю, что он хочет услышать. Пересказать ему всю свою жизнь? «Ну, я родилась в Калифорнии. Живу в Эль-Сегундо. Мои родители погибли в автокатастрофе, когда мне было пятнадцать». Или он хочет узнать разные мелочи, как на викторине? «Мой любимый цвет зеленый. Я боюсь бабочек. Терпеть не могу кошек».

Должно быть, недоумение отражается на моем лице, так что он подсказывает:

– Чем ты интересуешься? Чем планируешь заниматься после школы?

– Я уже окончила школу, – сообщаю я.

– Ты разве учишься в университете? – Клаудиа хмурится и смотрит на Пейсли. – Ей, возможно, придется пропускать занятия. Напомни, сколько тебе лет?

– Семнадцать.

– В Калифорнии возраст согласия – восемнадцать, – раздается комментарий с другой половины стола, где восседают юристы.

Клаудиа отмахивается:

– Они просто встречаются, ничего больше. Кроме того, аудитория Окли – в основном молодые девушки, девушка старше не возымеет должного эффекта. – Она поворачивается ко мне. – Чем ты сейчас занимаешься?

– Работаю. Пока не учусь, потому что нужно помогать семье.

Я говорила это уже много раз, но до сих пор чувствую, как внутри все сжимается, когда приходится вспоминать о смерти мамы и папы.

– Родители Вонн и Пейсли погибли несколько лет назад, – поясняет Джим.

Мы с Пейсли морщимся, когда все присутствующие бросают на нас жалостливые взгляды. Кроме Клаудии, которая расцветает.

– Отлично! Талантливая и пробивная сирота! – Ее голос такой высокий и писклявый, что мне тяжело ее слушать. – История становится все лучше и лучше! Это прямо то, что нам нужно!

Нам? Я думала, мне предстоит «встречаться» с Окли Фордом, а тут целая комната каких-то посторонних людей. Разве он тоже не должен хотя бы присутствовать?

– Ты собираешься учиться в университете? – спрашивает Джим.

Я киваю:

– Я уже поступила в университет Южной Калифорнии и университет штата Калифорния, но отложила обучение до следующей осени.

Я вытираю влажные ладони о джинсы и перехожу к заготовленной речи про то, что хотела окунуться в реальную жизнь до того, как начну учиться в университете, а вообще, я хочу быть учительницей.

Краем глаза замечаю, что «команда» Клаудии старательно записывает. Когда я говорю, что люблю рисовать, они бросают на меня заинтересованные взгляды.

– И как, хорошо получается? – напрямик спрашивает Клаудиа.

Я пожимаю плечами:

– Ну, вроде неплохо. Обычно я просто делаю наброски карандашом. Лица, например.

– Она просто скромничает, – подает голос Пейсли. – Вонн потрясающе рисует.

Голубые глаза Клаудии сияют от возбуждения, она поворачивается к своим коллегам, и все они одновременно выдыхают:

– Фан-арт!

– Простите… что? – спрашиваю я в полном недоумении.

– Так будет выглядеть первый контакт. Мы пытались изобрести сценарий первой онлайн-встречи, но все варианты выглядели очень фальшивыми. А теперь представь: ты публикуешь в «Твиттере» портрет Окли, который сама нарисовала, и тот ему настолько нравится, что он тебеотвечает! – Писклявая пиарщица начинает оживленно махать руками, все больше захваченная картиной, которую изображает. – Его фолловеры такое точно заметят, потому что он очень редко отвечает кому-то. И он тебе пишет, что твой рисунок его очень тронул, практически до слез. Вы обмениваетесь несколькими репликами, а потом… – она делает театральную паузу, – он на тебя подписывается!

Все три ассистентки синхронно вздыхают.

– Точно, – одна из них энергично кивает.

– Но, – с сомнением произносит другая, – нужно как-то разобраться с вопросом ее сестры.

– Да, – соглашается Клаудиа, – точно. Хм-м-м…

Мы с Пейсли непонимающе смотрим друг на друга. Такое чувство, как будто все эти люди разговаривают на каком-то другом языке.

Джим замечает наши недоуменные лица и быстро поясняет:

– То, что твоя сестра Пейсли работает в этом агентстве, обязательно всплывет. И как только пресса это откопает, все немедленно примутся строить безумные теории о том, что все это специально подстроено менеджером Окли…

Я, не удержавшись, фыркаю.

Но Джиму, судя по всему, это не кажется смешным:

– …который совершенно случайно оказывается родственником директора этого агентства. Так что нам нужно придумать правдоподобное объяснение тому, как вышло, что сестра сотрудницы «Даймонд» вдруг оказалась связана с одним из клиентов.

– Спишем на совпадение, – без тени сомнения говорит Клаудиа. – Например, один из твитов Вонн может быть таким (она как бы «пишет» пальцами в воздухе): «ОМГ! Я только что поняла, что моя сестра работает в том же агентстве, с которым ты сотрудничаешь! Ничего себе!».

Я делаю над собой усилие, чтобы не закатить глаза.

– А что, это может сработать, – серьезно говорит Джим. – А потом Пейсли, – он бросает взгляд на мою сестру, – даст небольшое интервью о своей роли в этих отношениях.

– Какой роли? – волнуется Пейсли.

Клаудиа, судя по всему, читает его мысли, потому что тут же начинает кивать. Честно говоря, я удивлена, как ее голова вообще держится на шее при такой-то скорости.

– Ты расскажешь, в каком была шоке, когда менеджер Окли пригласил тебя на встречу и сказал, что его клиент хочет узнать номер телефона твоей сестры.

Пейсли тоже начинает кивать, и мне хочется ее пихнуть: зачем она подыгрывает этим сумасшедшим?

– У меня есть еще несколько вопросов к Вонн, – говорит Джим. – Пейсли сказала, что ты с кем-то встречаешься.

Я замечаю, как сестра слегка поджимает губы при упоминании об УУ. Ладно, однажды ей все-таки придется смириться и принять тот факт, что я в него влюблена.

– Да, у меня есть парень, – несколько смущенно отвечаю я. – И, честно говоря, в моем «Твиттере» и «Инстаграме» довольно много наших совместных фотографий.

Джим смотрит на Клаудию, и та умолкает. Я почти вижу, как в ее голове крутятся шестеренки.

– Ты напишешь о разрыве, – наконец выдает она. – И две… нет, три недели будешь описывать свои переживания. Сперва будет первый грустный пост о том, что вы расстались, потом несколько постов о том, как ты переживаешь и…

– Слушаешь альбом Форда на повторе, – жизнерадостно вставляет одна из помощниц.

– Точно! – расплывается в улыбке Клаудиа и хлопает в ладоши. – Музыка Окли помогает тебе выбраться из темной бездны отчаяния.

Я еле удерживаюсь от смеха.

– Это вдохновляет тебя на то, чтобы его нарисовать, и благодаря рисунку происходит ваше удивительное онлайн-знакомство. – Она смотрит на Джима. – Все складывается.

Он выглядит довольным.

– А внешность Вонн? Что вы думаете?

Все поворачиваются в мою сторону. Их взгляды пронзительные и изучающие, они меня оценивают. Я чувствую себя букашкой под микроскопом и краснею, а Пейсли снова сжимает под столом мою руку.

Тут на меня обрушивается критика.

– Челка слишком длинная, – щебечет Клаудиа. – Надо подстричь.

– Да и в целом волосы тоже. И этот оттенок выглядит каким-то неестественным.

– Это мои натуральные волосы! – возмущаюсь я, но меня никто не слушает.

– Глаза красивые, такой медово-карий оттенок. И золотистые искорки. Пожалуй, обойдемся без линз.

– Футболка какая-то мешковатая. Ты всегда такие носишь, Вонн?

– Но разве мы все это затеяли не ради естественности? – возражает кто-то. – Если мы сделаем ее слишком смазливой, фанатки не будут сопереживать.

Это самая унизительная ситуация в моей жизни.

– Ах, да, последний вопрос, Вонн, – вдруг говорит Клаудиа. – Ты девственница?

Нет, вот теперь – самая унизительная. Доносится несколько покашливаний. Джим старательно делает вид, что его очень интересует движение машин за окном конференц-зала, а юристы все как один с каменными лицами смотрят перед собой.

– Мне действительно нужно отвечать? – Я мрачно смотрю на Пейсли, и она мотает головой.

– Я думаю, это неважно. – Она смотрит на Джима, который из всех присутствующих единственный имеет к ней непосредственное отношение. Но он не отвечает и становится ясно, что, на самом деле, он тоже хочет услышать ответ на этот вопрос. Но мне все равно хочется обнять Пейсли за то, что она осмелилась за меня заступиться. Мои щеки пылают так же ярко, как волосы Клаудии.

– Если вы беспокоитесь, что с ней может быть связан какой-нибудь секс-скандал, не беспокойтесь, – говорит Пейсли. – Вонн – мечта всех родителей и учителей.

Не знаю почему, но слова Пейсли меня задевают. Ну да, конечно, я не сорвиголова, но и не паинька тоже!

Клаудиа пожимает плечами:

– Мы все равно будем делать полную проверку биографии.

Проверку биографии? Что, кто-то будет писать отчет по поводу того, девственница я или нет? Я уже готова взорваться от ярости, но тут вступает Джим:

– Ладно, думаю, мы все согласны, что этот вариант выглядит перспективным. – Он складывает ладони вместе и смотрит на юристов в дальнем конце стола: – Найджел, подготовьте черновик контракта и выделите пункты, относительно которых могут возникнуть разногласия. Окли приедет через час, и мы обсудим все в деталях.

Я хмурюсь: мы что, теперь должны сидеть здесь целый час, пока его высочество не изволит явиться? И кстати, может, мне тоже нужен юрист? Я шепотом озвучиваю этот вопрос Пейсли, и она передает его Джиму.

– Контракт будет предельно ясным, – успокаивает он. – В общих чертах там будет сказано, что ты заключаешь с нами договор на оказание услуг, а если ты вдруг лишишься возможности выполнять свои обязанности, договор расторгается. Любые блага и средства, полученные тобой до этого момента, остаются за тобой.

Я закусываю губу. Все это начинает казаться мне довольно запутанным. С другой стороны, если речь идет о двадцати тысячах долларов – в месяц! – этого и стоило ожидать.

– Давайте так, – говорит Джим. – Сперва обсудим детали вместе с Окли, потом ты прочитаешь черновик, который к тому времени набросает Найджел с коллегами, и сможешь решить, куда двигаться дальше.

– Ладно, – говорю я. То, что он сказал, звучит весьма разумно – если не обращать внимания на общее безумие ситуации.

Пейсли, которая сидит рядом со мной, подмигивает и поднимает большие пальцы в знак поддержки. Я неуверенно улыбаюсь в ответ.

Может, если я буду думать о том, зачем я это делаю – ради того, чтобы братья смогли получить образование и чтобы Пейсли могла не бояться, что нам будет нечем платить по счетам… Если сосредоточиться на этом, может, я перестану чувствовать себя так, будто меня сейчас стошнит?

ОНА

Я проголодалась, и желудок сообщает мне об этом уже последние полчаса. Тем не менее никто не предлагает сделать перерыв и перекусить, хотя время близится к полудню, а Окли Форд все еще не появился. Прошло два часа. Джим вместе с юристами куда-то ушел, но все остальные сидят, словно приклеенные к стульям.

– Вот тебе батончик мюсли и кола, – говорит Пейсли и кладет все это на стол передо мной.

– Теперь понятно, почему тебе нравится здесь работать, – говорю я. – Бесплатные обеды такие сытные.

Но поскольку я умираю с голоду, то сразу же засовываю себе в рот половину батончика – и в этот момент дверь распахивается и входит Окли Форд.

Вслед за ним идут двое дюжих парней с руками толщиной со ствол дерева. Один остается у двери, а другой тащится следом за Фордом. Я почти не замечаю Джима и юристов, которые тоже входят и закрывают за собой дверь, – все мое внимание без остатка поглощает Окли.

Он выше, чем я ожидала. В Голливуде обычно все коротышки. Зак Эфрон ростом примерно как я – метр семьдесят. Дэниел Рэдклифф тоже. Ансель Элгорт с ростом метр девяносто пять – настоящий гигант. Так вот, Окли Форд больше похож на Элгорта, только гораздо более мускулистый.

В реальности он еще красивее, чем на фотографиях. И дело даже не в светлых волосах, стоящих торчком спереди и коротких сзади. И не в ярко-зеленых глазах. И даже не в точеном подбородке. Просто его как будто окружает особая аура. Про такое часто рассказывают, но пока сама не увидишь – не поверишь.

Так вот, у него она правда есть.

Все присутствующие на это реагируют. Садятся прямее и оправляют одежду. Я краем глаза замечаю, что даже Пейсли поправляет свою и без того безупречную прическу.

Я же не могу отвести от него взгляда.

Его джинсы с достаточно низкой посадкой позволяют разглядеть марку белья, когда он тянется через столик за бутылкой воды. Мышцы на руках довольно рельефные, и я завороженно смотрю, как движется правый бицепс, когда он откручивает крышку. Это напоминает мне о фотографии на развороте в Vogue пару месяцев назад. Тот фотосет разошелся по всему интернету, потому что там был его снимок в одних трусах, который заставил всех рассуждать, не засунул ли он туда носок.

Я забываю о том, что ела батончик. Что сижу в комнате, полной юристов. Я забываю даже собственное имя.

– Прошу прощения. Пробки, – говорит он и садится в дальнем конце стола. Телохранитель пристраивается у него за плечом.

Я киваю – в Лос-Анджелесе действительно ужасные пробки. Ну конечно, этот прекрасный бог не стал бы заставлять нас, простых смертных, ждать только потому, что был чем-то занят. Ой, у него мокрые волосы? Когда он успел сходить в душ? Или тут просто жарко?

Передо мной Окли Форд, и я действительно слушала на повторе его альбом, когда мне было пятнадцать лет. Ладно, он действительно мне нравился, совсем немножечко, и именно поэтому я была так расстроена, когда он изменил своей девушке. Подставной.

А теперь я сама буду его девушкой.

Подставной.

Мне не очень нравится притворяться, но обычно это у меня хорошо получается. Делать вид.

Пейсли пихает меня в бок.

Что? И тут я понимаю, что дурацкий батончик так и торчит у меня изо рта.

Я быстро окидываю взглядом комнату и понимаю, что все это заметили. Клаудиа явно встревожена. Джим сидит с тоскливым видом. На Окли мне смотреть не хочется, но я все равно смотрю. На его лице отражается что-то среднее между ужасом и удивлением. Он бросает на Джима взгляд, совершенно однозначно говорящий: «Да вы шутите!».

Единственное, что остается, – делать вид, что мне совершенно все равно. Я откусываю кусок батончика и начинаю жевать. Такие фитнес-батончики всегда невкусные, но сейчас он вообще как бумага. Все на меня смотрят, и я начинаю жевать еще медленнее. Затем делаю большой глоток колы и вытираю рот салфеткой, которую чудом откуда-то материализует Пейсли. Мои щеки наверняка того же оттенка, что помада у девушки на рецепции, но я притворяюсь, будто это не имеет никакого значения. Видите, как здорово я умею делать вид, что все совершенно замечательно?

– Так, значит, это она? – Окли неопределенно машет рукой в мою сторону. Я, конечно, слышала его голос на интервью, но вживую он намного лучше. Такой глубокий, хриплый, завораживающий.

Джим колеблется, а затем смотрит на экран телефона. И то, что он там видит, укрепляет его решимость. Он кладет телефон на стол.

– Окли Форд – Вонн Беннетт. Вонн – Окли.

Я было начинаю вставать, протягивая руку, но, наполовину поднявшись, останавливаюсь – Окли откидывается на стуле и закладывает руки за голову.

Ну ладно.

Внезапно вся моя нервозность и беспокойство словно куда-то утекают и им на смену приходит полное спокойствие. Я делаю еще глоток колы. Какая неожиданность – суперзнаменитый Окли Форд оказался полнейшим козлом.

На какое-то мгновение я испугалась, что меня поглотит его магнетическая аура. Что я забуду про УУ, про деньги, Пятницу, бразильскую супермодель и, как муха в паутину, попаду в его силовое поле. Но он смеется надо мной из-за дурацкого батончика, который я начала есть, потому что мы все два часа ждали, пока он соизволит явиться. И у него даже недостает воспитания, чтобы пожать мне руку.

Нет никаких шансов, что такой человек может мне понравиться.

Я украдкой бросаю взгляд на Пейсли и вижу, как она исподтишка улыбается. Похоже, ее одолевают те же мысли.

– Так мы собираемся обсуждать условия? Например, мой график? – холодно спрашиваю я, перекатывая в ладонях банку из-под колы.

– График? – непонимающе хмурится Клаудиа.

– Ну да. Раз уж это теперь моя работа.

Она хихикает:

– Ну, не работа, а скорее…

– Роль? – вклинивается кто-то из ее ассистенток.

– Да. Как роль в романтическом фильме. Вы вдвоем – главные герои.

Я в буквальном смысле чувствую, как меня начинает тошнить.

Окли нетерпеливо рычит:

– Давайте тогда приступим.

Клаудиа быстро описывает предполагаемую историю знакомства, с «Твиттером», рисунками и всем прочим. Когда она умолкает, Окли зевает:

– Конечно. Все что угодно. Ты ведь этим займешься, правда?

– Ну, не я, а Эми, но в целом да. – Клаудиа кивает на сидящую справа женщину с волосами цвета воронова крыла. Эми в знак согласия поднимает телефон.

– Отлично, – он опускает ладони на стол, – значит, мы закончили?

– Нет, не закончили, – рычит Джим с другого конца стола. Они сверлят друг друга яростными взглядами, но какую бы власть ни имел над ним Джим, ее достаточно, чтобы молодой певец сел обратно в кресло. – Давай дослушаем. – Он жестом показывает Клаудии, что она может продолжать.

Она берет свой блокнот.

– Понадобится устроить первое свидание. Мы считаем, что вам не следует вступать в какой-либо физический контакт до третьей, – она смотрит на Джима и на своих ассистенток, – или четвертой встречи. Мы ведь собираемся подавать это как романтическую историю, верно?

Все начинают генерировать идеи относительно того, где и как именно должно произойти первое прикосновение. Кто-то говорит, что он должен поцеловать меня в лоб. Кто-то предлагает просто приобнять за талию. Кто-то – взять за руку.

Я все еще пытаюсь примириться с самой мыслью о том, что мне придется его трогать, как предательница Пейсли спрашивает: