- -
- 100%
- +
Манилов оставался безучастен, его лицо было мертвенно-бледным. Он продолжал стоять с открытым ртом, как будто не веря услышанному. Его глаза были прикованы к Чичикову, и он казался парализованным страхом.
— Мне кажется, вы затрудняетесь? — заметил Чичиков, пытаясь разорвать тишину.
Манилов молчал, его глаза блуждали по комнате, словно он искал выход из этого кошмарного положения. Наконец, он вздохнул и начал говорить:
— Я?.. нет, я не то… — начал Манилов, но тут же замолчал, его лицо стало еще более бледным.
Чичиков подошел ближе, его голос стал мягче:
— Может быть, вы изволили выразиться так для красоты слога? — спросил он, пытаясь помочь Манилову найти слова.
Манилов снова замолчал и начал сосать чубук с такой силой, что тот начал хрипеть, как фагот. Он продолжал это делать, словно надеялся вытянуть из себя ответ на этот непостижимый вопрос.
— Итак, если нет препятствий, то с богом можно бы приступить к совершению купчей крепости, — сказал Чичиков, стараясь быть вежливым и уверенным.
Манилов не ответил. Он продолжал сосать чубук, его глаза были пустыми и безучастными. Наконец, он выпустил последнюю струю дыма через носовые ноздри и сказал:
— Как, на мертвые души купчую? — спросил Манилов, словно только что проснувшись от долгого сна.
Чичиков улыбнулся и ответил:
— А, нет! Мы напишем, что они живы, так, как стоит действительно в ревизской сказке. Я привык ни в чем не отступать от гражданских законов, хотя за это и потерпел на службе, но уж извините: обязанность для меня дело священное, закон — я немею пред законом.
Последние слова понравились Манилову, но он все еще не мог понять смысл происходящего. Он чувствовал себя парализованным и не знал, что делать дальше. Вместо ответа он снова начал сосать чубук так сильно, что тот хрипел все громче.
— Может быть, вы имеете какие-нибудь сомнения? — спросил Чичиков, пытаясь разорвать тишину и помочь Манилову найти выход из этого кошмара.
— О! помилуйте, ничуть. Я не говорю, чтобы имел какое-нибудь критическое предубеждение о вас. Но позвольте доложить: не будет ли это предприятие или, скажем прямо, сделка, несоответствующей гражданским постановлениям и дальнейшим видам России?
Здесь Манилов, сделав несколько движений головой, посмотрел на Чичикова очень значительно. На его лице отразилось глубокое выражение, такое, что можно было подумать: такого не бывает даже у слишком умных министров в самые сложные моменты.
Но Чичиков просто сказал, что подобное предприятие никак не будет несоответствующим гражданским постановлениям и дальнейшим видам России. А через минуту добавил, что казна даже получит выгоду: законные пошлины.
— Так вы полагаете?
— Я полагаю, что это будет хорошо.
— А если хорошо, это другое дело: я против этого ничего, — сказал Манилов и совершенно успокоился.
— Теперь остается условиться в цене.
— Как в цене? — сказал опять Манилов и остановился. — Неужели вы полагаете, что я стану брать деньги за души, которые в некотором роде окончили свое существование? Если уж вам пришло такое фантастическое желание, то с своей стороны я передаю их вам безынтересно и купчую беру на себя.
Великий упрек был бы историку предлагаемых событий, если бы он упустил сказать, что удовольствие одолело гостя после таких слов, произнесенных Маниловым. Как он ни был степенен и рассудителен, но тут чуть не произвел даже скачок по образцу козла — это известно только в самых сильных порывах радости. Он повернулся так сильно в креслах, что лопнула шерстяная материя подушки; сам Манилов посмотрел на него в некотором недоумении.
Побужденный признательностью, он наговорил столько благодарностей, что тот смешался, весь покраснел, производил головою отрицательный жест и наконец уже выразился, что это сущее ничего. Что он, точно, хотел бы доказать чем-нибудь сердечное влечение, магнетизм души, а умершие души в некотором роде совершенная дрянь.
— Очень не дрянь, — сказал Чичиков, пожав ему руку. Здесь был испущен очень глубокий вздох. Казалось, он был настроен к сердечным излияниям; не без чувства и выражения произнес он наконец следующие слова: — Если б вы знали, какую услугу оказали сей, по-видимому, дрянью человеку без племени и роду! Да и действительно, чего не потерпел я? Как барка среди свирепых волн… Каких гонений, каких преследований не испытал, какого горя не вкусил, а за что? За то, что соблюдал правду, что был чист на своей совести, что подавал руку и вдовице беспомощной, и сироте-горемыке!.. — Тут даже он отер платком выкатившуюся слезу.
2139. Манилов был совершенно растроган. Оба приятеля долго жали друг другу руку, молча глядя в глаза, где уже стояли слезы. Манилов никак не хотел отпускать руки нашего героя и продолжал сжимать её так крепко, что тот уже не знал, как избавиться от его внимания. Наконец, выдернув её потихоньку, он сказал, что пора быстрее завершить сделку и хорошо бы, если бы он сам мог посетить город. Затем взял шляпу и стал прощаться.
— Как? Вы уже собираетесь уезжать? — спросил Манилов, вдруг очнувшись и почти испугавшись.
В этот момент вошла Лизанька.
— Лизанька, — сказал Манилов с жалостливым видом, — Павел Иванович оставляет нас!
— Потому что мы надоели Павлу Ивановичу, — ответила Манилова.
— Сударыня! Здесь, — сказал Чичиков, — здесь, вот где, — тут он постучал себя по груди, — да, здесь пребудет приятность времени, проведенного с вами! И поверьте, не было бы для меня большего блаженства, как жить с вами если не в одном доме, то по крайней мере в самом ближайшем соседстве.
— А знаете, Павел Иванович, — сказал Манилов, которому очень понравилась такая мысль, — как было бы в самом деле хорошо, если бы жить этак вместе, под одной крышей или под тенью какого-нибудь вяза пофилософствовать о чем-нибудь, углубиться!
— О! Это была бы райская жизнь! — сказал Чичиков, вздохнув. — Прощайте, сударыня! — продолжал он, подходя к ручке Маниловой. — Прощайте, почтеннейший друг! Не забудьте просьбы!
— О, будьте уверены! — ответил Манилов. — Я с вами расстаюсь не больше как на два дня.
Все вышли в столовую.
— Прощайте, миленькие малютки! — сказал Чичиков, увидев Алкида и Фемистоклюса, которые занимались каким-то деревянным гусаром, у которого уже не было ни руки, ни носа. — Прощайте, мои крошки. Вы извините меня, что я не привез вам гостинца, потому что признаюсь, даже не знал, живете ли вы на свете, но теперь, как приеду, непременно привезу. Тебе привезу саблю; хочешь саблю?
— Хочу, — ответил Фемистокlus.
— А тебе барабан; не правда ли, тебе барабан? — продолжал он, наклонившись к Алкиду.
— Парапан, — ответил шепотом и потупив голову Алкид.
— Хорошо, а тебе привезу барабан. Такой славный барабан, этак все будет: туррр… ру… тра-та-та, та-та-та… Прощай, душенька! прощай! — Тут поцеловал он его в голову и обратился к Манилову и его супруге с небольшим смехом, с каким обыкновенно обращаются к родителям, давая им знать о невинности желаний их детей.
— Право, останьтесь, Павел Иванович! — сказал Манилов, когда уже все вышли на крыльцо. — Посмотрите, какие тучи.
— Это маленькие тучки, — ответил Чичиков.
— Да знаете ли вы дорогу к Собакевичу?
— Об этом хочу спросить вас.
— Позвольте, я сейчас расскажу вашему кучеру.
Тут Манилов с такой же любезностью рассказал дело кучеру и сказал ему даже один раз «вы».
Кучер, услышав, что нужно пропустить два поворота и повернуть на третий, сказал: «Потрафим, ваше благородие», — и Чичиков уехал, сопровождаемый долгими поклонами и маханием платка приподнявшихся на цыпочках хозяев.
Манилов долго стоял на крыльце, провожая взглядом удаляющуюся бричку. Когда она полностью скрылась из виду, он все еще стоял, куря трубку. Наконец вошел в комнату и сел на стул, предавшись размышлениям. Душевно радовался, что доставил гостю небольшое удовольствие.
Мышцы его лица расслабились, мысли перенеслись к другим предметам. Он думал о благополучии дружеской жизни: как хорошо было бы жить с другом на берегу какой-нибудь реки. Внезапно в голове возник мост, огромный дом с высоким бельведером, откуда можно было видеть даже Москву. Там они могли пить вечерний чай на открытом воздухе и обсуждать приятные темы.
Затем мысли перенеслись к их приезду в какое-то общество на хороших каретах, где их обворожали все приятности обращения. И даже государь, узнав о такой дружбе, пожаловал их генералами. Но что дальше? Все это казалось таким неясным и далеким.
Странная просьба Чичикова прервала его мечтания. Мысль об этом вопросе как-то особенно не вязалась в голове: как ни переворачивал он ее, никак не мог разобраться. Сидел и курил трубку до самого ужина.
Глава третья
Чичиков с довольной улыбкой сидел в своей новенькой электромобиле, катившейся по столице на закате. Из предыдущей главы уже ясно, что его основная страсть и интерес заключались в каких-то сложных финансовых расчетах и сделках. Поэтому не удивительно, что он полностью погрузился в эти мысли, телом и душой. Предположения, сметы и различные соображения блуждали по его лицу, и видно было, что они приносили ему огромное удовольствие: каждую минуту на его лице появлялась довольная улыбка. Занимаясь этими мыслями, он не обращал внимания на то, как его кучер, довольный встречей с дворянами Манилова, делал весьма полезные замечания своему чубарому пристяжному коню, запряженному справа. Этот чубарый конь был очень хитрый и показывал только для виду, будто бы везет, тогда как коренной гнедой каурый конь, называемый Заседателем (потому что был приобретен от какого-то заседателя), трудился с полной силой. В глазах его было заметно, как ему нравится эта работа.
«Хитри, хитри! Вот я тебя перехитрю! — говорил Селифан, поднимаясь на стременах и хлыснув кнутом ленивца. — Ты знай свое дело, панталонник ты немецкий! Гнедой — почтенный конь, он сполняет свой долг, я ему с охотою дам лишнюю меру, потому что он почтенный конь, и Заседатель тоже хороший конь… Ну, ну! Что потряхиваешь ушами? Ты, дурак, слушай, коли говорят! Я тебя, невежа, не стану дурному учить. Ишь куда ползет!» Здесь он опять хлыснул его кнутом и примолвил: «У, варвар! Бонапарт ты проклятый!» Потом прикрикнул на всех: «Эй вы, любезные!» — и стегнул по всем по трем уже не в виде наказания, а чтобы показать, что был ими доволен. Доставив такое удовольствие, он опять обратил речь к чубарому: «Ты думаешь, что скроешь свое поведение? Нет, ты живи по правде, когда хочешь, чтобы тебе оказывали почтение. Вот у помещика, что мы были, хорошие люди. Я с удовольствием поговорю, коли хороший человек; с человеком хорошим мы всегда свои други, тонкие приятели; выпить ли чаю, или закусить — с охотою, коли хороший человек. Хорошему человеку всякой отдаст почтение. Вот барина нашего всякой уважает, потому что он, слышь ты, сполнял службу государскую, он сколеской советник…»
Глава 24/273
Селифан утонул в своих мыслях, забыв о реальности вокруг. Если бы Чичиков прислушался к его размышлениям, узнал бы много интересного и личного для себя. Но его мысли были полностью поглощены текущей ситуацией. Только мощный удар грома заставил его очнуться и взглянуть вокруг. Небо было заволочено тучами, а пыльная почтовая дорога превратилась в грязное месиво от внезапного дождя.
Второй громовой удар был еще громче и ближе. Дождь хлынул как из ведра: сначала он бил кузов кибитки сбоку, потом переключился на другую сторону, а затем стал барабанить прямо на верхнюю часть кузова. Брызги начали долетать ему в лицо.
Это заставило Чичиковского задернуть кожаными занавесками с двумя круглыми окошечками, предназначенными для наблюдения за дорогой. Он приказал Селифану ехать быстрее. Селифан, прерванный в середине речи, понял, что действительно нужно торопиться. Он вытащил из-под козла какую-то дрянь из серого сукна и надел ее на рукава. Затем взял вожжи и прикрикнул на тройку лошадей, которые только что переступили ногами, чувствуя приятное расслабление от поучительных слов Селифана.
Но Селифан никак не мог припомнить, сколько поворотов проехали. Сообразив и припомнив несколько дорогу, он догадался, что много поворотов пропустил мимо. Русский человек в решительные моменты всегда находит себе занятие: Селифан повернул направо на первую перекрестную дорогу и крикнул:
— Эй вы, други почтенные!
И пустился вскачь, мало думая о том, куда приведет взятая дорога.
Дождь продолжал лить с такой силой, что пыль на дороге быстро превратилась в грязь. Лошадям становилось все тяжелее тащить бричку. Чичиков уже начинал сильно беспокоиться, не видя деревни Собакевича. По расчету, давно пора было приехать.
— Селифан! — сказал он наконец, высунувшись из кибитки.
— Что, барин? — отвечал Селифан.
— Погляди-ка, не видно ли деревни?
— Нет, барин, нигде не видно! — После чего Селифан, помахивая кнутом, затянул песню, которая больше походила на длинную речь. Туда все вошло: ободрительные и побудительные крики, которыми потчевают лошадей по всей России от одного конца до другого; прилагательные всех родов без дальнейшего разбора, как что первое попалось на язык. Таким образом, он начал называть их наконец секретарями.
Между тем Чичиков стал замечать, что бричка качается во все стороны и дает сильные толчки; это дало ему почувствовать, что они свернули с дороги и, вероятно, тащились по взрыхленному полю. Селифан, казалось, сам смекнул об этом, но не говорил ни слова.
— Что, мошенник, по какой дороге ты едешь? — сказал Чичиков.
— Да что ж, братан, делать, время такое; кнута не видно, такая потьма! — сказал Соколов, отчего карета покачнулась так, что Чичикову пришлось держаться обеими руками. Тут он заметил, что Селифан подгулял.
— Держи, держи, опрокинешь! — кричал Соколов.
— Нет, братан, как можно, чтоб я опрокинул? — говорил Селифан. — Это нехорошо опрокинуть, я сам знаю; уж никак не опрокину. — Затем он начал слегка поворачивать карету, поворачивал и наконец выворотил ее совершенно набок. Чичиков и руками и ногами шлепнулся в грязь. Селифан остановил лошадей, хотя они сами бы остановились — были сильно изнурены. Такой непредвиденный случай совершенно изумил его. Слезши с козел, он стал перед каретой, подперся в бока обеими руками, а Чичиков барахтался в грязи, силясь вылезти.
«Вишь ты, и перекинулась!» — сказал Селифан после некоторого размышления.
— Ты пьян как сапожник! — сказал Чичиков.
— Нет, братан, как можно, чтобы я был пьян? Я знаю, что это нехорошее дело быть пьяным. Поговорил с приятелем, потому что с хорошим человеком можно поговорить; и закусили вместе. Закуска не обидное дело.
— А что я тебе сказал последний раз, когда ты напился? — забыл?
— Нет, ваше благородие, как можно, чтобы я позабыл? Я уже дело свое знаю. Я знаю, что нехорошо быть пьянным. Поговорил с приятелем, потому что...
— Вот я тебя как высеку, так ты у меня будешь знать, как говорить с хорошим человеком!
— Как милости вашей будет угодно, — отвечал Селифан на все согласный, — коли высечь, то и высечь; я ничуть не прочь от того. Почему ж не посечь, коли за дело, на то воля господская. Оно нужно посечь, потому что мужик балуется, порядок нужно наблюдать. Коли за дело, то и посеки; почему ж не посечь?
На такое рассуждение Чичиков совершенно не нашелся, что отвечать. Но в это время издали послышался собачий лай. Обрадованный Чичиков дал приказание погонять лошадей. Русский возница имеет доброе чутье вместо глаз; от этого случается, что он, зажмуря глаза, качает иногда во весь дух и всегда куда-нибудь да приезжает. Селифан, не видя ни зги, направил лошадей прямо на деревню, остановился только тогда, когда каретка ударилась оглоблями в забор и уже некуда было ехать. Чичиков только заметил сквозь густое покрывало лившего дождя что-то похожее на крышу. Он послал Селифана отыскивать ворота, что, без сомнения, продолжалось бы долго, если бы не было вместо швейцаров лихих собак, которые доложили о нем так звонко, что он поднес пальцы к ушам своим. Свет мелькнул в одном окне и досяг туманной струею до забора, указывая нашим дорожным ворота. Селифан принялся стучать, и скоро отворив калитку, высунулась какая-то фигура, покрытая армяком, и Чичиков со слугою услышали хриплый бабий голос:
— Кто стучит? чего расходились?
— Приезжие, матушка, пусть переночуют у нас.
— Вишь ты, какой востроногий, — сказала старуха, — приехал в какое время! Здесь тебе не постоялый двор: хозяйка живет.
— Что ж делать, матушка? Вишь, с дороги сбились. Не ночевать же в такое время в степи.
— Да, время темное, нехорошее время, — добавил Селифан.
— Молчи, дурак, — сказал Чичиков.
— Да кто вы такой? — спросила старуха.
— Дворянин, матушка.
Слово «дворянин» заставило старуху как будто несколько подумать.
— Погодите, я скажу хозяйке, — произнесла она и через минуты уже возвращалась с фонарем в руке.
Глава 27/305
Ворота открылись. Мелькнула искра в другом окне. Бричка, въехав на двор, остановилась перед небольшим домиком, который за темнотой было сложно разглядеть. Только одна половина его была освещена светом из окон; видна была еще лужа перед домом, на которую прямо попадал тот же свет. Дождь стучал по деревянной крыше и журчащими ручьями стекал в подставленную бочку. Между тем собаки заливались всеми возможными голосами: один, забросив голову вверх, выводил протяжно и с таким старанием, как будто за это получал бог знает какие деньги; другой отхватывал наскоро, как пономарь; промеж них звенел, как почтовый звонок, неугомонный дискант, вероятно молодого щенка, и все это, наконец, завершал бас, может быть, старик, наделенный дюжею собачьей натурой, потому что хрипел, как певческий контрабас на концерте в полном разливе: тенора поднимались на цыпочки от сильного желания вывести высокую ноту, и все, что ни есть, порывалось кверху, закидывая голову, а он один, засунув небритый подбородок в галстук, присев и опустившись почти до земли, пропускал свою ноту, от которой трясутся и дребезжат стекла. Уже по одному собачьему лаю, составленному из таких музыкантов, можно было предположить, что деревня была порядочная; но промокший и озябший герой ни о чем не думал, как только о постели. Не успела бричка совсем остановиться, как он уже соскочил на крыльцо, пошатнулся и чуть не упал. На крыльцо вышла опять какая-то женщина, помоложе прежней, но очень на нее похожая. Она провела его в комнату.
Чичиков бросил два быстрых взгляда: комната была обвешана старенькими полосатыми обоями; картины с какими-то птицами; между окон старинные маленькие зеркала с темными рамками в виде свернувшихся листьев; за каждым зеркалом заложены были или письмо, или старая колода карт, или чулок; стенные часы с нарисованными цветами на циферблате… Ничего более заметить было невозможно. Он чувствовал, что глаза его липнут, как будто их кто-нибудь вымазал медом. Минуту спустя вошла хозяйка женщины пожилых лет, в каком-то спальном чепце, надетом наскоро, с фланелью на шее, одна из тех матушек, небольших помещиц, которые плачутся на неурожаи, убытки и держат голову несколько набок, а между тем набирают понемногу деньжонок в пестрядевые мешочки, размещенные по ящикам комода. В один мешочек отбирают всё целковики, в другой полтиннички, в третий четвертачки, хотя с виду и кажется, будто бы в комоде ничего нет, кроме белья, да ночных кофточек, да нитяных моточков, да распоротого салопа, имеющего потом обратиться в платье, если старое как-нибудь прогорит во время печения праздничных лепешек со всякими пряженцами или поизотрется само собою. Но не сгорит платье и не изотрется само собою: бережлива старушка, и салопу суждено пролежать долго в распоротом виде, а потом достаться по духовному завещанию племяннице внучатной сестры вместе со всяким другим хламом.
Чичиков извинился, что побеспокоил неожиданным приездом.
— Ничего, ничего, — сказала хозяйка. — В какое это время вас бог принес! Сумятица и вьюга такая… С дороги бы следовало поесть чего-нибудь, да пора-то ночная, приготовить нельзя.
Слова хозяйки были прерваны странным шипением, так что гость был испуган; шум походил на то, как будто вся комната наполнилась змеями; но, взглянув вверх, он успокоился, ибо смекнул, что стенным часам пришла охота бить. За шипеньем тотчас же последовало хрипенье, и наконец, понатужась всеми силами, они пробили два часа таким звуком, как будто кто колотил палкой по разбитому горшку, после чего маятник пошел опять покойно щелкать направо и налево.
Чичиков поблагодарил хозяйку, сказав, что ему не нужно ничего, чтобы она не беспокоилась ни о чем. Что, кроме постели, он ничего не требует, и полюбопытствовал только знать, в какие места заехал он и далеко ли отсюда пути к помещику Собакевичу. На что старуха сказала, что и не слыхивала такого имени и что такого помещика вовсе нет.
— По крайней мере знаете Манилова? — сказал Чичиков.
— А кто таков Манилов?
— Помещик, матушка.
— Нет, не слыхивала, нет такого помещика.
— Какие же есть?
— Бобров, Свиньин, Канапатьев, Харпакин, Трепакин, Плешаков.
— Богатые люди или нет?
— Нет, отец, богатых слишком нет. У кого двадцать душ, у кого тридцать, а таких, чтоб по сотне, таких нет.
Чичиков заметил, что он заехал в порядочную глушь.
— Далеко ли по крайней мере до города?
— А верст шестьдесят будет. Как жаль мне, что нечего вам покушать! Не хотите ли, батюшка, выпить чаю?
— Благодарю, матушка. Ничего не нужно, кроме постели.
— Правда, с такой дороги и очень нужно отдохнуть. Вот здесь и расположитесь, батюшка, на этом диване. Эй, Фетинья, принеси перину, подушки и простыню. Какое-то время послал бог: гром такой — у меня всю ночь горела свеча перед образом. Эх, отец мой, да у тебя-то, как у борова, вся спина и бок в грязи! Где так изволил засалиться?
— Еще славу богу, что только засалился, нужно благодарить, что не отломал совсем боков.
— Святители, какие страсти! Да не нужно ли чем потереть спину?
— Спасибо, спасибо. Не беспокойтесь, а прикажите только вашей девке повысушить и вычистить мое платье.
— Слышишь, Фетинья! — сказала хозяйка, обратясь к женщине, выходившей на крыльцо со свечой, которая успела уже притащить перину и, взбив ее с обоих боков руками, напустила целый потоп перьев по всей комнате. — Ты возьми ихний-то кафтан вместе с исподним и прежде просуши перед огнем, как делывали покойнику барину, а после перетри и выколоти хорошенько.
— Слушаю, сударыня! — говорила Фетинья, постилая сверх перины простыню и кладя подушки.
— Ну, вот тебе постель готова, — сказала хозяйка. — Прощай, батюшка, желаю покойной ночи. Да не нужно ли еще чего? Может, ты привык, отец мой, чтобы кто-нибудь почесал на ночь пятки? Покойник мой без этого никак не засыпал.
3050. Но гость отказался даже от почесывания пяток. Хозяйка вышла из комнаты, и он тотчас поспешил раздеться, передав Фетинье всю снятую с себя одежду — как верхнюю, так и нижнюю. Фетинья пожелала ему также спокойной ночи и утащила эти мокрые вещи. Оставшись один, он не без удовольствия взглянул на свою постель, которая была почти до потолка. Фетинья, как видно, была мастерица в этом деле. Когда он подставил стул и взобрался на кровать, она опустилась под ним почти до самого пола, и перья, вытесненные им из подушки, разлетелись во все углы комнаты. Погасив свечу, он накрылся ситцевым одеялом и, свернувшись под ним кренделем, заснул в ту же минуту. Проснулся он уже довольно поздним утром. Солнце блистало ему прямо в глаза через окно, а мухи, которые вчера спали спокойно на стенах и на потолке, теперь все обратились к нему: одна села ему на губу, другая на ухо, третья норовила как бы усесться на самый глаз. Ту же, которая имела неосторожность подсесть близко к носовой ноздре, он потянул впросонках в самый нос, что заставило его крепко чихнуть — обстоятельство, которое стало причиной его пробуждения. Окинув взглядом комнату, он теперь заметил, что на картинах не все были птицами: между ними висел портрет Кутузова и какой-то старик с красными обшлагами на мундире, как нашивали при Павле Петровиче. Часы опять испустили шипение и пробили десять; в дверь выглянуло женское лицо и в ту же минуту спряталось, ибо Чичиков, желая получше заснуть, скинул с себя совершенно все. Выглянувшее лицо показалось ему как будто несколько знакомым. Он стал припоминать себе: кто бы это был, и наконец вспомнил, что это была хозяйка. Он надел рубаху; платье, уже высушенное и вычищенное, лежало возле него. Одевшись, подошел он к зеркалу и чихнул опять так громко, что подошедший в это время к окну индейский петух — окно было очень близко от земли — заболтал ему что-то вдруг и весьма скоро на своем странном языке, вероятно «желаю здравствовать». На это Чичиков сказал ему дурака. Подошедши к окну, он начал рассматривать бывшие перед ним виды: окно глядело едва ли не в курятник; по крайней мере, находившийся перед ним узенький дворик был наполнен птицами и всякой домашней тварью. Индейкам и курам было несчетное множество; промеж них расхаживал петух мерными шагами, потряхивая гребнем и поворачивая голову набок, как будто к чему-то прислушиваясь. Свинья с семейством очутилась тут же; тут же, разгребая кучу сора, она съела мимоходом цыпленка и, не замечая этого, продолжала уписывать арбузные корки своим порядком. Этот небольшой дворик или курятник переграждал дощатый забор, за которым тянулись пространственные огороды с капустой, луком, картофелем, светлой и прочим хозяйственным овощем. По огороду были разбросаны кое-где яблони и другие фруктовые деревья, накрытые сетями для защиты от сорок и воробьев, из которых последние переносились с одного места на другое целыми косвенными тучами. Для этой же самой причины водружено было несколько чучел на длинных шестах, с растопыренными руками; на одном из них надет был чепец хозяйки. За огородами следовали крестьянские избы, которые хотя были выстроены врассыпную и не заключены в правильные улицы, но показывали довольство обитателей: изветшавший тес на крышах был заменен новым; ворота нигде не покосились. В обращенных к нему крестьянских крытых сараях заметил он где стоявшую запасную почти новую телегу, а где и две. «Да у ней деревушка не маленька», — сказал он и положил тут же разговориться и познакомиться с хозяйкой покороче. Он заглянул в щелочку двери, из которой она было высунула голову, и, увидев ее, сидящую за чайным столиком, вошел к ней с веселым и ласковым видом.