Французский дворянин

Глава XII

Попался!

Едва я вышел из дверей, как наткнулся на Ажана. В другое время я потребовал бы у него объяснения, как он смел покинуть свой пост. Но в данную минуту я был вне себя и при виде него не способен был думать ни о чем, кроме того, что это как раз человек, который мне нужен. Я протянул ему ключ и просил его немедленно выпустить мадемуазель де ля Вир и увести ее отсюда.

– Не давайте ей оставаться здесь ни минуты! Отведите ее на то место, где мы встретили дровосеков. Вам нечего бояться сопротивления с ее стороны.

– А Брюль? – спросил Ажан машинально, взяв у меня ключ.

– Об нем уже больше нечего говорить, – ответил я, понизив голос – С ним покончено: у него чума!

– Но что же сталось с госпожой Брюль?

– Она при нем.

Этот простой ответ так подействовал на него, что он вздрогнул и едва не схватил меня за рукав.

– При нем? – повторил он едва слышно. – Как же так?

– Да где же ей, по-вашему, быть? – спросил я, позабыв, что в первую минуту, увидев обоих супругов Брюль вместе, я и сам был тронут и поражен не менее Ажана. – Кому же и быть при нем, как не ей? Ведь он ее муж.

Он с минуту молча глядел на меня, затем повернулся и начал медленно взбираться по лестнице.

Я глядел ему вслед, стараясь уяснить себе его волнение. Неужели его привлекала не мадемуазель, а сама госпожа Брюль?.. А если так, то нетрудно было догадаться и о том, к каким выводам мог он придти, услышав, что мадам ночью была у меня в комнате. Ночью у меня в комнате!.. Ну да: с той минуты и произошла в нем та разительная перемена. Тогда-то из веселого юноши он превратился в грубого, угрюмого детину, с которым сладить было так же трудно, как с необъезженным жеребцом. Теперь я понял также, почему он отшатнулся от меня и отношения между нами сделались так натянуты. Мне стало смешно при мысли, до какой степени он мог обмануться насчет своего чувства и как он едва не ввел и меня в заблуждение. Но мои размышления внезапно были прерваны криком и шумом снаружи, точно призывавшим к тревоге; затем они быстро перешли в общий дикий, яростный гул. Мне показалось, что я различил голос Мэньяна; я быстро побежал по лестнице, стараясь отыскать какую-нибудь щель, чтобы наблюдать за происходившим. Но ничего подобного не нашлось, а беспокойство мое достигло крайней степени: я выбежал на двор. К великому моему удивлению, и тут не было никого – ни моих, ни врагов: царило молчание, точно на покинутом поле битвы. Я перебежал через двор и бросился к внешней башне, но у ворот не было никого. Только выскочив из ворот и добежав до вершины холма, куда мы взобрались с таким трудом, я мог разобрать, в чем дело.

Внизу, подо мной, целая толпа людей, давя и перегоняя друг друга, бежала сломя голову, к подножию холма, к лошадям. Одни испускали неистовые крики, другие бежали молча, вытягивая руки, между тем как ножны били их по бедрам. Спутанные лошади стояли табуном у опушки леса и по необъяснимой небрежности были оставлены без присмотра. Впереди всех бежал Френуа; около него вплотную толпились его люди; немного поодаль бежал Мэньян, размахивая мечом и испуская, при каждом взмахе, неистовые угрозы. Я понял все. Очевидно, Френуа и его спутники, испуганные всеобщей оторопью, а также грозившей им опасностью лишиться своих лошадей, воспользовавшись моим отсутствием, удрали от Мэньяна. Мне ничего не оставалось делать, как только спокойно выжидать, чем все это кончится. Ждать мне пришлось недолго. Угрозы Мэньяна возымели, наконец, действие на беглецов. Ничего не действует на людей более печальным образом, чем бегство. Солдаты, которые только что непоколебимо выдерживали целый ряд неприятельских залпов, побегут, как бараны, и дадут перерезать себя, если хотя бы часть из них покажет тыл. Так было и теперь. Люди Френуа были, вообще-то, народ крепкий, здоровый, даже мужественный; но раз обратившись в бегство, они уже не могли найти в себе достаточно сил, чтобы остановиться и вступить в бой. Со страха им казалось, что Мэньян совсем близко от них, а лошади далеко, тогда как на деле было как раз наоборот. Мало-помалу все рассыпались и словно зайцы улепетывали в лес. Только один Френуа, бежавший впереди всех, успел добраться до лошадей и, перерезав путы у ближайшей к нему, вскочил ей на спину. Затем он попытался спугнуть остальных коней, чтобы те сами разорвали свои путы; но это ему не удалось. Видя, что Мэньян, пылая ненавистью, направляется прямо к нему, он пустил лошадь во весь опор и скрылся в чаще леса. Вполне довольный таким исходом, так как наша беспечность могла бы обойтись нам очень дорого, я уже собирался оставить свой наблюдательный пост, как вдруг увидел, что Мэньян вскочил на лошадь и приготовился гнаться за Френуа. Я решил наблюдать за борьбой до конца: с моего места благодаря его возвышенному положению смотреть было очень удобно.

Оба противника были грузны. Вначале Мэньян не имел никакого перевеса: расстояние между обоими оставалось то же. Но когда они проскакали сотни две ярдов, Френуа не посчастливилось: лошадь его попала на мягкую почву. Это дало Мэньяну, успевшему обойти это место, некоторый перевес: гонка приняла захватывающий интерес. Мэньян, ехавший на Сиде, медленно, но все нагонял противника: мало-помалу расстояние между ними уменьшилось до 15, до 10 шагов. Френуа, видя, что опасность приближается, усиленно погонял лошадь и беспрестанно оглядывался назад. У него не было хлыста: я видел, как он колол бок лошади концом своего меча. Несчастное животное, собрав последние силы, ринулось вперед: несколько минут казалось, что ему удастся ускакать. Он повторил свою уловку, но на этот раз с иным концом. Его конь вдруг упал на колени, сделал последнее усилие подняться и грохнулся уже всем туловищем. В самом падении его было что-то, напомнившее мне приключение со мной по дороге в Шизэ. Я повнимательнее вгляделся в лошадь, которой наконец удалось встать на ноги, и узнал Матфеева Гнедка – коня с норовом.

Прикрыв глаза рукой, я с возрастающим любопытством следил за этой картиной. Вижу, Мэньян, который уже соскочил с лошади, наклонился и точно рассматривал что-то на земле; затем он снова выпрямился во весь рост. Но Френуа уже больше не поднялся. Мне не трудно было догадаться, что с ним произошло. Не без содрогания вспоминаю я, как он при помощи той же самой лошади хотел подвести меня и как безжалостно он покинул ее хозяина, Матфея. И вот благодаря столь удивительному стечению обстоятельств (люди называют это случайностью) Провидение привело его сюда и внушило ему выбрать себе именно эту самую лошадь из дюжины!

Мои предположения сбылись: Френуа сломал себе спину. Он был уже мертв, когда Мэньян сообщил об этом одному из моих солдат, тот – другому, пока наконец это известие не дошло до меня. Печальная новость вызвала во мне тяжелые, но вместе с тем и приятные воспоминания. Я вспомнил о Сен-Жане, о Шизэ, о домике на улице д'Арси… Размышления мои были прерваны послышавшимися сзади голосами. Я обернулся: передо мной стояли мадемуазель и Ажан. Рука девушки все еще была на перевязи. Платье, которое она не меняла со дня отъезда из Блуа, было изорвано и загрязнено. Волосы спутались и висели беспорядочными прядями. Кроме того, она немного хромала. Усталость и страх согнали румянец с ее щек: вообще вид ее был столь жалкий и несчастный, что я испугался и подумал, уж не схватила ли и она чуму. Но как только она заметила меня, щеки, даже лоб и шея ее побагровели румянцем. С минуту она молча смотрела на меня, затем, когда я поклонился ей, порывисто рванулась вперед: если бы я не отступил назад, она схватила бы меня за руки. Сердце мое переполнилось счастьем. Как ребенок, готов я был прыгать от радости, внушенной мне этим румянцем. Я позабыл всю свою ревность к Ажану и думал только, что не следует тревожить ее известиями о Брюлях.

– Мадемуазель! – сказал я серьезно, кланяясь, но в то же время отступая назад. – От всего сердца благодарю Господа Бога за ваше спасение. Один из ваших врагов лежит здесь в беспомощном состоянии, другой уже мертв.

– Я должна думать не о своих врагах, – быстро отвечала мадемуазель, – но о Боге, о котором вы сами, и вполне справедливо, напомнили мне, а затем – о моих друзьях.

– Прекрасно! – заметил я также живо. – Тем не менее прошу, отложите изъявление благодарности друзьям до другого раза; а теперь идите поскорей, отправляйтесь с Ажаном в лес. Он сделает все, чтобы предоставить вам возможные удобства.

– А вы сами, сударь? – спросила она с обворожительным смущением.

– Я пока должен остаться здесь.

– Зачем? – она слегка нахмурила брови.

Я не знал, как ответить ей, и в замешательстве начал фразу очень неудачно.

– Кто-нибудь должен остаться с мадам, – буркнул я.

– С ней?! Разве она нуждается в помощи? В таком случае, я останусь с ней.

– Боже сохрани!

Не знаю, как поняла она мои слова, но только лицо ее вдруг утратило ласковое выражение и стало строгим. Она сделала несколько шагов по направлению ко мне; но я, помня о заразе, которую, так сказать, носил с собой, быстро попятился.

– Не подходите ко мне, мадемуазель! – пробормотал я. – Прошу вас, не подходите!

Она взглянула на меня с недоумением и досадой, затем отошла в сторону и насмешливо кивнула мне головой.

– Хорошо, сударь! – гордо воскликнула она. – Пусть будет по-вашему. Месье Ажан, если вы не боитесь меня, может быть, согласитесь проводить меня вниз?

Я молча стоял и глядел, как они спустились с холма, утешая себя мыслью, что не сегодня – завтра, во всяком случае не более, как через несколько дней, все наладится. Смотря ей вслед, я заметил, что по мере того, как расстояние между нами увеличивалось, она замедляла шаг. Я продолжал утешать себя радужными мечтаниями: «Вот пройдет несколько дней, быть может, даже всего несколько часов – и все пойдет хорошо!» Солнце, сиявшее на западе во всем блеске, казалось мне теперь лишь слабым отражением того лучезарного света, который на несколько мгновений озарил мою душу, давно уже привыкшую к мрачным картинам и к холоду пренебрежения.

Прибытие Мэньяна положило конец моим приятным размышлениям. Конюший, задыхаясь от восхождения на холм, подошел ко мне и со смущенным видом доложил, что лошади были все налицо, но не хватало четырех наших людей, улизнувших, вероятно, вместе с беглецами. То были два лакея Ажана и двое слуг, которых нам дал Рамбулье. Так, кроме Симона Флейкса, остались только те трое людей, которых Мэньян взял с собой из Рони. Но счастливый оборот, который приняли теперь наши дела, позволял нам не обращать внимания на это обстоятельство. Я сообщил Мэньяну (он побледнел), что у Брюля чума и он, по всей вероятности, скоро умрет. Затем я приказал ему устроиться для ночлега в лесу, у подножия холма, распорядиться, чтобы для девушки достали чего-нибудь поесть из того дома, где мы ночевали накануне, и вообще позаботиться о возможных удобствах для нее.

Он слушал меня с изумлением, и, когда я кончил, тревожно спросил, что же я сам намерен делать.

– Кто-нибудь должен оставаться с госпожой Брюль. Я уже был у ее постели, чтобы достать ключ от комнаты: для меня теперь нет никакой опасности. Будьте только добры, останьтесь здесь где-нибудь поблизости, чтобы, в случае необходимости, вы могли снабдить нас съестными припасами.

Он молча поглядел на меня с волнением и страхом, что немало тронуло меня.

– Но, черт побери, месье де Марсак! – произнес он наконец. – Ведь вы сами подхватите чуму и помрете.

– На все воля Божия! – ответил я, надо сознаться, мрачно: так бледность человека, которого я привык видеть столь бесстрашным, подействовала на меня. – Если на то будет Господня воля, я останусь живым… Во всяком случае, друг мой, я у вас в долгу. У Флейкса есть чернила и бумага. Прикажите ему принести их сюда и оставить на этом камне; я напишу, что Мэньян, конюший барона де Рони, служил мне как храбрый солдат и верный друг. Что, друг мой? – продолжал я, увидев, что эти слова произвели на него сильное впечатление. – Разве это не так? Я говорю правду и хочу, чтобы барон рассчитался с вами. Ступайте с Богом и делайте, что я сказал! Помогайте Ажану и будьте для него тем, чем вы были для меня.

Он произнес несколько грубых ругательств, которыми такие люди стараются скрыть избыток чувства, и, поспорив еще немного, пошел исполнять мои приказания, оставив меня наверху наблюдать в одиночестве, как люди и лошади наперегонки бежали к лесу и мало-помалу вся долина опустела: я остался один среди вечернего сумрака и тишины. Несколько минут я продолжал стоять неподвижно, занятый своими мыслями. Затем, вспомнив, что я был еще более одинок, когда оборванный, без друзей, бродил по улицам Сен-Жана, я обернулся. Похлопав ножнами меча о свои сапоги, чтобы услышать хоть какой-нибудь звук, я прошел по пустому темному двору и с возможно бодрым видом вошел в комнату госпожи Брюль.

Подробно описывать все, что произошло в следующие пять дней, было бы скучно, да и излишне, принимая во внимание, что я пишу свои записки для читателей благородных. Правда, я считаю, что всякая услуга, оказанная больному, заслуживает внимания каждого благородного человека, умеющего ценить заслуги; но благороднее оказывать эти услуги, чем рассказывать о них. Впрочем, одно обстоятельство за эти пять дней было для меня в особенности приятно, и я до сих пор вспоминаю о нем с удовольствием. Это – неожиданная преданность мне Симона Флейкса: он явился и наотрез отказался покинуть меня. При этом юноша обнаружил такие высокие качества, что я охотно простил его лукавство. Находившая на него молчаливость и раздражительность показывали, что ему не удалось еще окончательно побороть своей безумной фантазии; но уже то, что он пришел ко мне в столь опасную минуту и добровольно согласился покинуть мадемуазель, подавало мне надежды на будущее.

Брюль умер утром на другой день после описанных происшествий; к полудню мы с Симоном успели уже похоронить его. Это был человек храбрый и ловкий: ему недоставало только убеждений. Хотя его вдова упала духом и находилась в изнеможения, словно лишилась лучшего мужа в мире, мы все-таки в тот же вечер перешли в свой отдельный лагерь в лесу, где расположились табором, с искренним облегчением покинув этот полуразвалившийся замок, в котором, казалось, провели целую вечность. На новом бивуаке дичи у нас было вдоволь, а погода стояла прекрасная: нам недоставало только присутствия друзей. Здесь мы пробыли целых четыре дня. На утро пятого мы отправились в путь и встретили, как было условлено, остальных членов нашего товарищества у поворота дороги на север. Так началось наше совместное возвращение.

Хотя нам троим и удалось избежать заразы, все же мы решили на первое время соблюдать должную осторожность по отношению к нашим спутникам: мы ехали немного позади, не вступая с ними ни в какие сношения, хотя они и выражали нам знаками свою радость по поводу того, что им удалось встретить нас. Мадемуазель все оборачивалась на меня, из этого я мог заключить, что она перестала сердиться на меня за мое странное поведение, которое, впрочем, ей, вероятно, уже успели объяснить. Я подвигался в наилучшем расположении духа, то строя различные планы на будущее, то перебирая в памяти все, что было уже сделано. Блеск и свежесть утра, красота деревьев, на которых уже кое-где показались молодые листья, поддерживали во мне радостное расположение духа. Отвратительный туман, так угнетавший нас, исчез, раскрывая перед нами всю видимую местность во всем блеске ранней весны. При таком счастливом предзнаменовании всадники, ехавшие впереди, посмеивались и болтали; а где деревья росли не так густо и дорога становилась немного шире, они пробовали рысь своих коней. Доносившиеся до нас шутки и смех подействовали даже на госпожу Брюль: на ее мрачном лице словно показался луч счастья.

Так ехал я, вполне довольный. Вдруг мной овладела усталость, которой не оправдывала незначительность пройденного нами пути. Я пришпорил Сида, но усталость не проходила, даже усиливалась: я уже подумал, не объелся ли за последней закуской. Затем это прошло на минуту; спуск по отвесному холму поглотил все мое внимание. Но через несколько минут, повернувшись в седле, я почувствовал внезапное головокружение и должен был ухватиться за луку седла, чтоб не упасть; в то же время деревья и холмы завертелись вокруг меня. Не успел я придти в себя, как ощутил острую боль в боку. Она так быстро росла, что у меня в мозгу мелькнуло странное предчувствие. Сунув руку под платье, я ощупал ту опухоль, которая служит лучшим и смертельным признаком чумы. Не берусь описать ужаса, овладевшего мной при мысли, что все мои светлые надежды рушились. Довольно сказать, что мир разом потерял для меня всю свою прелесть, солнечные лучи – всю свою теплоту. Зеленеющая красота окружающей природы, только что наполнявшая меня радостью, показалась мне злой насмешкой надо мной – жалким атомом, безвестно исчезающим с лица земли. Да, атом, пылинка, как сейчас помню всю горечь этого сознания! Но вскоре при мысли, что я солдат, ко мне вернулось хладнокровие: мысль прояснилась – я понял, что мне следовало делать.

Глава XIII

Под липами

Преодолев свою первую тревогу, я решил придумать предлог, чтобы бежать от моих спутников, не возбудив опасений, а, напротив, уверив их в полной безопасности. Вероятно, то было чутье животных, заставляющее их уединяться, когда они ранены или больны. К тому же боль была не постоянной, а перемежающейся: она оставляла мне минуты отдыха, когда я был в состоянии ясно и последовательно рассуждать, даже твердо держаться в седле.

В одну из таких минут я стал размышлять о том, куда бы мне скрыться, не причинив вреда другим. Я, естественно, подумал о только что пройденной местности, где стоял тот самый домик в ущелье, в котором мы узнали, что Брюль повернул с дороги. У обитателя этого домика уже была чума, и потому он ее не боялся. Место это было вполне уединенно и находилось неподалеку – я, не торопясь, мог быть там через полчаса. Не медля более, я решил, что, вернувшись туда, прикажу крестьянину не выдавать меня никому, особенно же моим друзьям, если они будут меня искать. Чувствуя, что нужно спешить, пока не возобновилась боль, я натянул поводья и пробормотал какое-то извинение мадам: помнится, я сказал, что уронил перчатку. Дело обошлось, думаю, потому, что она была всецело поглощена своим горем. Она отпустила меня. Прежде чем кто-нибудь мог заметить, я уже отстал ярдов на сто и исчез из виду за поворотом дороги.

Возбуждение от побега поддерживало меня некоторое время, но затем новый приступ боли лишил меня возможности о чем-либо думать. Когда боль снова утихла, я уже чувствовал себя совершенно разбитым, но сознание не покидало меня: я был самым несчастным человеком. Отчаяние наполняло просеки мраком; всюду мне мерещилось кладбище и тому подобное. Сознание ужасного положения почти совсем лишало меня мужества; меня угнетали картины прошлого и планы на будущее; я готов был плакать о погибели всего. А тут еще в минуты крайней слабости в чаще виделся мне облик девушки: она манила меня, я мчался к ней хотя бы для того только, чтобы сказать, что я, с виду такой жалкий и безобразный, люблю ее. Я с трудом удерживался от искушения… Все, что было во мне низкого, себялюбивого, поднялось во всеоружии., И я возмущался при мысли, что должен погибать, тогда как другие нежатся на солнышке, живут и любят! Мне было так тяжело, что я, кажется, не выдержал бы, если бы пришлось ехать дольше или если бы конь мой не был так послушен и ходок.

Вдруг новый приступ заставил меня забыть обо всем; я ничего не видел пред собой и ехал, ухватившись обеими руками за седло. Вскоре лошадь моя сама остановилась: я был у мельницы. Человек, которого мы видели раньше, вышел. У меня едва хватило сил объяснить ему, в чем дело и что мне было нужно, как новый припадок лишил меня сознания, и я упал. У меня сохранилось лишь смутное воспоминание о том, что было дальше и как я очутился в доме, куда меня ввел крестьянин. Он указал мне на ящик в углу, который служил кроватью и показался моим больным глазам чрезвычайно мрачным. Но что-то внутри его было противно мне: несмотря на все старания уложить меня, я отказался и бросился на солому в другом углу комнаты.

– Чем же эта кровать вам не нравится? – проворчал он.

Я с трудом объяснил ему, что дело было не в этом.

– Она достаточно хороша, чтобы умереть на вей, – продолжал он. – Пятеро умерли на ней: моя жена, сын, дочь и другие сын и дочь. Да, пятеро, и все на этой кровати!

Он сидел в углу у очага, ворча что-то про себя и вопросительно посматривая на меня. Со мной опять сделался припадок. Когда я очнулся, в комнате было темно. Человек все сидел на том же месте, но вдруг, услышав какой-то шум, он встал и подошел к окну. Голос, показавшийся мне знакомым, спрашивал его, не видел ли он меня. Я слышал, как мой хозяин уверял кого-то, что не знает меня вовсе. По звуку удаляющихся копыт и замирающих вдали голосов я догадался, что был покинут. Тут внезапно в мою душу закралось недоверие к крестьянину, на участие которого я так рассчитывал. Эта мысль так сильно подействовала на мой болезненный мозг, что я на минуту точно остолбенел. Навернувшиеся было на глаза слезы застыли на ресницах. Начавшееся головокружение, заставившее меня ухватиться за солому, на которой я лежал, прошло. Было ли все это следствием больного воображения, или мрачный вид этого человека и упорные взгляды, которые он бросал на меня украдкой, внушили мне это подозрение – не знаю. Возможно, что мрачная обстановка комнаты и его грубые слова так подействовали на меня; а, пожалуй, его тайные мысли отражались в его плутовских глазах. Впоследствии оказалось, что пока я лежал, он обобрал меня; но, быть может, он сделал это, будучи уверен, что я умру. Знаю только, что мой страх скоро рассеялся.

Едва крестьянин успел усесться, а я немного привел в порядок свои мысли, как новый шум заставил хозяина вскочить. Насупившись и ворча, бросился он к окну. Но дверь с шумом распахнулась, и Симон Флейкс появился на пороге.

Вместе с ним ворвалось в комнату столько жизни и света, что я вмиг забыл весь ужас моего положения, но вместе с тем потерял остаток мужества.

При виде друга, так недавно еще покинутого, слезы градом полились, и я, как ребенок, потянулся к нему и назвал его по имени. Я думаю, что признаки чумы были так ясны, что всякий, видя меня, мог догадаться.

Симон стоял как громом пораженный, вытаращив глаза на меня. Вдруг чья-то рука отстранила его, и бледная тонкая фигурка в капоре заслонила от меня солнце. То была мадемуазель.

Ее появление привело меня, слава Богу, в сознание: не то я опозорился бы на всю жизнь. Я закричал, чтоб ее увели, что у меня чума, что она умрет, и велел хозяину затворить дверь. Страх за нее вернул мне силы: я вскочил с постели полуодетый и хотел бежать, чтоб спрятаться от нее, все крича, чтоб увели ее; но новый припадок лишил меня сознания, и я упал. Я ничего не сознавал, пока кто-то не подал мне воды; я жадно напился и пришел в себя. Я увидел, что дом был полон людей, и с радостью заметил, что девушки среди них не было. Я хотел приказать Мэньяну также уйти: на его лице я также прочел ужас. Но у меня не хватило сил говорить.