Большая операция

Глава 5

БОЛЬШАЯ ОПЕРАЦИЯ

На таинственной и прекрасной планете было только тридцать семь нуждающихся в лечении пациентов. Они сильно отличались по размерам и степени запущенности болезни. Естественно, что лечение следовало начинать с того, кто чувствовал себя хуже всех, хотя он и был самым крупным из них – настолько крупным, что на суборбитальной скорости шесть с лишним тысяч миль в час уходило больше девяти минут, чтобы добраться от одного его бока до другого.

– Это большая проблема, – серьезно сказал Конвей, – и даже с высоты она не выглядит меньше. Не становится она меньше и из-за недостатка квалифицированной помощи.

Голос патолога Мэрчисон, которая находилась вместе с Конвеем в крохотном наблюдательном блистере[5] разведкорабля, звучал холодно:

– Я изучала все материалы по Драмбо задолго до прибытия сюда и вот уже в течение двух месяцев моего пребывания на планете, – как бы защищаясь ответила она, – но я согласна, что, только увидев существо целиком собственными глазами, действительно начинаешь осознавать его масштабы. Что же касается недостатка помощи, вы должны понимать, доктор, мы не можем лишить Госпиталь всего персонала и оборудования, даже если ваш пациент достигает размеров субконтинента, – существуют тысячи более мелких и гораздо легче излечимых пациентов не менее нуждающихся в ней.

А если ты имеешь в виду меня, именно моё пребывание на этой планете, – добавила она сердито, – то я прилетела сразу же, как только мой шеф решил, что я действительно тебе нужна в качестве патолога.

– В течение шести месяцев я твердил Торннастору, что мне здесь нужен лучший патолог, – мягко сказал Конвей. Мэрчисон была прекрасна в гневе, но еще лучше она выглядела в хорошем настроении. – Я думал, что в Госпитале все знают, зачем ты мне нужна на самом деле, и это одна из причин, почему ты находишься в этом тесном блистере, разглядывая ландшафт, который мы оба видели на пленке не один раз, и споришь в то время, когда можно получить удовольствие от внеслужебных отношений…

– Говорит пилот, – раздался из динамика дребезжащий голос. – Мы сейчас идем по нисходящей траектории и теряем высоту, приземлимся в пяти милях от терминатора. Реакцию светочувствительных растений на восход стоит посмотреть.

– Спасибо, – поблагодарил Конвей и обратился к Мэрчисон: – Вообще-то я не собирался все время глазеть в окно.

– Зато я собиралась, – ответила она, уперев сжатый кулак в его челюсть. – На тебя я могу насмотреться в любое время.

Неожиданно она указала вниз рукой и воскликнула:

– Смотри, кто-то рисует на твоем пациенте желтые треугольники!

Конвей рассмеялся.

– Я забыл, что ты пока не в курсе наших проблем по контакту. Большинство приповерхностных растений сверхчувствительны, и некоторые считают, что они служат существу чем-то вроде глаз. Мы направляем с орбиты яркий луч на темные или сумеречные районы и, быстро перемещая его на поверхности, рисуем геометрические и другие фигуры. Что-то вроде видеографики на дисплее. Правда, ответной реакции до сих пор мы не замечали.

Вероятно, существо не может ответить, даже если бы и захотело, так как глаза – это сенсорный орган, а не передатчик. В конце концов, мы тоже не умеем разговаривать глазами.

– Говори от первого лица, – поправила она.

– Серьезно, – продолжал Конвей, – я начинаю задумываться, а что, если гигантское создание само по себе высокоразумно?..

Вскоре после этого они опустились на поверхность и осторожно ступили на пружинистую „землю“. С каждым шагом они приминали по несколько глазных растений. От мысли, что у пациента были миллионы таких „глаз“, не становилось легче, и они переживали, что невольно причиняют ему вред.

Когда они отошли от корабля ярдов на пятьдесят, она спросила:

– Если эти растения действительно являются глазами, а это естественное предположение, поскольку они чувствительны к свету, то почему их так много в районах, где опасность угрожает очень редко? Периферийное зрение для слежения за околоротовыми районами было бы гораздо более полезным.

Конвей кивнул. Они осторожно опустились на землю между растениями, их длинные тени наполнились желтизной плотно свернувшихся листьев. Он отметил, что их следы, протянувшиеся от входного люка корабля, тоже ярко-желтого цвета, и провел руками над растениями, частично их затеняя.

Листья, находившиеся в полутени или хотя бы чуть-чуть поврежденные, реагировали точно так же, как и полностью лишенные света. Они туго сворачивались, демонстрируя свою обратную ярко-желтую сторону.

– Корни очень тонкие и уходят в бесконечность, – сказал Конвей, бережно разгребая мнимую землю пальцами, чтобы показать белесые корешки, которые, прежде чем исчезнуть из виду, сужались до толщины струны. – Даже при помощи шахтного оборудования и во время исследований с землеройками нам так и не удалось отыскать их конец. Ты узнала что-нибудь новое от тех, кто работает внутри?

Он присыпал обнаженный корень, продолжая слегка прижимать ладони к рыхлой почве.

– Не слишком много, – ответила она, наблюдая за Конвеем. – Точно так же, как свет и темнота заставляют листья сворачиваться и разворачиваться, внутри этих растений под воздействием освещения возникают электрохимические изменения в их жизненных соках. В них содержится так много минеральных солей, что они являются очень хорошим проводником. Возникающие в результате этих изменений электрические импульсы очень быстро проходят от растения до окончания корня. Эй, милый, что ты там делаешь, щупаешь его пульс?

Конвей молча покачал головой, и она продолжила:

– Глазные растения равномерно распределены по всей поверхности пациента, включая те районы, где находятся густые заросли растений, обновляющих воздух и уничтожающих отходы, так что раздражение, полученное в любом месте наружного покрова поверхности, очень быстро – а практически мгновенно – передается в центральную нервную систему через богатый минералами сок. Но что меня беспокоит, так это возможные причины, по которым существо вырастило себе глаз в несколько сот миль в поперечнике.

– Закрой глаза, – улыбаясь сказал Конвей. – Я буду до тебя дотрагиваться, а ты постарайся как можно точнее описать, в каком месте я это делаю.

– Ты слишком долго находился в компании мужчин и инопланетян… – начала было она, но осеклась, и лицо ее приняло задумчивый вид.

Конвей начал с того, что легко прикоснулся к ее лицу, затем дотронулся тремя пальцами до верхней части плеча и продолжил в том же духе.

– Левая щека, примерно в дюйме от уголка рта, – комментировала она. – Теперь ты положил руку на мое плечо. Кажется, ты нарисовал Х на бицепсе левой руки. А теперь ты прикоснулся пальцем, двумя… может быть, тремя к моей шее… там, где как раз кончаются волосы… Слушай, а тебе это нравится? Мне – да!

Конвей рассмеялся.

– Мне бы это понравилось, если бы только не мысль, что за нами наблюдает лейтенант Харрисон, и фонарь пилотской кабины уже запотел от его учащенного горячего дыхания. Ну, а если серьезно, то ты видишь, к чему я клоню, – глазные растения не имеют никакого отношения к зрению существа. Это аналог нервных окончаний, реагирующих на давление, боль или температуру.

Она открыла глаза и кивнула.

– Хорошая теория, но ты почему-то ей не рад.

– Не рад, – грустно согласился Конвей, – и именно поэтому я хотел бы, чтобы ты не оставила от нее камня на камне. Понимаешь, весь успех этой операции зависит от того, сумеем ли мы вступить в контакт с теми, кто производит управляемый мыслью инструмент. До сих пор я предполагал, что эти существа будут сравнимы с нами по размерам, даже если их физиологическая классификация окажется совершенно чужой, и что у них обычный набор чувств – зрение, слух, вкус, обоняние и осязание. Я рассчитывал, что до них можно добраться по любому из туннелей. Но сегодня все свидетельствует в пользу существования единственной разумной формы жизни – гигантских образований, которые, насколько мы знаем, от природы глухи, немы и слепы. Проблема общения, даже ее простейшие аспекты, заключаются в том…

Он прервал свою речь, сосредоточив все внимание на все еще прижатой к поверхности ладони, затем скомандовал:

– Бегом к кораблю!

Теперь по пути обратно их уже меньше заботили растения, на которые они наступали. Когда за их спинами захлопнулся люк, из динамика пророкотал голос Харрисона:

– Мы ждем гостей?

– Да, но до их прихода есть еще несколько минут, – задыхаясь, ответил Конвей. – Сколько понадобится времени, чтобы отсюда улететь, и можем ли мы посмотреть на прибытие инструментов через что-то большее, чем вентиляционное отверстие?

– Для аварийного подъема требуется две минуты, – доложил пилот, – а если вы перейдете в кабину управления, то сможете использовать сканеры для обследования наружных повреждений.

– Доктор, но чем вы там занимались? – снова заговорил Харрисон, когда они забрались в пилотскую кабину. – Я хочу сказать, что, исходя из собственного опыта, передняя часть бицепса никогда не считалась эрогенной зоной.

Конвей не ответил, и пилот вопросительно посмотрел на Мэрчисон.

– Он проводил эксперимент, – спокойно объяснила она, – доказывающий, что я не могу видеть с помощью нервных окончаний в верхней части моей руки. А когда нас прервали, он как раз доказывал, что на задней стороне моей шеи нету глаз.

– Задай глупый вопрос и… – начал Харрисон.

– Вот они, – прервал его Конвей.

„Они“ были тремя металлическими дисками, которые, казалось, мигали, то исчезая, то появляясь на том участке земли, куда падала длинная утренняя тень разведкорабля. Харрисон увеличил изображение на экранах сканеров, которые показали, что объекты вовсе не исчезают и не появляются, а ритмично превращаются то в крохотные металлические капли нескольких дюймов в поперечнике, то в циркулярные пилы, способные резать почву.

Считанные секунды диски полежали на боку среди затененных глазных растений, а затем неожиданно превратились в неглубокие опрокинутые чаши.

Изменение формы произошло настолько быстро, что они подскочили на несколько ярдов вверх и приземлились футах в двадцати от первоначального места. Процесс повторялся каждые несколько секунд, при этом один диск быстро запрыгал к дальнему концу тени, второй двигался зигзагообразно, определяя ее ширину, а третий направился прямиком к кораблю.

– Никогда раньше не видел, чтобы они вели себя подобным образом, – сказал лейтенант.

– Мы вызвали у существа не сильный, но продолжительный зуд, – сказал Конвей, – и они пришли почесать это место. Мы можем остаться еще на несколько минут?

Харрисон кивнул, но предупредил:

– Только не забудьте, что после того, как вы передумаете, мы будем оставаться неподвижными еще две минуты.

Третий диск продолжал приближаться к кораблю пятиярдовыми прыжками.

Конвей никогда раньше не видел, чтобы инструменты демонстрировали такую мобильность и координацию, хотя и знал, что они способны принять любую форму, задуманную оператором, сложность и скорость изменения которой зависели исключительно от скорости и четкости мысли управляющего мозга.

– Доктор, тут вот лейтенант Харрисон кое-что подметил, – неожиданно сообщила Мэрчисон. – В ранних докладах говорится, что инструменты обычно подкапывали приземлившиеся корабли предположительно для того, чтобы так сказать, на досуге их можно было бы осмотреть поближе. В те времена они пытались подкопать тень объекта, используя для определения его размеров и местоположения глазные растения. Теперь же, используя вашу собственную аналогию, они, похоже, научились отличать место, где зудит, от предмета, который этот зуд вызывает.

По корпусу корабля раскатился громкий металлический звон, сигнализирующий о прибытии первого инструмента. Тут же два остальных развернулись и последовали за первым. Один за другим они высоко подпрыгнули в воздух – даже выше пилотской кабины – и обрушились на корабль. Сканеры показали, как они ударились, растеклись, словно тонкие металлические блины вокруг выступов корпуса, и, какое-то время повисев так, упали вниз. Через мгновение все трое стали биться и цепляться за корабль с разных сторон. Но вскоре прекратили липнуть к кораблю – теперь перед самым ударом у них вырастала острая игла, которая оставляла на обшивке глубокие блестящие царапины.

– Должно быть, они слепые, – возбужденно заявил Конвей. – Видимо, для существа инструменты служат дополнением к чувству осязания, используемым для уточнения информации, полученной от растений. Они чувствуют размер, форму и состав предмета.

– Прежде чем они обнаружили, что внутри корабля имеются мягкие предметы в нашем лице, – твердым тоном сказал Харрисон, – предлагаю осуществить тактическое отступление, то есть убраться отсюда к чертовой матери.

Конвей согласно кивнул.

Пока Харрисон наигрывал беззвучные мелодии на клавишах панели управления, он объяснил, что инструменты подчиняются человеческому разуму на расстоянии до двадцати футов, дальше ими начинали управлять их хозяева.

Он сказал Мэрчисон, чтобы как только диски окажутся в пределах этой досягаемости, она думала о тупых предметах – о чем угодно, что не имеет колющих и режущих частей…

– Нет, подожди! – воскликнул он, когда его осенила более удачная мысль. – Думай о широком и плоском, о чем-то вроде летающего крыла с вертикальным выступом для стабилизации и управления. Удерживай форму так, чтобы, планируя, они падали как можно дальше от корабля. Если повезет, им потребуется три или четыре прыжка, чтобы вернуться обратно.

Их первая попытка не увенчалась успехом, хотя предмет, который в конце концов ударил по обшивке, был слишком тупым и бесформенным, чтобы причинить серьезный вред кораблю. Но они изо всех сил сконцентрировались на следующем и придали ему вид треугольника толщиной в долю дюйма с широким плавником посередине. Мэрчисон удерживала общую форму, в то время как Конвей придумал вертикальные и горизонтальные стабилизаторы. Плод их фантазии исполнил „горку“ прямо перед иллюминатором прямого обзора, отвернул от корабля и стал ровно планировать.

После пересечения границы влияния людей, слегка подныривая и рыская, он продолжил оказавшийся достаточно долгим полет, а затем, скосив небольшой участок растений, коснулся земли.

– Доктор, я готова вас расцеловать… – начала было Мэрчисон.

– Доктор, – сухо прервал ее Харрисон, – я знаю, что вы любите поиграть с девушками и авиамоделями, но через двадцать секунд старт. Ремни!

– Он не менял форму до самого конца, – сказал Конвей, почему-то начиная беспокоиться. – Может быть, он у нас учился, вероятно – даже экспериментировал?

Он замолчал. Инструмент расплавился, превратился в опрокинутую чашку и подпрыгнул высоко в воздух. Начав падать вниз, он принял дельтовидную форму, по пути набирая скорость. Затем в нескольких футах от поверхности он выровнялся и понесся прямо к ним. Передние края его крыльев стали острыми, как бритва. Два его сотоварища тоже приняли форму дельтапланов и со свистом рассекали воздух с другой стороны корабля.

– Ремни!

Они попадали в противоперегрузочные кресла как раз в тот момент, когда три планирующих устройства ударили по обшивке. Случайно или намеренно они срубили две наружные видеокамеры. Та, что еще работала, показала глубокий трехфутовый надрез в тонкой обшивке с торчащим из него дельтапланом. Инструмент стал изменять форму, расширяя и продлевая пробоину. Возможно, оно было и к лучшему, что они не видели, чем заняты двое других.

Сквозь дыру в обшивке Конвей мог видеть ярко окрашенные трубопроводы и обрывки кабелей. Последний экран погас, и стартовая перегрузка глубоко вдавила его в кресло.

– Доктор, проверьте кормовой отсек на предмет безбилетников, – хрипло попросил Харрисон, когда начальное ускорение стало уменьшаться. – Если кого-нибудь найдете, придумайте для них безопасную форму – что-нибудь такое, что не будет грызть электропроводку. Быстрее!

Конвей не мог оценить всю степень причиненных повреждений, он только видел, что на панели мигает необычно много красных лампочек. Напряженные пальцы пилота мягко касались клавиш, кнопок и тумблеров, и казалось, что хриплый голос принадлежит совершенно другому человеку.

– Кормовая видеокамера, – ободряюще сообщил Конвей, – показывает, что все три устройства гонятся за нашей тенью.

На какое-то время воцарилась тишина, нарушаемая лишь нестройным свистом воздуха в пробитой обшивке и неубранных опорах сканеров.

Поверхность под ними, покачиваясь, убегала назад, и движение корабля вызвало у Конвея чувство, что они двигаются скорее сквозь воду, а не летят по воздуху. Их задачей было удержаться на высоте при очень небольшой скорости, потому что при быстром полете поврежденные части обшивки могли отвалиться, перегреться от атмосферного трения или создать такое сопротивление, что корабль вообще бы не сдвинулся с места. Для судна с классификацией „сверхзвуковой глайдер для полетов в атмосфере“ их теперешняя маленькая скорость была чем-то неимоверным. Должно быть, Харрисон держался за небо собственными когтями.

Конвей попытался забыть о проблемах лейтенанта, рассуждая вслух о своих собственных.

– Думаю, это окончательно подтверждает, что гигантские формации являются разумными пользователями инструментов, – сказал он. – Высокий уровень подвижности и приспосабливаемости, продемонстрированный устройствами, позволяет сделать вполне очевидные выводы. Должно быть, ими управляет рассеянное и не очень сильное биополе, поддерживаемое и передаваемое корневой системой. Оно простирается лишь на очень небольшое расстояние от поверхности и такое слабое, что излучение мозга среднего землянина, или инопланетянина, на определенном расстоянии сильнее его.

Если бы хозяева инструментов были сравнимы с нами по размерам и умственным способностям, – продолжал он, стараясь не смотреть в сторону накренившегося внизу ландшафта, – то для того, чтобы осуществить контроль над инструментами, им пришлось бы двигаться под поверхностью с той же скоростью, с какой устройства летели над ней. Однако, чтобы с такой скоростью рыть туннели, необходимы герметичные самодвижущиеся бронированные средства передвижения. Но это не объясняет, почему они игнорируют все наши попытки установить широкий контакт с помощью дистанционно управляемых устройств и только и делают, что разбирают устройства связи на составные части…

– Если мысленное влияние рассредоточено по всему телу, – перебила Мэрчисон, – то значит ли это, что и мозг существа тоже рассредоточен? А если мозг у него локализован, то где он находится?

– Мне больше по душе идея центральной нервной системы, – ответил Конвей, – которая расположена в безопасном, естественно защищенном месте вероятно, ближе к нижней части существа, там, где достаточно минеральных веществ, а возможно, и в естественной скальной выемке под поверхностью планеты. Глазные растения и подобные им внутренние корневые системы, проанализированные вами, с приближением к поверхности становятся все сложнее и разветвленнее, а это означает, что сеть, чувствительная к давлению, дополняется электропроводящими растениями, которые вызывают мышечные сокращения, и другими видами растительности, назначение которых нам по-прежнему неясно. Конечно же, его нервная система в большей степени основана на растениях, но высокое содержание минеральных веществ в корнях означает, что с помощью электрохимических реакций, возникающих в любом нервном окончании, все импульсы будут переданы очень быстро, поэтому мозг у него скорее всего один, а вот расположен он может быть где угодно.

Она покачала головой.

– Думаю, существу размером с субконтинент, у которого нет скелета или костной структуры, формирующей защитные органы, и чье тело по сравнению с занимаемой им площадью напоминает тонкий коврик, необходим более чем один мозг – по крайней мере должен быть один центральный мозг и несколько вспомогательных. Но что меня действительно волнует, так это то, как мы будем действовать, если мозг в опасной близости к операционному полю.

– Мы не можем сделать только одно, – мрачно ответил Конвей, – это отложить операцию. Твои доклады говорят об этом яснее ясного.

С момента прибытия на Драмбо Мэрчисон не теряла времени даром, и теперь на основе анализов тысяч образцов, взятых буровыми устройствами, землеройками и медиками-исследователями из всех районов со всех уровней необъятного тела, представляла себе точную, если не абсолютно детальную, картину физического состояния пациента на сегодняшний день.

Они уже знали, что гигантское существо по своему метаболизму было ближе к растениям, нежели к животным. Но именно растения, составляющие нервную систему пациента, с их разветвленной корневой сетью больше всего пострадали от радиоактивных осадков, позволив поверхностному заражению проникнуть глубоко в тело. Это убило множество видов флоры и вызвало смерть тысяч обитавших внутри тела животных, чьим назначением было контролировать рост различных типов специализированных растений.

Внутри существа жили два различных вида животных, и они очень серьезно относились к своим обязанностям. Большеголовые рыбы-фермеры отвечали за возделывание и защиту полезной растительности и уничтожали все её другие виды – для такого большого существа, как „ковер“, равновесие процессов метаболизма было удивительно хрупким. Второй вид, который был чем-то вроде лейкоцитов, помогал рыбам-фермерам контролировать фауну, а также лечил и охранял самих рыб. Кроме того, у второго вида была дурная привычка поедать (или, говоря другими словами, поглощать) умерших особей как себе подобных, так и рыб. Поэтому небольшое количество радиоактивных веществ, выделенное корнями поверхностных растений, могло вызвать смерть огромного числа „лейкоцитов“ в соответствующей прогрессии.